Вспомню тебя однажды

— Мам, а это кто? — дочь протягивает женщине черно-белую фотографию, указывая на светловолосую девушку, что рядом с самой Леной стоит. Та улыбается тут же, не в силах скрыть тепло, что где-то внутри рождает это знакомое лицо. Голову чуть набок склоняет, книгу в сторону откладывая, берет фотографию в руки: — А, а это Светлана Геннадьевна моя любимая! — поглаживает края фотографии. Воспоминания осторожно касаются длинными пальцами её волос, проникая в голову. — А, это с которой твой брат?.. — Да-да, она самая… Почему-то напоминание об этом пробуждает давно позабытое чувство зависти и лёгкого раздражения. С братом, да. Дочери, конечно же, ничего про то, какие это чувства вызывает, она не скажет. Улыбается, наблюдая, как девушка перебирает фотографии, почти на каждой из которых — одно и то же лицо. Сглатывает нервно, когда понимает, что за карточку она вытянула следующей. На ней аккуратными карандашными штрихами выведен плавный овал лица, острые скулы, аккуратные мягкие завитки светлых волос и субтильные плечи. Губы, конечно же, растянуты в улыбке — как на фотографиях. Кто это дочь угадывает тут же, говорит без сомнений: — Ты её ещё и рисовала! Ты же? Она краснеет капельку, смущённо отводит взгляд и улыбается. Забыла уж совсем. — Да, конечно, я, кто же ещё… Да… Было время. Я и не помню уже… Но на рисунке каждая черта, каждая деталь отображена. И всё это, в юности на подкорке записанное, сейчас лезет наружу, вылезает из самых потаенных уголков сознания. Дочь, улыбаясь, восхищается всем этим невероятно. Перебирает фотографии, каждую секунду новый вопрос задает, не может не улыбаться. В глазах маленькие искорки зажигаются. В конце концов таки желает спокойной ночи и уходит, оставляя Лену в одиночестве. И она, погасив свет и укрывшись одеялом с головой, вспоминает, как это было. Тогда, когда-то давно, так, что почти и неправдой уже кажется. *** — Леночка! — Светлана Геннадьевна улыбается ослепительно совершенно, когда девушку на пороге видит. Кивает торопливо: — Садись, садись, мы сейчас тут полчасика закончим и всё! — Да я в коридоре лучше… — Глупости! Садись уже! И Лена слушается, опускается на стул у учительского стола. Девочка лет тринадцати сидит к ней спиной, усердно по нотам читает, пальцами клавиши перебирает, разве что язык от старания не высовывает. Напоминает Лене её саму лет шесть назад, когда, только-только познакомившись со своей новой молоденькой учительницей, старалась всё сделать, чтобы ей понравится. Улыбается — знает теперь, что старания все не зря были, что Светлана Геннадьевна теперь Света просто, что и она сама — Леночка, которую в этом знакомом до боли кабинете всегда рады видеть. Она ждёт терпеливо, вспоминая собственные уроки и чаепития, что они устраивали прямо здесь после занятий, засиживаясь порой до глубокой ночи. Жалеет вдруг, что камеру с собой не взяла, потому что Светины руки, опускающиеся на клавиатуру, чтобы что-то показать девочке, выглядят до чёртиков притягательно. Эта мысль так затягивает её, что она удивлённо вздрагивает и вырывается, наконец, из задумчивости, лишь услышав звонкий голосок: — До свидания, Светлана Геннадьевна! — До свидания, до свидания, Наташ. Увидимся во вторник. — Хорошо! — девочка захлопывает дверь, наконец оставляя их наедине. — Способная девочка. Тебя мне напоминает. — Света разворачивается, крышку пианино прикрывает и выдыхает, понимая, что рабочий день наконец закончен. Сваливается на стул, ловя взгляд искристых и глубоких, словно океан, синих глаз. — Да ладно? — Ага. И старательная очень. Далеко пойдёт. — Ну, я рада. Ты — лучший учитель, к которому она могла попасть. — Ой, да брось уж льстить! — И ничего я не… Я правду вообще-то говорю, а вы, Светлана Геннадьевна… — Лена возмущённо надувает губы. — Ну что ты всё… Спасибо. Правда так считаешь? — Безусловно. Неужели сомневаешься? — Да разве могу в тебе… Спасибо, милая. Ты чего заходила-то? Или просто? — улыбается искренне, накрывая чужую руку своими горячими пальцами. Лена улыбается в ответ заговорщески, наконец переходя к тому, зачем пришла: — А приходите, Светлана Геннадьевна, сегодня ко мне! Пофоткаю вас красиво… — улыбается и смотрит с надеждой, выбивающей любые слова, которые могут «нет» означать. И Света знает уже, что не откажется ни за что. Она, конечно же, приходит. А как не прийти — встречается ведь она с братом Лены, встречается. И верна ему вроде как остаётся — да только в груди щемит что-то, словно изменяет. Изменяет, когда в очередной раз в другую комнату с его сестрой уходит да для фотографий ей всяко разно позирует. Леночка её снимает старательно, не жалеет плёнки. Она гордится своим фотоаппаратом — редкость, вообще-то, не у всякого есть. А у неё вот есть. И Света почему-то в его объективе появляется чаще, чем кто-либо или что-либо ещё. Смеётся много, улыбается ослепительно совершенно. Так, как с братом этой девятнадцатилетней девчонки никогда не смеялась. Да и не улыбалась она ему никогда вот так — с невероятной нежностью, щемящей где-то под рёбрами, с чувством, которое теплом разливается внутри, заставляя уголки губ ползти вверх. Изменяет, когда на Ленино шутливое прозвище «миледи», данное ею Свете за «Прекрасные голубые глаза и невероятное ковар-р-рство», вспыхивает, смеётся, в глаза синие заглядывает и почему-то пытается каждый раз вспомнить, как же дышать, чёрт возьми. И на Митино неловкое «Она моя леди вообще-то, Лена!» внимания не обращает совсем, и от его слов сердце в таком бешенном ритме не заходится отчего-то. Изменяет, когда за ней на балкон убегает и закрывается там, порою ночи на пролёт шепчясь и сжимая девушку в объятиях. И они даже целуются иногда, смеясь тихонько. Конечно, как подруги. Конечно же, просто чтобы Лена опыт получила. Ни одного парня ведь не было ещё. И это всё, конечно, несерьёзно, в шутку. Она ведь учительница, и ей уже целых двадцать пять, и она, может быть, замуж скоро выйдет. А Леночке девятнадцать, она на третьем курсе лучшего химического ВУЗа, и все прочат ей карьеру в криминалистике. Да и они, в конце концов, обе девушки. Какое уж там… Бред, конечно, кто ж всерьёз с человеком своего пола целуется. Но в груди всё равно так сладко тянет, когда Лена невзначай в шею ей выдыхает, опаляя нежную кожу. И её хочется в себя вжать намертво, так, чтобы через тонкую кожу просочилась, оказалась внутри, по венам растеклась теплом невероятным. Проросла в грудной клетке побегами плюща и хрупкими маленькими цветами, пыльцой лёгкие наполнила. Может быть, даже задыхаться заставила, потому что Света и так задыхается, когда к её оголенному плечу тонкие, музыкальные, конечно же, пальцы притрагиваются. Они холодные всегда, в противовес Светиным горячим, обжигающим бледную кожу щёк девушки всякий раз, как возможность такая появляется. Она — большие подсолнухи, жарким летом ярко горящие лепестками в поле, Лена же — ранняя сирень весной, только расцветающая, с едва-едва раскрывшимися бутончиками. Нежная такая, что любоваться ей хочется постоянно. Она молодостью пышет, обещает яркими фиолетовыми и розовыми лепестками каждую ветку усыпать. Света сирень любит. Любит с тех самых пор, как Лена в пятнадцать лет её в первый раз на урок притащила, вручила гордо, но чуть смущаясь, и проговорила негромко что-то о невероятной красоте. Было это всего-то несчастных четыре года назад, но будто целая жизнь прошла. Лена сирень дарить не перестала — исправно приносила букеты каждую весну, лукаво улыбаясь. Знала — это Свете дороже любых роз, которые брат ей дарит. Она всякий раз фыркала и глаза закатывала, завидев очередной букет, преодолевая желания крикнуть ему прямо в лицо: «Да не любит она розы, пойми ж ты наконец!». Сдерживалась, зная, что единственная всё-таки может подобрать букет так, чтобы Света улыбалась и радовалась по-детски искренне, тут же заключая в объятия. Да, прошла будто целая вечность. И Лена из девочки с подростковыми прыщиками, что взгляд Светы дольше минуты выдержать не могла, превратилась в девушку, гордо держащую осанку, в ту, которая сама глазками стреляла, ухмылялась нагло и предлагала Свете в гляделки поиграть. И, конечно, выигрывала всегда. Ведь уже Света себя подростком чувствовала, вдруг осознав, что что-то неправильное в груди от одного взгляда этих широко распахнутых синих глаз рождается. И как жить с этим Света понимала с трудом. И потому не противилась тому, что само каким-то неведомым образом выходило. Не противилась объятиями, поцелуям шутливым и флирту, что так легко соскальзывал с губ юной и безбашенной девушки. И потому в этот вечер тоже сумасшествию их общему поддаётся, когда она по молчаливой договорённости снова остаётся на ночь. И спит, конечно, в кровати у Лены, ведь разве правильно это — с парнем спать, когда и предложения ещё не было? И хорошо, конечно, что не было. Ведь Света знает уже, что согласиться не сможет. Совесть не позволит. И она знает, чёрт возьми, что то, что они делают, неправильно и иррационально. К чему это всё вообще может привести? Обе же знают, что ни к чему. Но за плечи друг друга хватаются крепко, не готовые прямо сейчас всё отпустить, да целуются самозабвенно, крепче друг к другу под общим одеялом прижимаясь. Лена поднимается ночью, включая прикроватную лампу, и долго роется в старых фотографиях, чтобы отыскать ту самую, одну единственную, которую, к счастью, дочь увидеть не успела. Ту, на которой они целуются. И чёрт знает, как у них получилось это снять.