Под литрами спиртного и всеобъемлющей любовью

Дейв сидит, развалившись на барной стойке, и отхлёбывает из своего стакана. Потом вспоминает, что стакан, вообще-то, уже минут 10, как пустой, что странно, ибо он уверен, что чувствовал привкус алкоголя на языке после каждого глотка. Он стучит по деревянной столешнице, привлекая внимание бармена. Поднимает указательный палец, мол, «ещё один». Ему послушно наливают, несмотря на его состояние. Такова политика заведения: никаких отказов. Дейв получает стакан с чем-то сладким и терпким и впервые задумывается, а сколько он вообще выпил. Он помнит дайкири, что-то крепкое–он не уверен, виски это был или коньяк; бокал вина, непонятный горящий шот… не так уж много. Но точно было что-то ещё, потому что пустой стакан, из которого он энное количество времени отпивал, точно не от шота. Да и состояние у него куда более пьяное, чем должно быть. Но Дейв не жалуется. Дейв в целом чувствует себя замечательно. Единственно, что его печалит, так это исчезнувший в неизвестном направлении Кавински, который его сюда притащил. Он даже не уверен, как давно его нет. Дейв помнит как уходил куда-то, просил последить за стаканом. Потом вернулся, а Винса уже не было. А может его вовсе не было… да не, точно был. С кем-то же он разговаривал, пока вливал в себя один напиток за другим. Но это ладно. Это не важно, с этим комиссар разберётся, если возникнет необходимость. Сейчас у него проблемы поважнее. Во первых, у него закончился напиток. Во вторых, его внезапно, волной, снегом на голову кроет приступ вселенской любви ко всему вокруг. Дейв хихикает и хихикает и хихикает и растекается по барной стойке, чуть не роняя стакан. Он смотрит на руки, ведёт ими в воздухе и по столу, и они делают странное и красивое «вжум», оставляя за собой слабый след. Тело заливает нега и он чувствует себя одним большим розовым суфле, политым малиновым сиропом. Он до жути, прямо тут, прямо сейчас, хочет кого-то обнять, прижать к себе и говорит нежности, и может даже гладить по голове. Возможно даже поцеловать. Поэтому он собирается во что-то более-менее целое и похожее на человека и, пошатываясь, выползает со своего алкогольного поста. Бармен, кажется, выдыхает с облегчением. Он бредёт сквозь толпу таких же пьяных, а может и не только, шатких фигур и старается не прилипнуть к первому же встречному. Все эти первые-вторые-третьи встречные мерцают яркими красками в свете прожекторов, размываются и заполняют всё вокруг, а Дейв чувствует, как в этом котле из силуэтов начинает таять. Буквально, он чувствует, как ноги размазываются по полу. Тут в самом деле слишком жарко. Это странно, так не должно быть от какого-то там алкоголя. Даже если его в крови больше чем нужно. Волнует ли это комиссара? Неа. У него всё еще не выполнен план по проявлению любви. Поэтому он продолжает идти и идти. Пока не утыкается в знакомую белую дутую куртку. К мешанине клубных ароматов мешаются знакомые запахи парфюма, дорогого алкоголя, сигар и совсем слабый–машинного масла. –О. Вот ты где. А я думал ты решил без меня слинять. Бархатный голос заползает в уши сквозь долбящую электронщину, обволакивает и окутывает, подобно мягкому одеялу. Кавински. Кавински, который смотрит на него с улыбкой, но не с той, с которой он смотрит на других. В этой–особенной улыбке для особенных людей–чуть меньше нахальства и куда больше нежности. –Ты. Дейв в ответ на эту прекрасную улыбку и мягкий тон и этот взгляд хотел было выкатить предъяву. Но не стал. Не стал, потому что он слишком счастлив, до бабочек в животе, до слёз, почти до боли, до тошноты. Он щурится и приближается, пытаясь собрать чужое разъезжающееся лицо. Хоть в этом нет необходимости, оно в его голове на подкорке вдолблено. –Какого чёрта ты такой красивый. Не вопрос, почти утверждение. Винс на такое вот заявление смеётся, низко, почти урчаще, и Дейв чувствует, как у него коленки подкашиваются. Чувствует как становится одним целым с эйфорией всех людей в помещении, как сердце и сознание превращаются в кашу и он чувствует слишком-слишком-слишком дохера, чтобы стоять ровно. Поэтому он не стоит–картинка проплывает куда-то вверх слишком быстро, чтобы что-то понять, –и падает, утыкаясь носом в белую куртку. Он знает, что если его отпустят, он упадёт. Но также он знает, что его ни за что не отпустят. Он хочет сказать что-то остроумное, что-то вроде «вы настолько красивы, что я не могу устоять», но получается только: –Тснгшбтлен. А Винс обнимает его, ласково, по медвежьи, и Лололошка оплетается вокруг своими конечностями, длинными и неуправляемыми, как виноградная лоза. И чувствует себя хорошо и тепло. До тех пор, пока это «хорошо» не льётся через край. Этого «хорошо» много настолько, что «Дейва» в этом теле почти не остаётся. И до Дейва доходит, что что-то в этом не так. Что всё какое-то слишком «слишком», что сердце гоняет раскалённую кровь по венам с какой-то ебанутой скоростью, что… Он теряет мысль и, самую малость, сознание. Ему жарко, липко, душно, ярко, громко, и каждая клеточка его тела–оголённый нерв. Его кроет уже не просто любовь ко всему, а в особенности к блондину, а что-то другое. Что-то слишком яркое, выбивающее искры перед глазами и тянущее где-то внизу живота. Удушающее и распаляющее возбуждение. И Ло вспоминает про стакан, оставленный без присмотра. Вспоминает, что примерно тогда он стал чувствовать, как сознание слипается во что-то бесформенное, как в собственной форме стало жарко, как ноги стали немного ватными. Блядство. Ему что-то подсыпали? Серьезно? Он думает об этом всего секунду. Но этого более, чем достаточно, чтобы из возбуждения выпасть в омут страха и паники. Мозг бьёт тысячи тревожных сигнализаций, и вот Дейв уже не может дышать нормально. Он цепляется за ткань куртки, он пытается говорить, пытается сказать «давай уйдём.», но ни одна часть тела не слушает. И язык в том числе. Всё, что он может–поднять глаза. И Кавински этого достаточно. Он не говорит ничего, кивает, и, крепко держа, ведёт Дейва к выходу. Гладит по плечам и шепчет что-то утешающее, пока Дейв всеми силами пытается цепляться за крупицы сознания. Получается херово. Его накрывает еще одной волной; ещё один дофаминовый приход, который выбивает Лололошку из реальности окончательно. Ему так хорошо, что хочется умереть. Он чувствует, как его собственное тело бьётся в экстазе, как каждую мышцу сводит судорогой, как трещат и ломаются кости и от этих ощущений хочется рыдать. Возможно он даже рыдает, но, несмотря на боль, ему так, так блядски хорошо. Как они покинули здание и добрались до дома, Дейв не помнит. Зато помнит боль во всём теле, запах желчи и горячие руки, утешающе гладящие по спине. Насколько ему было хорошо там, в клубе, под литрами выпивки и чем-то, что превратило его в ходячий розов сгусток любви, настолько же херово-отвратительно-больно-мерзко ему было остаток ночи и даже утром. Он даже встать не смог, поэтому провалялся где-то до обеда. Когда выползти из кровати и не развалиться на части всё же удалось, он побрёл на кухню, где встретил Кавински. Непривычно домашнего и заспанного–в растянутой футболке и спортивных штанах. Дейву нравится такой Винс. Ему в целом нравится Кавински. –О, доброе. добрый день. Хотя уже даже скорее вечер, я полагаю. Как себя чувствуешь? –Херово, но жив и на том спасибо. Стоп. –Сколько я спал? –Ээ.–тянет Винс, подсчитывая время и Дейву это «ээ» не нравится.–Больше суток точно. Но ты не боись, я твоих предупредил, что ты задержишься. Дейв вздыхает и падает за стол. –Пиздец. Перед ним ставят стакан воды и таблетку обезболивающего. Он выпивает, не думая, что это может быть что-то другое. Кстати о другом. –Мне кажется, меня вчера накачали. Точнее нет, точно накачали. Со спиртного меня так не разъёбывает. Кавински напротив (когда он вообще успел сесть?) вскидывает брови и хмурится, делает задумчивое лицо. Будто пытается что-то вспомнить. –Когда ты ушёл? Я помню, что просил тебя последить за стаканом, а когда вернулся, тебя уже не было. Может тогда… –Но я был там, когда ты вернулся. Пока тебя не было, к столу даже не подходил никто. Да и я стакан держал закрытым. А до этого я всё время с тобой был. Так что, думаю, это произошло уже после того, как я ушёл. Дейв хмурится. Ладно. Всё возможно. Он плохо помнит, что было после того, как он вернулся. –Какие планы на остаток дня? –тянет Дейв, попивая воду. У Кавински, в отличии от него, более чёткий по времени алгоритм. И даже зная это он очень, очень не хочет, чтобы Винс куда-то уходил. –Ну, мне в мастерскую надо, но…–смотрит на чужое поникшее лицо и вздыхает.–Думаю, за пропущенные пару рабочих дней ничего не случится, да и ребята хорошо сами справляются. Так что считай у нас совместный выходной. Он поднимается из-за стола и, обойдя, наклоняется и целует Дейва в макушку. И Дейв от этого лёгкого движения снова, как в клубе, готов в лужу растечься. Он улыбается довольно и тянется, чтобы оставить ответный поцелуй на щетинистой щеке. Смазанный, но такой же нежный. Возможно не так уж и плохо, что ему что-то подмешали, ведь теперь у них есть каких-то несколько часов, предназначенных лишь для них двоих.