Домой

Никто так быть не может беспощаден. А если может, то не может быть. Но может бить — и оттого из ссадин, из ран я тёк, чтоб так его любить.

      У Василисы тоже, наверно, ножевое, непроходящее, тоже ниже ребра — вот там горит все, разливается и цветет, как пламенное приветствие их неразрывной связи, уже на уровне физики, если любовь можно было б измерить. Сочувствует, будто саму ее ранили, все на себя переносит, как громоотвод, и Кощею, может, хватило бы этого: неразумной этой заботы, о которой она пожалеет, да просто воздухом одним на двоих подышать, хоть перед смертью и не надышишься.       Она нарезает хлеб, и крошки ее раздражают. Не понимает, как можно сделать то же самое с человеком, решительно не понимает. Вот этим кончиком острия протаранить грань человеческой плоти, на несколько сантиметров, а кто-то — даже по рукоять это делает, несколько раз, чтобы наверняка. Кощей говорит, мол, дело житейское, подлатают его, есть пара человечков, которые, конечно, не за спасибо, но все-таки организуют медпомощь — и вообще, щелбаны, говорит, побольнее ставит.       Василиса нож убрала, чтобы не видеть свое лицо в отражении мутного металла.       Кощей кровь с головы смывает, и руки, обветренные и разбитые, предательски дрожат. Таблетки не помогали, но за годы уличной жизни он научился сносить и не такое. Но Василиса глазами своими пытливыми все видела: тошно ему, а еще — зло берет. Не любил он, когда она долго смотрела вот так — глаза у нее нехорошие, до всего им есть дело, в душу залезут и там останутся.       Не стала его расспрашивать, сама поняла, кто надоумил детишек Старшего бортануть — сами на вилы его бы не подняли, не Кощея, не было там пространства для «карьерного» роста, Кощей оперативно крылышки подрезал зазвездившимся. То не такая уж и загадка, если мозгами чуть пораскинуть. Не узнала сначала Адидаса, забегавшего за Маратом в школу: заматерел, усы отрастил, а раньше — одни глаза карие, бойко блестящие, на худом лице было видно, да и сам был как шпала, с Кощеем все лазил по подворотням, подзатыльники от него получал и сдачи, конечно, давал. Дороги их разошлись — на время, как оказалось, — а когда снова пересеклись, многое уже изменилось, сами уже изменились.       Кощей вышел из ванной — умытый, трезвый и злой; конечно, пластырь на лбу отклеился. По лицу, не выражавшему ничего, кроме холодного отвращения, стекала вода. Василиса сидела в кухне, положа ногу на ногу и подперев голову кулаком, и волосы водопадом спадали ей на колени. Смотрит в кружку с чаем, не пьет, поднимает глаза на него.       — Тебе лучше? — спрашивает в надежде, и его это раздражает. Снисходительно усмехается и бредет на нетвердых ногах в комнату. Держась за живот, завалился на диван, сгребая свободной рукой подушку. Выдохнул, наконец позволив себе отпустить этот гребаный день. На глубоком вдохе тело пронзает режущая боль возле ребра, отдавая в лопатку; Кощей морщится, затихает и позволяет себе побыть в покое хотя бы сейчас, стараться не думать о том, как срано все повернулось, не хотеть угаситься водкой — уж это поможет, в отличие от пилюлек, — и не сердиться, что при Васе нельзя ширнуться — а вот это точно бы помогло.       Василиса прокрадывается к нему: сначала в комнату, потом — усаживается на пол возле дивана, руки складывает возле подушки, смотрит на кудрявый затылок и хочет спросить кое-что, но не решается. По-хорошему оставить бы его в покое, ретироваться уже поспешно и больше не связываться никогда, но ее беспокоит одна деталь, хотя было их сотни и все-таки еще одна, о которой она не могла молчать. Она руку холодную кладет ему на плечо, и Кощей в полудреме бормочет, чтобы она шла домой — это она обязательно, но сначала спросит.       — Костя, — пытается его разбудить, но он руку ее отталкивает. — Да твою мать, посмотри на меня!..       — Вась, — Кощей вдруг поворачивается, рыча от боли, и устраивается на спине, придерживая рукой место, куда ножик ему всадили, уже крепко забинтованное; сонный, уставший, но очень внимательный. — Что ты еще нашла в бардачке, когда искала ключи? — опередил, устремив на нее трезвые, черные глаза, ясные и колючие.       Василиса опешила, но не сдала позиций: взгляд отводить не стала, но щеки бледные запылали.       — Да, — сказала она. — Об этом я и хотела спросить…       Кощей фыркнул.       — Вот об этом, Вася, — он выставил указательный палец, — бесед я вести с тобой не буду, — тихо поставил точку. То было унизительно слышать — вот настолько ему, по трезвости и по правде, было плевать на нее. Василиса сглотнула, ресницы ее запорхали, и простая улыбка вдруг тронула ее губы.       — Сразу бы ты говорил так, — вымолвила она, и Кощей, поигрывая с ее волосами, вдруг запутал их в пальцах и сжал, чтобы с места не сорвалась. — А то сказки горазд рассказывать.       Если бы сразу так говорил, то не было бы здесь тебя. Если бы он действовал без утайки, ничего из того, что имеет, заполучить не смог бы. Законами улицы можно было крутить как хочешь, но человеческие принципы — не те, которые он называл людскими, а те, по которым жила, например, Василиса, — хрен прокрутишь, и он это знал, поэтому и не жил по ним.       «Дело в том, Васенька, что я не очень хороший человек, — написал он однажды ей, уже из тюрьмы, никогда бы такое вслух не сказал, тем более на воле, — и в мире хороших людей вроде тебя места мне нет, я это хорошо понимаю. Но…» — а дальше писал о том, как надеется однажды получить от нее весточку, ведь хорошее, может, ему и чуждо, а все равно приятно.       Она хотела сказать ему, мол, бросай это дело, погубит оно тебя, но сама удивилась своей наивности. Неужели, спустя столько лет соединенности с ним цепями почти что, она по-прежнему думает, что у него есть шанс… Хотела уйти, но он вдруг золото волос ее на кулак намотал, и ей пришлось наклониться, почти к самому его лицу.       — Я брошу, — сказал Кощей, просто чтобы сказать. Иногда приходится делать так — говорить бессмыслицу, набор слов сложить в формулу, а затем — в голову собеседнику, чтобы тот осмирнел. Глаза голубые напротив не верят, обида их обжигает, и слезы хотят пролиться, но уже не могут.       — Конечно, бросишь, — шепчет ему в лицо. Кощей выжидает, смотрит попеременно в левый и правый глаз, проверяя, действительно ли она так думает. Нет, обманывает. Он снисходительно усмехается и разжимает кулак, из которых волосы тут же выскальзывают, оставив мерзкое ничего. Он руку отряхивает.       — Я подожду до завтра, — сказала она, заплетая слабую косу, которую спрячет под свитер. — Если станет вдруг хуже — скажи мне, ладно? — голос ее бесстрастный, плотная пелена, накинутая на всклокоченное сердце.       — Родители-то не потеряют красу такую?       — Не потеряют, — отмахивается Вася.       За окном — глубокая тьма, одни квадраты окошек остались гореть, да фонари освещали пушистый снег, иногда проплывал по комнате свет от фар. Василиса забралась с ногами в кресло, устроившись возле торшера за книгой. Страницы были потрепаны и засалены, сверху повсюду были загнуты на уголок, кое-где предложения были подчеркнуты — непонятно, зачем, это были простые, незамысловатые мысли, которые, по-видимому, заставляли задуматься о чем-то своем.       Кощей ненавидел читать, потому что батя его науськивал очень долго, любил по пьяни усадить рядом Костю и устроить литературные вечера, заставляя читать, перечитывать, пересказывать, мол, «ну че? понял?», «да, понял», «че ты понял?» — да нихера не понял, заебал. А батя — по роже ему, да тверденьким переплетом. Хорошо, что он умер, старый хрен. Войну прошел, да она не прошла. Чтение вспомнил Костя уже на шконке, да переоткрыл для себя сей досуг — много прочел из того, что давали, размышлял о прочитанном, умнел потихоньку, все думал, что, может, и сам стал бы писателем — а что, Тургенев «Му-му» написал, пока чалился, и ничего, читают все, плачут, в школах проходят. Почему Герасим утопил Му-му? Правда хватало Кощея лишь на малявы, причем над теми, что Василисе Лаврентьевой адресованы были, старался, но отзывов не получал, не оценила. Сука.       — Василис, — позвал вдруг Кощей. — Закругляйся.       Василиса взглянула на Костю, неподвижно силящегося уснуть, и пожалела: книгу отложила, торшер погасила и осталась сидеть в темноте, как домовой. Кощей голову приподнял и посмотрел на нее. Всю ночь, что ли, колом сидеть собралась? Смущается дура.       — Да ты ложись, ложись, — ногой одеяло подвинул к краю. — В тесноте, да не в обиде. — Сам устроился у стенки, широко зевнул и еще раз ощупал живот, перебинтованный, в месте, где ножичком поработали. Остальное само заживет, а вот такие моменты — завтра уже поправит. В целом, чуток отдохнув, у Кощея даже позитива прибавилось, веры в завтрашний день, что ли. Благодарен он Василисе, взаправду не думал, что кто-то поможет, а без помощи было бы тяжко, одна она и нашлась: пацаны его не должны были видеть Кощея таким, нельзя — он, может, нуждался в подмоге, да вот только помирать ни в каких таких смыслах не собирался, впереди еще много дел, и будет получше, если те, кто мало-мальски предан ему, не будут знать, что его, как собаку последнюю, обработали. Таким его видела только она — и гордиться тут тоже нечем, кроме факта, что у него есть она, вот такая, придет на помощь… Василису-то это унижает, думает, что считает Кощей ее безотказной, а он, между тем, как черт ладана, боится ее отказов. И поэтому, раз уж начистоту, благодарен будет по гроб. Ей одной.       Василиса устроилась с краюшку, одеяло руками обняв, и попыталась не думать, что Кощей засыпает рядом, причем засыпал он неровно: бесшумно дышал, сопел, проваливаясь в дремоту, а потом — опять затихал, очнувшись.       — Костя… — позвала она вдруг его, надумав опять черт-те что.       — Я сплю.       На этом и порешали.       Ночь была бесконечной, словно отбросило их в бездонное небытие, где они, лежа в его квартире, зависли между вчера и завтра на долгое-долгое время, Василисе казалось, что это — уже навсегда. Часы были в кухне, над дверью, но она не могла нарушить обременительный транс и встать посмотреть, сколько еще вот так мучиться.       Кощей не ворочался, а ему — хотелось: хотел развернуться и посмотреть на Васю, что он, по итогу, и сделал. Спиной лежала к нему, обхватив одеяло, и неясно было ему, почему так легко мог бы девку любую — одну из многих, что еще на прошлой неделе лежали вот так рядом, — сгрести, как награбленное, в охапку и, уткнувшись в шею надушенную, уснуть, но с ней такой номер не проканал бы — не хотел еще и от нее получить по репе.       Поэтому просто мрачно лежал и тешил себя мыслью, что завтра поговорит с ней; в порядок себя приведет и наладит контакты. А то, что она увидела что-то там у него в бардачке, — это все решаемо. На ножки сейчас поднимется, как это бывало раньше, и все будет хорошо.       Василиса не могла себя успокоить тем же, поэтому не уснула. Утро лениво вползало в комнату, отрезвляя от беспокойной ночи. Солнце, вылезающее из-за домов, казалось издевательским. Очнувшись от лихорадочной полудремы, Вася повернулась к Кощею и потрогала его лоб — все нормально, живой и бессмертный.       В кухне даже лезть никуда не хотелось — мало ли что еще найдет, — поэтому из плаща его выудила пачку сигарет, навела себе чаю и закурила в форточку, лицо подставляя морозу славному. Хотелось раздеться уже, стянуть с себя свитер и хорошо помыться, смогла только лицо ополоснуть, после чего удалось наконец уснуть, а когда проснулась — его уже не было.       Сначала это обрадовало — не придется прощаться и спрашивать, как дела, потом ссориться, да и то, что сумел уйти на своих двоих, говорило о том, что, по крайней мере, вода с гуся стекла, как обычно; но потом, когда с сердцем легким собралась покинуть Кощееву жилплощадь, обнаружила, что он ее запер.       Японский городовой…       Это что ж творится?       Василиса оглянулась с глазами по пять копеек и сердцем, заколотившимся в прутьях ребер, пошарилась на полках в прихожей в поисках ключей, даже под ковриком проверила, причем несколько раз — нигде ключей не было, ничего вообще не было, как корова слизала, зачем он вообще здесь живет — непонятно, а хотя ладно, понятно, зачем, где-то ведь надо бухать и колоться…       Василиса в итоге сползла на подкосившихся ногах на пол. Черт тебя, Костя, дери. Счастье твое, что я морду твою уголовную не расцарапала, когда заявился вчера.       Дома надо было сидеть, а она — на шею ему запрыгнула, сердобольная, и, сломя голову, побежала к нему. Теперь вот сиди здесь, придумывай, почему на работу опять не пришла… Стыдоба-то какая — куда еще дальше?.. «Где это носит Лаврентьеву…» — спросит директор, прекрасно осведомленная, с кем их учительница водится. Всем было дело, все всё знали, одна она — ничего, вообще ничего о себе не знала.       Вышел. Вернется. Откроет, отпустит. А если… — не если и не кабы, не надо паниковать раньше времени.       Василиса ходила кругами, в окно все смотрела, скурила полпачки, на окне, как собака, ждущая. Книги решила перебрать в застекленной стенке — все потрепаны были, прочитаны от корки до корки, в «Русских сказках» обнаружила сто рублей на странице про «Василису Прекрасную».       Щелкнул дверной замок, наконец, и на пороге показался Кощей, морозом объятый и как начищенный самовар — так и не скажешь, что под свитером у него бинты, только морда покоцана, но со всеми бывает. Продукты принес, покушать чтобы сварганила.       — Ну что, обживаешься? — с нахальной улыбкой поинтересовался. Василису эти слова будто ткнули в живую рану. Издевается. — Фу, накурила… — форточку распахнул.       Она книжку захлопнула, отложила.       — Я пропустила работу, — сквозь зубы констатировала Вася, стараясь выбирать слова — Кощей-то за словом в карман не лезет, переиграет, еще и виноватой сделает. — Ты зачем меня закрыл?       Кощей пакет с продуктами водрузил на стол, шапку снял и вернулся в прихожую, раздеваясь.       — А что, мне хату открытой надо было оставить? — резонно спросил и зарычал от боли, когда нагнулся, чтобы разуться. — «Заходи кто хочет»? — усмехнулся вдруг. — Смешная ты, Вась…       Хотелось завыть от бессилия. Но Василиса лишь прикусила щеку изнутри — не надо, не надо эмоций, питается он ими, а потом — ядом выплевывает в лицо...       Он подошел посмотреть, что читает, книжку взял в руки — увесистое издание в твердом, красивом переплете, дареное точно, а кем — не помнит.       — Нравится? — спросил вдруг, книжку ей предлагая. Василиса сидела, как вкопанная, сдерживаясь от желания устроить Кощею самосуд. Посмотрела на книгу в его руке.       — Там сто рублей, — сказала без задней мысли, и Кощей коварно вдруг рассмеялся, умиленный ее простодушием; сказал «молодец», потрепав ее по щеке, и книгу на колени ей положил.       — За работку не нервничай, скажешь, что заболела, — бросил небрежно, выходя из комнаты. — И вообще, отдохнуть тебе надо, — включил газ на плите, с которого прикурил. — У тебя уже это… невроз…       Ей-богу, хотелось смеяться. Птица-говорун отличается умом. Василиса оставила без комментариев его фразу — этот человек мог в одном предложении совместить противопоставляемое: это с тобой-то мне отдохнуть?.. невроз?!       Василиса заглянула в пакет на столе: картошка, сгущенка, халва и пряники, соленья, рыба, окорок… — ну пир на весь мир… Ограбил ларек?       — С миру по нитке, — прочел ее мысли. Подошел сзади и руки на плечи ей положил, крепко сжал. — Давай поедим. А потом — к маме с папой, чтобы не волновались.       Она руки его стряхнула и развернулась, сгущенку в руках держа. Заглянула ему в глаза — уже пьяный, да непонятно, от чего… Хотела что-то сказать, но слова в горле свернулись комком — лишь сглотнула.       — Ты пластырь зачем отклеил… — Руку свободную к лицу его поднесла, чтобы челку убрать со лба. — Заживать будет долго. — А он увернулся и руку ее перехватил, пальцы холодные сжал в своих и принялся растирать, согревая.       — До свадьбы заживет, — подмигнул, с сигаретой, тлеющей во рту. — За меня не переживай, пацаны мои все организовали, — отпустил ее, отошел и руками с усмешкой развел. — «Постельный режим», сказали…       Да уж, шутка хорошая: этого, если привязать к постели, с кроватью выйдет. С недавних пор ненавидит какие-то особые режимы, не для него они…       Василиса сама уже голодная была — казалось, прошла уже вечность со вчерашнего дня, и в то же время — вечности было мало, хотелось еще побольше, причем только здесь, только так, когда все вроде бы хорошо, если не вдумываться в нюансы… Ей стало вдруг жалко себя — от трусости, из-за которой принять волевое решение не может. Дело в том, что она не могла даже представить, что смогла бы с кем-то еще проводить время — пыталась, взаправду пыталась, но не получалось. Водили в кино ее, дарили конфеты в красивых коробках, катали на машинах и признавались в любви — не получалось. Не чувствовала ничего, сердце — пустое, как консервная банка, позвякивало в ответ; украдено было уже.       Смирившись, что уже ничего не попишешь, решила, что в обед позвонит на работу и скажется больной. Считалось нормальным не выйти на работу с похмелья — с пониманием относились, — но вот к такому похмелью, ее личному отравлению, которое сейчас на телефоне в проходной обсуждало место встречи для решения кое-каких вопросов, никто с пониманием бы не отнесся.       Она картошку почистила и нажарила — червяка заморить. Сразу по-человечески в доме запахло.       Ей это напомнило что-то, какой-то момент (или сотни их было) — до того, как улица и тюрьма разделили их окончательно, но не перерубили цепь, за которую Кощей умудрялся дергать даже оттуда, и, если однажды цепь эта оборвется, кандалы на ней все равно останутся, а ключик от них — никогда, никогда он ей не отдаст, даже когда разлюбит.