Домой

      У Кощея паук на плече сидит, паутину вьет, в которой Костик давно запутался… — просто партак, для красоты, так сказать, а смысл — что смысл? Смысл для тех, кто знает, а те, кто не в теме, даже не спрашивают, один Лампа, которого Кощей гонял за пивом, все рассматривал партаки на нем с видом ученым, думал, «круто», а Кощей, как заметил любопытство Лампы, смехом, хриплым и жутким, зашелся.       — Че, нравится? — по плечу похлопал себя. — Ноги в руки — и чеши домой! — Потрепал Лампу по голове, шапку сдвигая на прищур пацаненка. — И не матерись!       Испугавшись ручищи Кощеевой на голове, Лампа быстро смекнул: оперативно ретировался, шапку поправляя, и все-таки матюкнулся в подъезде, и щеки румяные от мороза раскраснелись сильнее. Скорлупа не любила Кощея — подзатыльники раздавал болючие, кнутом и пряником дрессировал, и от кнута заживало очень долго, а пряники уже не вкусные были.       Лампа думает, что означают эти рисунки: колокола и ежу понятно — отсидел от звонка до звонка; но ни паук в паутине, ни женское лицо ни о чем ему не говорили, разве что смотрелись круто. «Больно?» — так и хотел спросить, чтобы знать, так сказать. Но пацанам не больно.       Ломает больно — по-всякому, из-за всякого. На нарах встретить совершеннолетие — больно. Но не смертельно, а только чуть-чуть, раз уж сидит в итоге бодр и весел, закостеневший, без имени и без возраста — мерила человеческого (не людского), причастность к которому стремительно убывала; и дом его — безликая конура, лишенная каких-либо признаков человека. Не любил быть здесь, потому что пусто почти всегда, а по натуре своей он личность коммуникабельная, людей любил, до смерти, и, если так разобраться, скорее был людоедом, хотя одно другому не мешает.       Василиска как загостила, так вроде уютней стало: все в кресле сидит, сгущенку наматывает на чайную ложку и думает, думает… Кощей старается не смотреть лишний раз, взглядом нетрезвым мажет лишь и хочет забраться ей в голову, чтобы мысли все левые вытравить. Знал бы он, насколько это взаимно. Так и подмывает спросить, мол, че как статуя: телек вон посмотри, пластинки послушай, в конце концов, а то пылью уже покрылись, почитай (ты ж любишь), спой (для души), потанцуй (для меня) — он не то чтобы жалуется, но раздражается.       Пальцами перед ней щелкает, выводя из думок. Взглянул на нее как-то косо, когда она глаза свои обратила на него — чудо-юдо какое-то эта Вася, таких он еще не видел. А ей — больно смотреть на него, глаза прячет. Хоть и вырос он раньше своих сверстников и рано начал промышлять «серьезными вещами», все равно по школьной скамье запомнился ей ну оболтусом — кудрявый, болтливый, заводился с пол-оборота и острый был на язык, за что получал (от Василисы тоже), и улыбался, определенно, больше и по-другому, не так, как сейчас, да и многое в нем было по-другому. Сейчас Кощей горячку пороть стал заметно реже — и от этого нагонял больше жути, потому что было видно, какое пекло под слоем льда, который, казалось, вот-вот уже треснет. Вот об этом Василиса думает, а он, косо взглянув на нее, резюмирует:       — Больная ты баба, Вася…       На диван осторожно усаживается, стараясь не слушать, как ноет тело от борзых кулаков скорлупы.       — От тебя это слышать странно, — отзывается Василиса, гордая и якобы равнодушная. Нашелся самый здоровый.       Но в этом он прав: Василиса, вероятно, совсем больная, раз каждый раз, поглядев, обнаруживает в этом человеке что-то родное. Наверное, до этого тоже надо дорасти или же пасть на дно, где разлететься на куски, чтобы постичь извращенную истину: боль тоже может быть родной, и от этого хочется рассмеяться.       Глаза его черные, блестящие и рехнутые, сверлят стену напротив, а на ней — в пыльной рамке висит фотография, которую он не видит.       — Надо дела будет кое-какие уладить вечером, — размышляет вслух, слова перекатывая на языке. Даже если Василиса его не слушает, что в плюс ей, уши свободные ему нужны. Но осекся о мысль какую-то, задумался. — Что за кликуха такая — «Вася»? — вдруг спрашивает со злостью на языке. — Нет чтобы «Катя», «Маша»… — запивает вскипевший яд пивом, и оно горчит. — А тут — «Вася», понимаешь…       Василису это и задело. Любила, когда о ней говорили.       — Ты свою кликуху слышал? — отзывается Вася, и Кощей наигранно улыбнулся в щербатом оскале. И вправду, чего это он «Кощей» — нет чтобы Степа, Андрюша или, там, Костя, как Вася его зовет все, никак не вкурив очевидное: нету Кости, без вести пропал, ищи-свищи, он вообще, походу, в тюрячке-то дубу и дал, не вернулся, не дождалась, получается… Василиса отставляет сгущенку — невкусно уже. — Гадостей лишь бы наговорить…       Его-то с самого начала потешало, что она Вася, а она все одергивала — Василиса она, Ва-си-ли-са, а он ей: «Да какая ты Василиса — Вася и Вася…» — отмахивался спецом, чтобы подразнить. Флирт такой, понимаешь, мать его. Он Кощеем заделался уже в то время, но чисто в прикол, как это бывает, а вот прицепилось, повисло, как паук на паутине, взбирающийся на плечо.       — Да ладно, — почесал шею. — Я ж любя… — Зря сказал. Вернулся к теме: — С ребятами уже порешал, чтобы Вову-жучару имели в виду, а то мало ли ему в голову стрельнет, — делится Кощей, в известность ставит ее, что все ровно будет. — Так что хрен ему, а не улица, — крышку от пива, которую в пальцах вращал, метнул в отвращении. — Не делаются так дела.       Василиса вдруг встала и к окну подошла, желающая сбежать из этого разговора; руками себя обхватила и взгляд устремила вдаль, где чистое небо задыхалось, задавленное коробками — вот бы вырваться из-за них, выпорхнуть, пух роняя, и улететь далеко-далеко, отсюда.       — Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила честно, но все равно избегает говорить с ним об этом с глазу на глаз. А Кощей раздраженно губы поджал.       — Чтобы знала.       — И зачем же мне это знать? — продолжает выведывать мотивы его. — Зачем ты в это меня посвящаешь? Я знаю и так, что если хотят тебя выжить, избить тебя — мало.       Резонно. Не возразишь. Кощей брови вскинул и медленно кивнул, согласившись, и эго ему это все-таки чешет — против шерсти, конечно, но все равно забавно. На ноги поднялся и к ней подошел, пятерню в волосы на затылке ей запуская и сгребая, чтобы по голове потрепать, как пацанву свою.       — Всем бы твои мозги, Вася!       Глядишь, и слушались бы.       А Василиса, Кощеевой руки испугавшись, хотела увернуться, но пошевелиться уже не могла, волна ледяная прокатилась по позвоночнику, снося начисто самообладание. Испугалась, что ли? Не первый и не последний раз ведь лезет, а все равно — страшно, что прикипит сильнее, опять, а бояться смысла нет, ведь пути отступления отрезаны. Отшвырнув все базары, руками ее, наконец, обхватил и лицом утопился в золоте волос ее, вдыхая всю без остатка, и от этого по-настоящему торкает, пульсацией отдаваясь в висках и замедляя дыхание, замедляя все вообще, ход вещей и процесс распада, и это — то немногое, что дарит ему мимолетное успокоение в этом тотальном пиздеце. Глаза открывает, возвращаясь на землю, и рукой неуклюже ей волосы приглаживает.       — Не нервничай, — поднес пиво к ее онемевшим губам, и резкий запах спирта вырвал из оцепенения.       — Да фу… — увернулась Вася, бутылку отталкивая, а Кощей в ухо ей прям рассмеялся и за бок ее ущипнул.       — Не пьешь, что ли? — воскликнул с притворным удивлением.       — Не с тобой.       Головой покачал:       — Лучше со мной, чем не понять, с кем.       Выпила она в первый раз еще в школе — конечно, с ним. Сказал, что у бати Днюха, а это значит, что можно угнать его ведро с гайками — все равно не прочухает, пока будет квасить у сослуживцев. Пригнал к дому Василиски тачку, а вместе с этим — и бутылку самогонки. Уроки вождения все устраивал, говорил, что один раз научишься водить — не забудешь. Многому учил ее: курить учил (кольца из дыма пускать так и не научилась), пить (не смогла), материться (слабенько), в футбол играть (плохо), на лыжах кататься (ногу сломала), врать (не ему), на гитаре играть (сносно!), но самое важное — быть преданной (лучше всех). Полез в тот день к ней: сначала целовал, не давая вдохнуть, а потом — рукой под юбку. Василиса не поняла тогда, думала, так и надо, раз происходит, но когда коснулся ее, локтем ему двинула прямо в нос, не жалея, чтобы искры из глаз посыпались, и сбежала. Долго потом не общались.              Василиса в больнице сказала, что голова опять разболелась — от удара недавнего якобы: в обмороки стала падать, перед глазами все кружится, все такое… На снимок ее направили, а ей — так стыдно. На обратном пути позвонила в школу, сказалась больной, все губы от нервов искусала, пока врала. Домой как вернулась, принялась маму успокаивать, слезы ей утирать: рыдала Зинаида Михайловна всю ночь — не только из-за дочери, которая просто вышла и пропала на сутки, но и из-за мужа, который из гаража так и не вернулся.       — Он опять пьет, — прошептала Зинаида, глаза красные утирая платком. — Ты как в институт уехала, так он в завязке был целых пять лет… Говорил, что дочери надо помогать, работал…       Василиса не стала говорить, что ушла на больничный. Не стала говорить, с кем и почему вчера запропастилась. Все это — мелочи по сравнению с личной трагедией Зинаиды Михайловны. Уголок губ Василисы вдруг дрогнул.       — Ты правда думала, что он изменился? — Упрекнула маму. И раскраснелась тут же от чувства вины. Овощи нарезала в салат, и получалось не очень хорошо.       Зинаида охнула.       — И откуда в тебе столько цинизма…       Василиса лишь улыбнулась, горько и сочувствующе, и хрустнула огурцом.       — Вернется он, — заявила Вася. — Всегда возвращался. Похмеляться-то где-то надо… — поставила тарелку с салатом на стол, но есть не стала, оставила мать наедине с ее горем. Ушла в свою комнату листать подаренное Кощеем издание «Русских сказок».       Самой было плохо от безразличия к материнским потугам вытащить отца, чтобы тот потом героически водрузил на себя бремя главы семейства — на время, но все же, хоть так…       Все равно уже не впечатляло. Ее вообще мало что впечатляло уже. А то, что могло достучаться до сердца, оборачивалось последствиями. Попала Васька… Запуталась совсем.       Кощей пожалел, что безвозвратно отпустил в больничку ее — хрен на эту работу вообще, с ним она вообще может не работать, но ты поди скажи ей это, уговорить попробуй и привести достаточно аргументов, чтобы Васька взаправду решила: да, действительно, он надежный человек! Фу ты!.. Ну скажет ей, что с черняшкой завяжет — так она ж не дура, разочаруется, а этого ему не хотелось… Что бы там она себе не напридумывала, а его бы расстроило, если б она охладела по-настоящему, и Кощею не нравится такое положение дел — лучше уж сдохнуть от водки, чем от девки загибаться.       На поправку он быстро шел. Выезжал на чистом энтузиазме и ненависти. Пропадать надолго нельзя было, да и закис бы без дела, поэтому подсуетился: собрал совещание в хате, со своими парнями, которые по-людски живут, а они-то знали, что если его держаться, то улица будет подобрее. Птичка напела, что планы одного придурка афганского обломались, и Кощей как вспомнил всех этих звездюков, так вздрогнул: нахера все это было вообще — одному Адидасу известно. Ну ничего, поделом, он все-таки оптимизма не теряет. Ему на руку-то это сыграло: с чистой совестью мог переговоры вести, котелок варил хорошо, поэтому знал, под какую марку и с кем косить, все-таки не один день кредит доверия зарабатывал, в этом плане действовал последовательно и с умом, и уважали его по заслугам, а не за крысиные поступки. Сошлись в итоге на том, что скорлупу распоясавшуюся — в помойку надо.       — За своих все равно надо стоять, Кощей…       — Вот поэтому, — зацепился удочкой, — и не погнал их кости ломать против тех, кого не вывезут, — произнес с таким участием, что самого затошнило. — Не научили пацаненка за языком следить и взрослых уважать — вот это реально косяк. Или, хочешь сказать, я за тебя бы не вписался? — Вопрос ставит ребром и знает, что возразить тут нечего. — Врать не буду: других на убой не пустил бы, но поддержку тебе и семье твоей стопроцентно организовал бы, сам знаешь. — И это правда.       Василиса слушала все это, и волосы на голове дыбом стояли. Во-первых, не знала она, что ребенка из его группировки просто-напросто насмерть забили; во-вторых, это что за понятия такие, людские, которые по душе не пришлись Адидасу?       — Не крысятничать и порядок соблюдать, — пояснил вкратце, с видом важным. — Родителей чтить. Своим не врать. Женщин не трогать. Нагрев пополнять. — Он-то грамотный был в этом плане. — Сама все знаешь.       А Василисе совсем дурно стало. Она либо точно с катушек слетела, и теперь — вверх тормашками все; либо этот рыцарь все-таки опускает кое-какие нюансы — вроде тех, что в бардачке у него лежат, или ребенка, попавшего в мясорубку этих самых понятий.       Кощей заехал за ней в тот день, предложил кино посмотреть, и снежинки на шапке у него таяли. Сказал, что хочет отблагодарить за поддержку посильную, что не бросила Старшего помирать. Хотела Василиса ответить, что не поедет, но в тот день отец как раз вернулся из гаража, в котором пропал на днях, и вернулся не вполне трезвый: дома стало совсем ужасно. Кощей обманул, как обычно, сказал, что сначала смотаются по-быстрому по делам, а там уж — и кино, и вино, и что захочешь.       — Ну и куда мы едем? — спросила, когда поняла, что кино в другой стороне.       — К черту на кулички!.. — ответил Кощей. — Друга хочу навестить. Тоже заболел, представляешь?       — А ты добить решил?       Он ничего не ответил, но по лицу, серьезному и бесстрастному, скользнула хитрая тень улыбки. Молодец, Василиса, правильно мыслишь, хоть и не согласен — изверг он, что ли, какой… Василиса не просто так это сказала. Сколько бы он ни хлопал невинно ресничками, мол, я просто людей обманываю на деньги и обворовываю ларьки — ясно было, как божий день, что все там присутствовало, пальцев не хватит перечислять.       — Как твои дела? — спросила она вдруг, и Кощея с толку всегда это сбивало. Твое-то дело какое… А с толку сбивало потому, что о каких делах спрашивала — шут ее знает. О своих делах он-то никому и никогда не расскажет, а вот эти дела, по которым он сейчас суетится, он вывалил, как на духу, не стыдно было поделиться, что карты легли ровно так, как он и планировал, а Вася восторг с ним не разделила, поджилки натурально затряслись. И мокруха была там, да, была… Все было… Нет, если она узнает, что и он кого-то убил, забил до смерти, как упыри эти ребенка бедного, она… уйдет. Это хуже, чем мусорнуться. Мусорнется — его посадят. А то, что посадят, не означает, что уйдет от него. Продумывать надо наперед с таким человеком, запасные варианты иметь, лучше уж переплакать, чем однажды узнать, что Костик ее башню кому-то снес.       Увидел по ее лицу, что тронул девичье сердце рассказ его. Да уж, вот теперь и посвящай баб в дела свои.       — Ты спросила — я ответил, — отрезал поток мыслительный.       Василиса сглотнула. В окно посмотрела. Не понимала, почему зима в Казани такая долгая.       У Кощея вообще-то тоже запасные варианты были. Если совсем рассорятся — он больше не будет пытаться: у себя закроет и с папы ее стрясет пару сотен, делов-то, Вася. На чай его больше не пригласят, зато хоть моральная компенсация за выебанную голову.       — Сиди ровно, — распорядился, когда подъехали. Голову шапкой накрыл и вдруг заглянул Василисе в лицо. — И не лезь никуда. — Сам вынул из бардачка кулек конфет и на колени ей положил, мол, это все, что тебя должно интересовать. Вася посмотрела на него с упреком, но кивнула: хозяин — барин.       Она конфету развернула и в рот положила, закрыла глаза. На сердце повисло чувство дурное. Убили ребенка… Сколько было ему-то? По рассказу Кощея не поняла, но то, что пацаненком его назвал, резануло больно.       Рассказывал это так, будто данность: ну был такой пацаненок, да сплыл. Тоже мне, нашла ребенка. Себя он не помнит четырнадцатилетнего, но зуб дает, что уже тогда был ублюдком. Но родителей чтил.       Василиса осознанно не рассматривала у него дома ничего, тем более что-то, что выдавало бы прежних хозяев. Лишнее, личное. Лишь на стене в рамке пыльной висело фото семейное: мужчина, суровый и одетый с иголочки, и женщина, кудрявая и с глазами-угольками, с ребенком на коленях.       В больнице Кощей представился другом, сказал, что приехал гостинцы передать Суворову Владимиру Кириллычу, поддержать, так сказать, ущерб оценить, но оказалось, что Хади Такташ опередили его — уже пришли по его душу, а тот смотался, конечно же. Так и будет мотаться, как крыса. То, что гостинцы, сказал, передаст, звучало неубедительно — руки были пустые. А медсестричка, выпалившая сначала, мол, рабочий день уже все, приходите завтра, ушки-то все равно поразвесила, даже в журнальчик заглянула поискать ФИО и расстроила посетителя, что нету его, и вообще, вчера, мол, такое было... У Кощея маска с лица-то слетала, взглядом похолодевшим скользнул по фойе, руки убрал в карманы и языком провел по губам, пробуя на вкус заживающую ссадину. Медсестра спросила, бандит ли он. Кощей, раздраженный, посмотрел на нее.       — Я?       «Вы» отвечать не стала.       На выходе закурил. В голову мысли полезли, что пока Вова шныряет по улицам, надо действовать аккуратно, грамотно, по уму сколотить свою банду — с нуля, такую, чтоб без поблажек и без соплей, намотанных на кулак. И хрен он будет диалоги вести с такими, не нравится что-то — до свидания, прямо с порога, а свидание организует незабываемое.       Василиса смотрела в окошко, как он курит, и видела, что расстроен. А он, почувствовав на себе ее взгляд, подмигнул ей. Сигарету недокуренную отшвырнул и вернулся в машину.       — Все нормально? — спросила Вася.       Желание ехать в кино отпало, хотелось только ширнуться, чтобы шоры на глазах не мешали думать. Кощей взглянул на нее как-то жалостливо. На коленях у нее лежали фантики, и он рукой их стряхнул — отвлекающий маневр, — после чего сжал край ее мехового воротника и резко потянул на себя, безапелляционно, чтобы лицом и губами врезаться, разлетевшись на осколки, и Василиса почувствовала вкус крови, хлынувшей из потревоженной ссадины на его губе. Лицо ее полыхало, и воздух в машине, кажется, вспыхнул следом. Кощей был уверен, что не проканает, и просто бы выдал это за провокацию — может, и хорошо, что обидится и отстанет, оставит его, на сегодня. Но Василиса вдруг, не отрывая губ, подалась вперед и забралась к нему на колени, руками скользнув под шапку ему, путая пальцы в кудрях.       Медсестра, дежурившая в тот день, погасила в палате свет и мимоходом в окне заметила все тот же москвич, на котором приехал последний на сегодня и сомнительной наружности посетитель. Присмотрелась и тут же задернула шторы. Кошмар.       Кина не случилось.