под звуки ветра обнимемся и в поезде уснём.

— Давай сюда уже чемодан, — фыркает Джисон, выражая своё недовольство несобранностью Минхо ко времени, когда оба уже должны как пару минут смотреть из окошек такси и мысленно прощаться на недельку с пейзажами города. — Держи, — отвечает Михно, приседая, чтобы завязать шнурки, под звуки сердитого топанья ногой под ухо. У них, кажется, всегда так. Один везде всё успевает, другой тут и там отстаёт; пока один просыпается с пением птиц, другой еле отклеивает себя с постели к обеду; один не терпит одиночества, но никогда и словом не обмолвится об этом, другой это одиночество любит, но жертвует им ради другого. Ни капли гармонии, иногда небольшое возмущение, но всегда принятие и утешение. Бабушка Джисона такое называла всеобъемлющей любовью. Рюкзаки накинуты, одежда поправлена, ключи убраны и ручка входной двери пять раз дёрнута для убедительности. За ожидание такси накинуто несколько лишних цифр к конечной стоимости поездки, а суета вокзала бьёт по ушам своим галдежом и бесконечным людским потоком. Солнце печёт макушки, как намасленные пирожки, пока парни перепроверяют собранные вещи и наличие всех документов. — Интересно, сильно там всё поменялось или нет? — спрашивает Джисон, разглядывая людей вокруг. Вокзал, кажется, такое загадочное место. Столько людей и столько же разных жизней и дорог, которыми они расходятся. Для кого-то здесь отправная точка, чтобы начать свой путь, а для кого-то конечная. — Я не удивлюсь, если наша школа сейчас выглядит как дорогое частное британское училище. — Ага, пока мы в своё время давили тараканов пятками в столовке и били друг друга отломанными спинками стульев. — А потом в одиннадцатом классе в туалете делили одну сигарету на двоих, — улыбается Минхо, встречаясь глазами с Джисоном. Время идёт, обстановка меняется, но этот взгляд и глаза, его выражающие, всегда направлены только на него. От воспоминаний минувших дней что-то тёплое и ирисочно сладкое разлилось внутри, охватывая каждый миллиметр. Звонкий хохот подросткового озорства до сих пор отдаётся где-то в ушах, а запах позднего мая и раннего утра по пути в школу всё ещё щекочет нос. — И ведь всем было всё равно. Они то самое поколение, что будучи детьми надевали сушки на пальцы, как кольца, пытаясь уместить по одной на каждом, а к концу школы эти самые кольца пускали из сигаретного дыма и целовались за гаражами после выпитой банки пива, сбежав с последнего урока. Единственная уцелевшая частичка тех событий и подтверждение тому, что когда-то такое действительно происходило, сидит под боком, тыкая пальцем от скуки в чужую коленку. — Это да. Странное время тогда было. — Почему? — спрашивает тот, беря чужую заскучавшую руку в свою, составляя ей компанию. Джисон переводит взгляд на переплетённые, словно лозы в корзинке, пальцы, а потом поворачивает голову, уставляясь куда-то вперёд перед собой. Цветочная клумба рядом наполняет воздух ароматом летних цветов, пока детский смех разносится по округе, а солнце в приказном тоне заставляет глаза сощуриться. — Не знаю, наверное, поэтому? — говорит он, поднимая сцепленные руки, и невесомо улыбается, смотря на Минхо, пока перед глазами бегают воспоминания со времён школы, как кинолента, с первой линейки до их выпуска. Вся их жизнь это одно сплошное кино или, скорее, подростковый сериал с кучей сезонов, пока они, как два главных героя, проходят через все те самые, своего рода, сюжетные повороты и развития персонажей. А может они чья-то поэма или роман. — А мне кажется, нет ничего странного, типичный троп от врагов к возлюбленным, — кратко целуя Джисона, говорит Минхо и тянет того за руку в сторону очереди. — Это всё твои вкладыши из жвачек. И только Джисон будет знать, что это означает, растягиваясь в широкой улыбке, как кот в лучах солнца, и следуя за парнем. Ведь, если бы не те самые вкладыши, кто знает, были бы они сейчас здесь? И как бы их дороги выстроились? Кажется, в первом классе это было. Или во втором. Когда маленькие и гениальные, но пока что наивные, умы решили начать продавать друг другу различную мелочь за мелочь. Кому две конфетки «Тик Так» за пятьдесят копеек, кому игрушку из киндера сюрприза за целых десять рублей, а кому вкладыши из жвачек в несколько раз дороже стоимости самой сладости. Ведь дело-то коллекционное, значимое. Где стоят редкие марки или статуэтки со всех стран мира, когда речь идёт о вкладышах с машинками? Жвачки разлетались из магазина напротив школы, а сотни одинаковых изображений моделей спортивных машин хранились у каждого, ожидая своего часа на обмен или продажу. Но Джисон в то время был на порядок отличен от остальных мальчиков, продавая вкладыши из жвачек с надписями «Любовь — это…». Среди остальных спрос на них был не таким большим, но что он мог поделать, если у этих жвачек вкусов было больше, чем у тех с машинками. И почему они не понимают и давятся этой просто сладкой резинкой? И получать милую надпись ощущалось занимательнее, чем неизвестный автомобиль, в марках которых он даже не разбирался. Получалось иногда обмениваться с девчонками или даже зарабатывать по паре монеток, но чаще всего он получал нелепые смешки от других мальчиков в ответ на предложение купить вкладыш. Пока в один из дней не появился Минхо, что решил разом все его повторяющиеся вкладыши купить, обогатив маленького Джисона. А потом начал и сам обмениваться с ним, разделяя мнение о разнообразии вкусов. Так и зародилась дружба между двумя детьми, а фраза «мир, дружба, жвачка» несла для обоих более сокровенный смысл и стала их любимой. Правда, не всегда между ними был мир, не всегда дружба, пару раз война и пару раз ненависть, но это было в подростковом возрасте. В конце концов две души склеились жвачкой вишнёвого вкуса, а вкладыш показал, что же такое любовь. На посадку они тоже умудряются чуть не опоздать, впопыхах несясь к поезду, будто на платформу девять и три четверти, проход на которую вот-вот закроется. На летающем автомобиле, к сожалению, до родного города не доберёшься. Они находят своё купе и заваливаются туда, тяжело дыша и с чуть потряхивающимися руками, кидая сумки и падая на матрасы. Пружины приветствуют их морозящим сердце скрипом, обещая бессонную ночь. — Как хорошо, что мы одни, — выдыхает Минхо, занимая сидячее положение, и доставая бутылку воды из рюкзака. — Ты подожди, ещё зайдёт кто-то, — вытирая лоб рукой, говорит Джисон. У них две полки, верхняя и нижняя, и, пока что, пустое купе, в котором они могут немного побыть вдвоём, не деля с кем-то чужим и так крошечное пространство. Солнце бьёт своими лучами через единственное окно, нагревая воздух до несовместимой с жизнью температуры, отчего оба парня не перестают встряхивать свои футболки и обмахивать лицо любыми попадающими под руку бумажками. За стенами поезда проносятся зелёные великаны, слепя яркими красками, и голубое чистое небо, крепко обнимающее горизонт. Ритмичный стук колёс успокаивает, пока они сидят бок о бок, несмотря на жару, и смотрят фильм в телефоне. В какой-то момент Джисон подрывается с места с громким: «Всё, не могу!», и в пару движений сбрасывает с себя влажную футболку, закидывая её на верхнюю полку, и садится обратно. Фильм всё ещё кажется довольно интересным (что-то про космос), пока лёгкое касание влажных губ не начинает жечь где-то в районе плеча. За ним ещё одно и ещё, пока последнее не останавливается на шее. — Да фу я же мокрый, что ты делаешь? — возмущается Джисон, отпихивая от себя Минхо, но всё равно улыбку сдержать не может. — Да как же мне всё равно, — отвечает тот и мажет по губам напротив, обвивая руку вокруг чужого пояса. Они падают на кровать, сплетаясь ногами, и заходятся в цветочных поцелуях, потому что от каждого прикосновения у обоих по бутону распускается внутри. Тело к телу ощущается так чувственно и трепетно. Запах чистого белья, солнечный свет и крошечное пространство. Знакомые касания и очертания, кажется, каждый миллиметр тела уже изучен один другим, как необъятные галактики какими-нибудь людьми из будущего со своими неповторимыми созвездиями и созданиями. Так, лежа друг с другом в кровати, момент ощущается бесконечным, словно время остановилось, и только сменяющиеся очертания деревьев один за одним напоминают о течении событий. Оба без маек, с влажными волосами на затылке и уже мятой простынью. Джисон поднимает взгляд на Минхо и не может оторваться, разглядывая каждую крупицу, как в первый раз. Глаза цвета коры деревьев, вены словно травинки и песочная кожа. Молча ехать так хорошо и спокойно. Кажется, будто любое случайно упавшее сейчас слово издаст настолько непозволительный треск тишины, что уши заложит. Какое же всепоглощающее это чувство — любовь. Поглотит каждый чужой недостаток, каждую негативную эмоцию и тебя самого заберёт с собой в эту пучину. — Я пойду почитаю. Наконец рассоединившись, Джисон оставляет поцелуй на груди Минхо и встаёт, натягивая обратно футболку и садясь на чужую койку напротив, доставая из рюкзака книгу. Минхо поворачивается на бок, подкладывая руки под подушку и смотрит за бегающими по тексту глазами и пальцами, держащими страницы. Через некоторое время раздаётся мерное сопение, сопровождаемое шелестом бумаги и звуками поезда. Периодически Джисон бормочет себе что-то под нос, комментируя события в книге, пока Минхо щурится во сне от непослушных солнечных лучей, прыгающих через листву. Поезд делает остановку и Джисон встаёт с кровати на случай, если у них появятся соседи. Он легонько тыкает пальцами в ногу Минхо, чтобы он проснулся и дал ему сесть. Джисон видит, что тот уже не спит, но нарочно дурачится, оставляя глаза сомкнутыми, и не двигается. — Да перестань, дай сесть, — жалуется Джисон, начиная тыкать того по всему телу, но не получает в ответ никакой реакции. С этим человеком не работает даже щекотка — страшная сила. — Ну чего ты хочешь? В ответ приоткрывается один глаз, метко стреляя в Джисона, и сразу же защёлкивается, а вслед за ним вытягиваются губы. — Вот жук, — хмыкает он и наклоняется, оставляя звонкий чмок, — самый что ни на есть навозный. — Бе-бе-бе, — кривляется Минхо, получая кулаком в плечо, и подтягивает ноги к себе, опираясь спиной на стенку. — Хоть бы никто не зашёл, хоть бы никто не зашёл, хоть бы никто не зашёл, — проговаривает тот, складывая руки в молитвенном жесте. Но все святые, видимо, сегодня отвернулись от Минхо, нарекая их обоих на сожительство с новоприбывшей бабулей, что зашла к ним прямо, как тот произнёс последнее слово. Та тихонечко поздоровалась и занялась своими делами. Да, Джисон с Минхо живут вдвоём уже довольно долго, но втроём ни с кем они ещё не оставались. Джисону-то, по большей части, всё равно, он на поездах всё детство прокатался, обколесив полстраны, а вот для второго этот опыт был в новинку. Ехать, не мешая друг другу, у них получается очень хорошо, что даже немного удивляет молодых парней. Они сидят рядом, рассматривая что-то каждый в своём телефоне, периодически суя экран другому под нос и смеясь. Пачка печенья потихоньку уменьшается в весе, пока крошки на кровать прибывают и прибывают. Потому будет драка за то, кто будет спать снизу принцем на мучной крошке. — А вы далеко едете, мальчики? — обращается бабуля к двум парням, что не отрывались от своих экранов, ведя диалог там, вместо того, чтобы вслух что-то обсуждать при постороннем человеке. Кто знает, о чём у них там может быть личная переписка. Иногда, конечно, они что-то подшёптывали друг другу еле заметно. — Ещё больше дня ехать, — реагирует первым Джисон, сразу включаясь в беседу. Он всегда готов поддержать любой разговор и всегда найдёт, что сказать. — Родной город хотим навестить. — Давно там не были? — Наверное, как школу закончили, — немного улыбается Джисон, бросая взгляд на Минхо, пока тот опять строит дурачка и делает вид, что не обращает внимания на происходящее. — А вы куда едете? — из вежливости спрашивает он, начиная мять край чужой футболки, пока не чувствует, как горячая ладонь накрывает его и чуть сжимает, в то время как на лице её владельца и мускула не дёргается. — Я еду к внуками. Они примерно такого же возраста как вы будете. Тоже молоденькие, — улыбается та, видимо, вспоминая тех ребят, что приносят радость в уже повидавшее всё возможное старческое сердце. — Понятно, — улыбается Джисон, отворачиваясь к окну, рассматривая поля. — Вау, я бы хотел в таком побегать когда-нибудь, — обращаясь к Минхо полушёпотом, говорит он, указывая пальцем на вид. — Давай съездим, — моментально решая проблему, отвечает тот, поворачивая голову в его сторону. Вид на горящего чем-то Джисона ему нравится куда больше, а пока он видит его таким, он готов каждую звезду ему с небосвода сорвать. А Джисону очень захотелось Минхо в тот момент поцеловать. Но он только потрепал чужую макушку, а потом, усмехнувшись, поправил волосы обратно. Ехать было спокойно и комфортно, даже несмотря на постороннюю пару глаз. Время удалось скоротать, и вот ночь вступила в свои права над горизонтом. На одной из остановок они успели выйти и сорвать букетик из ромашек. Теперь он временно украшал столик у окна, хоть и не наполняя помещение цветочным запахом, но точно радуя глаз. Они рассмотрели необычайной красоты закат, что расписал все стены в розовый цвет на пару десятков минут, а затем темнота смыла все краски, окунув деревья и поля в чернила. Незаметно подкралось время сна, когда глаза у обоих начали потихоньку смыкаться, а носы пытаться достать до груди. Они начали расстилать кровати, готовясь ко сну, когда Джисон заметил какую-то скованность в движениях Минхо и излишнюю немногословность. Вернувшись в купе, он позвал пальцем того, зовя выйти с ним в коридор. — Что такое? — спрашивает он, оставаясь с парнем наедине. — М? А что такое? — часто моргая, отвечает вопросом на вопрос тот, заглядывая в родные глаза. — Ты уже достаточно подурачился сегодня, прекращай. Я серьёзно спрашиваю. Ты о чём-то думаешь, я же вижу. За окном проносятся метры полей, и только луна освещает каждую травинку и бесконечное множество рассыпанных по небу сладкой присыпкой звёзд. Ветер из приоткрытого окошка раздувает волосы, обдавая лицо прохладным воздухом. Минхо отворачивается, разглядывая горизонт. — А мы… Ну… Не может вместе попробовать уснуть? — выдавливает из себя тот, краснея ушами. — Вместе? — удивляется Джисон. — Нет, я люблю спать с тобой, конечно, но ты понимаешь, что, во-первых, мы не одни в купе, а во-вторых, там же одному даже тяжело уснуть на кровати, мы там не поместимся. — Ну а вдруг? — Минхо бросает на Джисона полный надежды взгляд, и он клянётся, что последний раз его видел, когда тот спрашивал его, хочет ли он с ним встречаться. — Ты настолько не можешь без меня спать? — шутит Джисон, толкая локтем Минхо в бок, и мягко улыбаясь. Видеть того таким робким не частое явление в их природе. — Это не о том, что я не могу спать без тебя, это о том, что я не могу спать один, понимаешь. — А, то есть окажись на моём месте кто-либо другой, тебе было бы нормально? — продолжает шутить Джисон над таким серьёзным Минхо, выводя его на чистую воду. А у того скрипит каждая мышца в сердце от такой личностной уязвимости. — Ну… — тот запинается, но быстро возвращает лицо, — думаю да, — но он врёт и хочет лицом упасть в кучу битого стекла. — Ты не умеешь мне врать, перестань. Джисон поворачивает за плечи Минхо к себе и берёт того за руки, целуя костяшки пальцев и прижимает их к себе. Тот крепче обхватывает руки, что держат его, и смотрит в глаза. Они не говорят друг другу «люблю» часто, но каждое их действие пропитано этим чувством, да так, что выливается и плещется во все стороны. Им достаточно этого, чтобы убедиться в чистоте чувств друг друга. Он продолжает: — Всего две ночи, Минхо. Или, хочешь, можем эту ночь попытаться поспать, а следующую не будем. Простоим всю ночь тут, например, если кто-то с нами продолжит ехать. Хорошо? Минхо тихо одобрительно мычит, и Джисон прижимает того к груди, целуя в плечо, и отпускает. Луна остаётся светить в одиночестве. В купе их соседка уже уснула, отчего парням пришлось тихонечко играть в «Камень, ножницы, бумага», чтобы решить, кто будет спать снизу. Джисон проиграл, отчего это усыпанное крошками ложе стало его. Кровать была действительно узкой, даже лёжа одному, в ней было тяжело перевернуться с одного бока на другой. Поезд разговаривал своей монотонной колёсной речью, отвлекая ото всякого сна. В голове крутились тысячи мыслей, но ни одна из них не получала своего развития, выливаясь в сон, а только мешала назойливой мухой. То было жарко, то хотелось пить, то в туалет. Пока рядом нет привычного тепла и того, кого можно поперёк живота обнять, даже царская кровать будет дешёвой койкой. Ни скомканное одеяло, ни подушка не могли заменить его, что лежал на расстоянии вытянутой руки снизу и уже тихо посапывал, видя какой-то сон. Усталость била по вискам, но сон всё не шёл. Скорее убегал, как от прокажённого. Через несколько часов мучений, всё же лёгкая пелена дрёмы укрыла Минхо, давая хоть немного расслабиться, пока звук открывающейся двери в купе не заставил глаза заново разомкнуться. Джисон, видимо, вышел в туалет. Минхо, не думая, спрыгивает тихонечко вниз, залезая на чужую кровать, и вжимается спиной в стену, авось тот со сна не заметит. Хитрый трюк получается. Вернувшись обратно, Джисон сразу видит незваного гостя, и с тихим ворчанием и тяжёлым вздохом ложится обратно, поворачиваясь к нему спиной. Сон имел большую власть над ним в тот момент, нежели новые неудобства, поэтому он заснул заново почти сразу же, как коснулся головой подушки. Для Минхо же это был идеальный момент, чтобы наконец расслабиться. Прижатый к груди Джисон и запах родной маковой макушки, и каждый раздражитель исчезает, как по щелчку пальцев. Только остаток долгой ночи впереди, а проблемы завтрашнего дня подождут.

***

С утра обоих разбудили звуки чьих-то сборов и шаги взад-вперёд. Вероятно, соседка собиралась на выход, пока те были сцеплены крепким сном и ногами под одеялом. — Минхо, как ты тут оказался? — еле открывая глаза, насколько это возможно в сонном состоянии, удивляется Джисон, у которого всё тело было мокрым мало того, что от укрывающего их обоих одеяла, так и от персонажа, что прижимался к его спине, захватывая в свои объятия. — Аист принёс, — мурлычет куда-то в затылок тот, даже не открывая глаз. Мысли о соседке даже не посещают их светлых голов, пока она сама не появляется в проходе, чтобы забрать сумки со своей кровати. Утреннее солнце пробивается сквозь окна в коридоре и проскальзывает через открытую в купе дверь. Поезд делает остановку, и куча шагов, двигающихся в сторону выхода, слышатся где-то недалеко. — Да, мне бы тоже было страшно спать на верхней полке, — шутит бабуля, беря в руки свои вещи. — До свидания, мальчики. Смысл её слов до обоих доходит не сразу, но первым начинает смеяться Джисон. Лица парней озаряются летней ромашковой улыбкой и на душе у обоих становится легко, словно из сотни подушек высыпали пух и теперь туда можно упасть, как на мягкое облачко. Из этой поездки они привезут с собой чемодан хохоряшек и нежные, сдобные и съедобные воспоминания, что будут их кормить ещё долго, даря сердечное тепло.