Молоточком по струнам

Оркестр смолкает. На мгновение в зале раздаётся оглушительная тишина. Её тут же сменяют аплодисменты, и я, последний раз их в свой адрес слышавший почти четыре года назад, забываю, что, собственно, делать дальше.       Люди встают с золотисто-красных кресел, по проходу ловко движется Тис, и я вспоминаю: для начала надо хотя бы встать из-за фортепьяно. Я кланяюсь у края сцены и почти вижу себя со стороны. Растерянный, немножко будто бы пьяненький, но идиотски счастливый. В нос ударяет горьковато-свежий запах хризантем, Тис улыбается — успел вручить первым, как и хотел, — улыбаюсь, наверное, и я. Потом цветы дарит ещё кто-то, и ещё, и я уже слышу, как будет ворчать Миша, в чьей машине все эти букеты поедут.       На деле же Миша не ворчит, только вздыхает, когда мы с Тисом протягиваем ему охапку цветов — мол, твоя машина, ты и думай, куда пихать. Часть я и так ребятам из оркестра отдал.       — Может, к Диме завезём пока? — предлагает Лизавета. Видеть её в элегантном пальто поверх длинного платья и с пышной укладкой крайне непривычно, поэтому мне всё время кажется, что это какой-то другой человек. Но беспокоится она обо всём на свете совсем знакомо: — Завянут ведь, Илья Данилович. Жалко.       Подошедший Дима сперва хмурится — живёт он далековато, скорее в Мурино, чем в самом Питере, — потом, до чего-то додумавшись, улыбается и довольно соглашается:       — Тогда мы с Лизой цветы ко мне отвезём, а вы пока свободный столик где-нибудь найдите. Если это сейчас вообще возможно, конечно.       — Найдём, найдём, — успокаиваю его я, пока Лизавета, смирившись со своей участью, забирает у Миши и Тиса цветы.       Дима вряд ли упустит возможность рассказать ей, как за последний год благоустроили район и что жить там вполне себе можно, и, возможно, покажет новый парк. Или свою мастерскую, во дворе которой подозрительно много зелени. Если она там ещё не зачахла — я сам в мастерской был всего пару раз, в первые дни её открытия.       Времени у нас, в общем, предостаточно.       Подольше потрусив букетом с лилиями на заднем сидении, Лизавета садится на переднее и пристёгивается. Фыркает на что-то, сказанное Димой, и машет на прощание. Сама понимает, что вернётся не скоро. Мы идём обратно к Мишиной машине. Тот останавливается у двери и спрашивает то ли у меня, то ли у Тиса, то ли у обоих сразу:       — Ну так что, куда мы?       — В кафе неподалёку есть свободные столики, — отвечает Тис, словно этого вопроса и ждал. — С видом на канал Грибоедова.       Миша смотрит на меня, я смотрю на величавое здание отеля, закрывающее вид на сам канал. За отелем, конечно, базилика святой Екатерины — хорошо было бы там когда-нибудь концерт устроить — и ещё один плотный строй не тронутых пока реновацией домов, но вот там уже и канал, и украшенный извечным стеклянным куполом Дом Зингера на другой стороне, а напротив него Казанский собор… Такое питерское место, что даже слишком. Сердце немного жмёт тоской. В Сосновке мой дом, здесь же — родительский… Зайти бы в квартиру, посмотреть с высоты на покрытую рябью Фонтанку и Измайловский сад, весь сейчас жёлтый наверное, да квартирант, боюсь, рад меня видеть не будет.       — Может, прогуляемся сперва? — предлагаю я. — Через час уже стемнеет.       Миша снова на меня смотрит, потом на Тиса — у того такое одухотворённое выражение лица, словно бы это он только что выступил перед почти что тысячей человек, — и качает головой.              — Как представлю, что сзади вас буду болтаться, пока вы за ручки держитесь, так аж плохо становится. Так что давайте без меня. Я забронирую где-нибудь столик на полвосьмого, встретимся там. Идёт?       Перед Мишей немного стыдно — всё-таки он нас сюда привёз и потом отсюда увезёт, — но слишком уж хорош Петербург в конце сентября на заходе солнца, чтобы отказываться. Особенно когда нет дождя. А его действительно нет.       Похлопав Тиса по плечу, Миша садится в машину. Он отъезжает с парковки, а мы идём по Михайловской к скверу. Останавливаемся на пешеходном вместе с парой роботов-доставщиков и высоким темноволосым андроидом в рабочей форме. Андроидов всегда можно узнать, и дело даже не в слишком лёгкой для человека одежде или серийном номере на нагрудном кармане. Есть в них что-то такое… грустное, но запиханное куда-то глубоко. Что-то такое, что они сами, скорее всего, не сознают. Тис тоже поглядывает на андроида и, когда мы расходимся в разные стороны, шепчет:       — Красивый такой.       — Красивее меня? — шучу я.       — Красивее меня, — со смешком отвечает Тис. Потом, потупив взгляд, признаётся: — Мне всегда неловко других андроидов встречать. Ладно ещё личных… Нет, личных тоже неловко. Они обычно дорого и ново выглядят, как будто только что с завода. Те, что здесь, по крайней мере. А я… скорее рабочий класс. Но почему-то вырядился, как…       — Глупости, — возражаю я, пока мы обходим памятник Пушкину. Этот не пострадал. А вот тот, что на Лиговском, кажется, так и не отреставрировали после того, как пьедестал, до самого Пушкина не дотянувшись, кто-то облил краской. Не помню уже зачем. Может, и незачем. — Тебе очень идёт. Да и нет такого закона, который запрещал бы андроидам носить хорошую одежду. Не додумался пока никто, слава богу.       Я беру его за руку и переплетаю наши пальцы. Без перчаток кожа точно обветрится, но надевать их не хочется.       — Знаешь, — говорю я, — ещё лет десять назад я так не смог бы. Ещё через десять, может, снова не смогу. Кто знает. Я не могу обещать, что нас примут, что нас не объявят вне закона или что они попросту не сделают вид, что нас не существует. Я даже не могу пообещать, что не сделаю тебе больно. Сделаю, конечно. И ты мне наверняка сделаешь. Такие уж мы существа… очень уж ранимые. Но… Не знаю даже, какое «но». М-м… Но я всё равно наглейшим образом тебя люблю и отпускать не собираюсь. Ничего с этим поделать не могу.       — И не нужно ничего делать, — отвечает Тис, привалившись к моему плечу. — Я знаю, что бывает больно. Но это того стоит.       Я захожу в кафе на углу, беру себе кофе навынос, и мы возвращаемся в сквер. Там садимся на лавочку, и мне вдруг приходит в голову:       — Как тебе концерт? Только честно. Мне кажется, я поначалу играл как та самая табуретка, если не хуже. А потом и вовсе соображать перестал. К концу только в себя пришёл.       — Вы были очень сосредоточенны.       — Надеюсь, это комплимент, — смеюсь я.       — Комплимент, — кивает Тис. Немного смущённо добавляет: — Вы были так поглощены игрой, что, казалось, ничего за пределами сцены для вас не существовало. Красиво.       — Ну, посмотрим, что потом про меня напишут в статьях.       — Что они там ни написали бы, — Тис обнимает меня одной рукой и утыкается носом куда-то в шарф, волосами щекоча кожу, — ты молодец. Я тобой горжусь.       — И что тебе мешает всегда обращаться ко мне на ты? — интересуюсь я.       — Слишком быстро привыкнете. А мне нравится вас удивлять.       Я допиваю кофе — хороший, но дома всё-таки лучше, — и мы выходим на многолюдный Невский. Идём к Дворцовой площади, просто потому что я давно её не видел, потом на мост, чтобы взглянуть на Неву. Она особо-то и не изменилась. Питер, несмотря на некоторые попытки, пока не затопила. Электроходов только побольше стало.       — Жаль, что закат сегодня почти без облаков. Романтичнее было бы.       Тис сперва, опёршись на тёмно-зелёные перила, поднимает голову к розоватому небу, потом тянется ко мне. Мимолётно целует в щёку, на которой ещё не зажил мелкий порез от бритвы, и вновь переплетает наши пальцы.       — Кто знает, что через десять лет будет, — объясняет он. — Пользуюсь возможностью, пока могу.       — Ладно, зря жалуюсь… Вполне себе романтично.       Потом мы гуляем по набережной Мойки, где Тис с интересом наблюдает за чуть поддатыми пассажирами одного из катеров. Я показываю ему дом, в котором жил ребёнком, рассказываю про интеллигентных и не очень соседей, про старушку, которую больше всего почему-то раздражало, когда я играл в обеденное время, про музыкальную школу неподалёку, про то, как папа всегда опаздывал на мои выступления, а мама из-за этого страшно злилась. Когда совсем темнеет, мы идём-таки на канал Грибоедова. Людей здесь значительно меньше, что радует. Хорошо здесь ночью, однако. «Грибоедова канал ночью плакал и стонал»… Не помню, что там дальше. Наверное, плакать он перестал, ему же сторожей подарили.       А вот и сам мост с грифонами. Если бы мне таких подарили, я бы тоже плакать перестал.              — Не устали? — спрашивает Тис.       — Нет, — отвечаю я, потому что действительно не устал, хотя уже вроде и пора бы. — Прохладно только немного.       Я проверяю на всякий случай телефон, и не зря: Миша скинул адрес. Недалеко, добраться можно и пешком.       — Нагулялись уже? — спрашивает Миша, отвечая на мой звонок.       — Ага. По тебе вот соскучились.       Миша хмыкает, потом говорит:       — Диме я написал, они с Лизаветой уже едут. Её, кстати, в Сосновку сегодня вроде как везти не придётся.       — Но у неё же хозяйство там, — удивляюсь я. — Еле как ведь выбралась в город.       — Татьяна Викторовна согласилась присмотреть пару деньков. Дима с ней помирился, оказывается. А раньше ведь и разговаривать отказывался… Он сам потом Лизавету и отвезёт.       — Ну всё. Одному тебе осталось…       — Не начинай, — прерывает меня Миша и тут же отключается.       Вот ведь хулиган. До других ему дело есть, а как о нём речь заходит — так сразу «не начинай». Но раз даже Дима с бабушкой помирился — спустя сколько там, лет пять? — то, может, скоро и в Мишиной жизни перемены наступят.       — Вы чем-то похожи, — замечает Тис, внимательно слушавший весь этот разговор. — Только Михаил не такой вежливый.       — И ты, Брут, — вздыхаю я.       Тис ничего не отвечает, только улыбается, и я, сверившись с картами, веду нас к ресторану. И холодно стало, и есть уже хочется. Надо будет ещё спросить, нет ли у них комнаты для подзарядки: Тис вчера уснул со мной и не подзарядился, а с собой кабель никто впопыхах не взял. Я ни разу ещё не видел, чтобы Тис отключался от нехватки энергии, но как-то и не хотелось бы.       — Мог бы попросить, чтобы я посмотрел дорогу, — с долей обиды говорит он, когда я убираю телефон.       — Ты у нас тут гость города, так что сегодня я за гида, — оправдываюсь я. — Хотя и я уже не то чтобы местный… Странно так, если подумать. Питеру я аж альбом посвятил, а Сосновке — ни одной композиции. Надо бы написать что-то. Как думаешь, так и назвать: Сосновка?       — А как ещё?       — Может, с лесом что-нибудь придумать, я там чуть ли не чаще бываю, чем в самой деревне… Сосновый бор, например. Слишком заезженно? Да, слишком как-то. Город к тому же есть такой, решат ещё, что я про него… Сосна… Совсем не то. О! Тис?       — М? — отзывается он.       В свете фонарей его блондинистые волосы кажутся почти пшенично-жёлтыми, и весь он почти пшенично-жёлтый, словно лампочка.       — Да, хорошо звучит, — киваю я и крепче сжимаю его руку. — Да. Самое то.