Молоточком по струнам

— Хороший вопрос, спасибо! Всë просто: альбом назван в честь дерева, растущего во дворе моего дома в деревне. Молодое, но, знаете, очень красивое, особенно когда ягоды появляются… Ядовитое? Ну разве что самую малость!..       Я ставлю видео на паузу и смотрю на Илью, сидящего рядом на диване. Небольшое тисовое дерево у нас во дворе действительно есть, но имелся в виду, наверное, всё-таки я. Приятно. Я разворачиваюсь и, приподняв руку Ильи с увесистой книгой в ней, ложусь головой ему на колени. Илья дочитывает, видимо, абзац, потом закрывает биографию кого-то из Штраусов и кладёт в кресло. Глядит сверху вниз, вопросительно приподнимает брови.       — Просто захотелось, — объясняю я. Вытягиваю руку, касаюсь волос. На висках уже пробивается седина. — Вам хорошо, когда волосы назад зачёсаны.       — Интервью уже вышло, что ли?       — Да. Хотите вместе посмотреть?       — Не надо, — качает головой Илья. — А то я ужаснусь и больше никогда на него не соглашусь.       — Но у вас же и раньше интервью бывали.       — Первые я себе готов простить по молодости и уж больно внезапной популярности, а потом… в основном текстовые были. Как-то раз ещё на радио интервью давал, но там хотя бы только ведущий видел, как густо я краснел, когда не мог ничего придумать, кроме как «да-да» и «верно подмечено».       — Это ведь мило. Ну, когда вы теряетесь.       — Мило? — переспрашивает Илья. Поглаживает рукой по животу, забравшись под свитер. — Не в том я уже возрасте, чтобы милым быть. Но если тебя такое заводит, то я, конечно, учту…       — Про «заводит» речи не было.       — А что, не заводит?       Илья наклоняется, и я, приподнявшись, отвечаю на поцелуй. Меня не заводит «такое». Меня заводит всё, что связано с Ильёй. Он скользит выше от живота, невесомо оглаживает грудь. Я сажусь и, устроившись у него на бёдрах, спрашиваю:       — Не тяжело?       — Вчера ночью, когда ты меня оседлал, тебя это как-то не беспокоило, — с хитрой улыбкой замечает Илья.       — Какой-то вы в последнее время, — я замолкаю, подбирая слово, — игривый.       — Весна ведь, — пожимает он плечами. Весна, как же… За окном опять снег хлопьями идёт. До рынка утром будет не добраться. Илья меня целует и снова забирается под свитер, в этот раз со спины. — Как так вышло, что на кухне у нас бывало, а в гостиной — ни разу?       — А у нас будет… здесь?       — Будет, если хочешь. Можем прямо на пианино.       — Боюсь, для такого скорее подошёл бы рояль, — бормочу я, но всё-таки кидаю взгляд на инструмент. Будь он чуть пониже и пошире… — И мне придётся встать на банкетку.       — Кто сказал, что тебе?       Я спускаю с плеч кардиган, обнимаю Илью и говорю в горячую шею:       — Потому что мне нравится, как ты краснеешь и теряешься, когда я в тебя вхожу. Заводит это меня, хорошо?       — Хорошо, — улыбается Илья.       И слегка краснеет. Я поднимаюсь, потому что лучше сейчас, чем потом, когда захочется уже так сильно, что промелькнёт стыдная мысль обойтись слюной, но Илья, пошарив в кармане кардигана, достаёт смазку. На мой удивлённый взгляд отвечает:       — Такой уж тебе попался старик-извращенец. Об одном только и думает. Смирись.       — Вообще-то, согласно новой классификации ВОЗ, человек возрастом до сорока семи лет считается молодым. Так что никакой вы не старик. И станете им не скоро.       — А насчёт извращенца никаких возражений не будет?       — Боюсь, тут с вами многие бы согласились. Но не беспокойтесь, и к технофилам все когда-нибудь привыкнут.       Илья смеётся, и я всё-таки встаю, чтобы стянуть с себя свитер и штаны. Илья раздеваться не спешит, разглядывает меня, задрав голову.       — Вы передумали?       — Нет. Просто проявляю свои извращённые наклонности.       — Проявляйте их как-нибудь активней, — прошу я, — а не то за адекватного сойдёте.       Он кидает на кресло кардиган, туда же кладёт остальную одежду и остаётся в одних боксерах.       — Слишком обычный выбор нижнего белья для извращенца. Мне кажется, вам нужны либо стринги, либо семейники.       — Семейники? — охает Илья. — Ни за что. Ты где такого ужаса насмотрелся, в интернетах своих?       Я стаскиваю с себя трусы — всё ещё немного неловко, но за полтора года я почти привык к его взгляду — и подхожу вплотную. Оглаживаю плечи, скольжу по спине к резинке. Оттянув, залезаю пальцами под ткань. Илья рвано выдыхает.       — А зря. Их можно было бы даже не снимать. Удобно.       На диване тесно, приходится привалиться к спинке, чтобы второй ногой точно не свалиться на пол. Илья упирается лбом в обивку подлокотника, я толкаюсь двумя пальцами и целую взмокшую шею. Меня, как всегда, распирает от желания сделать больше, чем может за раз даже моё нечеловеческое тело: обнять, огладить спину и бледные бёдра, которые растеряли уже весь загар, полученный за полмесяца на Чёрном море, зарыться в волосы, поцеловать каждый их тёмный локон… Любовные романы дурно на меня влияют. Но нравятся они мне почему-то больше всего. Может, потому, что у них почти всегда хороший конец.       Я аккуратно добавляю третий палец, Илья тихо стонет и, привыкнув, предлагает:       — Может, боком ляжем? Мне всё время кажется, что ты вот-вот упадёшь. Либо на меня, либо на пол. Не знаю даже, что хуже…              Илья ложится лицом к спинке, прижимает к груди ногу, когда я её чуть приподнимаю. Я укладываюсь рядом и медленно вхожу. Я словно бы всем телом ощущаю мягкую тесноту, плата перегревается, но это ничего, скоро пройдёт. Илья шумно дышит, ждёт, пока я начну двигаться, и я начинаю. Надо было убрать с дивана покрывало — ёрзает очень… Я одной рукой цепляюсь за подлокотник, другой придерживаю Илью и стараюсь толкаться мелко, размеренно.       И всё же это не помогает: когда я выхожу, чтобы перелечь повыше, потому что ноги не помещаются, вместо редких родинок на чужой спине перед глазами вдруг оказывается потолок, а вместо стонов по гостиной разносится хохот.       — Что ты там обещал купить, когда накопишь, кофемолку новую? — спрашивает Илья, перекатившись на другую сторону, к краю. — Давай лучше диван, чтоб пошире был. Или рояль уже, что ли… Тут, правда, одной только помощью старушкам не обойдёшься. Придётся принять предложение Димы и устроиться в мастерскую.       — Никуда я из Сосновки не поеду…       — Знаю я, знаю, что не поедешь.       Илья свешивается с дивана и, когда я привстаю на локтях, обхватывает моё лицо ладонями. Смотрит смешливо, потом целует с нежностью в губы.       Какой он всё-таки странный. Под стать мне.