там, где я буду тобою любим

      - Кажется, старику Чхвэ уже давно пора выгнать его взашей. Пригрел гадюку на груди, ты глянь. Согласные шепотки, словно шипение ядовитых змей, заставили Юнги едва ли не вжать голову в плечи и ускорить шаг. Это раньше он огрызался, старался отстоять себя в глазах других. Сейчас же у него не было на это ни сил, ни желания. Ведь всем свойственно уставать. Тем более, когда попытки доказать, что ты достоин лучшего отношения, напоминают попытки плыть против течения, выбиться из сил в таком случае – дело нескольких минут. Юнги уходит молча, он не смотрит по сторонам, чтобы не ловить на себе презрительные взгляды. Они его подтачивают только сильнее. Пытаются доломать с хрустом и так поломанное внутри – доверие к другим, чувство собственной безопасности, всё доброе и хорошее, что когда-то там было. У Юнги ничего этого не осталось. В тканевой сумке, висящей на плече, ещё три бутылки молока и два куска свежего мяса, обёрнутых в несколько слоёв бумаги. Этот заказ нужно отнести одному человеку, которого Юнги одновременно хочет и видеть больше всех на свете, и избегать до конца своих дней. Но деваться некуда. Старик Чхвэ к Юнги добр – в отличие ото всех остальных жителей деревни, потому подводить его из-за личных переживаний было бы абсолютно глупым и неблагодарным поступком. Юнги сбавляет шаг, сворачивая на пустынную улочку. Морщится и трёт пальцами руку – камнем ему сегодня прилетело знатно. Не понятно, целились ли в сумку, чтобы повредить бутылочки с молоком, чтобы ему влетело от старика Чхвэ, или всё же в него самого. Он с содроганием вспоминает злорадство на лицах старших, когда их ребёнок, будто это какая-то забава, стал швырять в него камни, благо не шибко крупные. Сумку он защитил собой, получил очередное – не первое и не последнее, конечно - увечье, и в какой раз уже сбежал. К сожалению, в этой деревне он мог только убегать. От злых взглядов, от жестоких слов, от попыток втоптать его в грязь больше, чем он уже. Иногда Юнги просто хотелось не быть. Иногда мечталось – он просыпается в совершенно другом мире, где его не ненавидят, где он заслужил хотя бы каплю любви. Хотя бы крохи тепла. Глаза жжёт невыносимо. Юнги жмурится, останавливаясь посреди улицы, делает пару глубоких вдохов, стараясь успокоиться. Он напоминает себе, что осталось совсем немного, а потом можно будет сбежать в лес, побыть наедине с собственными мыслями, отдохнуть и смыть в небольшом озерце налипшую будто взаправду на кожу чужую ненависть. До дома, где ждут последний заказ, он добирается долго, потому что как может оттягивает этот момент. Определённых сроков доставки всё равно нет, потому Юнги просто идёт окраинными улочками, чтобы меньше встречаться с местными жителями. С него хватит на сегодня коммуникации с ними. К счастью, его план работает – те, кто трудится сегодня на своих участках или занимается какими-то другими делами, практически не обращают на него никакого внимания. И этого Юнги больше чем достаточно, чтобы суметь хоть немного выдохнуть. И, наверное, подготовиться. Он сам не уверен. Небольшой дом с густым садом встречает его привычным расслабленным спокойствием. Когда-то – вспоминается с тоской – он имел право наслаждаться им в компании хозяина дома. Как жаль, что всё изменилось. - Здравствуй, Чимин, - произнести это кажется неимоверно трудным, но он справляется. Чимин, вышедший на крыльцо дома, молча кивает ему. Его взгляд ничего не выражает, хотя трудно не уловить того, что его внимательно осматривают с ног до головы. Наверное, Чимин ищет какие-то видимые травмы и следы того, что ему сегодня досталось, пока он разносил продукты от старика Чхвэ. От этой мысли становится невыносимо, едва получается нормально дышать, но Юнги уже привык. Он стойко выдерживает недолгие минуты наедине с Чимином, отдаёт ему заказ и, поклонившись, уходит тем же путём, каким добирался сюда. Истерика накрывает с головой его уже за пределами деревни. Он не успевает дойти до леса совсем чуть-чуть, когда его сгибает пополам от рвущихся рыданий. Юнги валится в траву у обочины неширокой просёлочной дороги и воет, будто раненый зверь. Он сжимается весь, будто стараясь стать как можно меньше. Слёзы душат и мешают дышать. В какой-то момент Юнги даже думает – вот бы задохнуться и закончить уже этот фарс, который кто-то по ошибке назвал жизнью. Юнги очень-очень устал. И он просто не знает, как быть дальше. Возможно – уже в какой раз думает Юнги, судорожно всхлипывая и трясясь от всё накатывающих слёз, – вариантом было бы просто покинуть родные края. Уехать так далеко, куда не способны дойти даже слухи. Там он был бы совсем другим человеком, новым для всех и, возможно, он сумел бы стать таковым для себя. Но всё это лишь мысли, по большому счёту. Ему просто страшно. Здесь хотя бы есть старик Чхвэ и его семья, которые видят в Юнги не какое-то великое зло, а просто разбитого и уставшего парня, с детства привыкшего к чужим нападкам. В конце концов, здесь похоронена его мама… маленькая могилка за околицей, рядом с их старым домом, где Юнги бывает теперь крайне редко, совсем порастёт травой, если он уедет. Маму в деревне тоже не любили. Считали ведьмой, которая только и могла, что разрушать чужие жизни. Когда-то Юнги не понимал, что плохого они с мамой сделали всем этим людям. И только с возрастом понял – толпе всегда нужно кого-то травить. Кого-то, кто не сможет ответить, кого-то, кто будет удобной молчаливой забитой мишенью, безропотно принимающей в свою сторону всю ту грязь, что льют ему на голову. А кто может быть более уязвимым, чем молодая женщина, мать-одиночка, с крохотным малышом на руках, за которую даже вступиться некому? Юнги всхлипывает снова, понемногу успокаиваясь. Но подниматься не спешит. Он так и лежит в траве, свернувшись калачиком. Слушает, как ветер шуршит в траве, как где-то в отдалении щебечут птицы. Закрывает глаза, наслаждаясь теплом солнечных лучей, то и дело прячущихся в пушистых облаках. Иногда он представляет, что эти тёплые незримые прикосновения – напоминания его мамы о том, что он всё равно будет ею любим, где бы она ни была теперь. Может быть, это по-детски и глупо, но Юнги всё равно. Юнги хочется верить хотя бы во что-нибудь хорошее, никто не в праве отнимать у него право на это. * Лес наполнен тишиной, глубокой и приятной, помогающей окончательно успокоить мятущуюся душу. Здесь никаких посторонних звуков и чужих голосов. Здесь хочется остаться насовсем, но Юнги довольствуется уже тем, что имеет – несколько часов наедине с собой это как подарок свыше за полное унижений утро. Старик Чхвэ знает, что его лучше не искать сейчас. Он всё понимает. Юнги завидует ему. Завидует, что несмотря на пересуды за спиной, никто не решается сказать единственному на всю деревеньку фермеру, что он должен избавиться от нежелательного для всех работника. Старик Чхвэ не послушает, он не слушал и тогда, когда мама была ещё жива, помогая женщине и её малышу посильно продуктами. Но тогда всё хоть и казалось тяжким, оказывается, было ещё терпимо. А теперь нет. Теперь Юнги и вовсе не возвращался в деревню, оставшись на ферме своего благодетеля насовсем. Но Юнги знает – мама хорошо его научила, – за доброту надо быть благодарным, потому он никогда бы не отказал в помощи доброму старику, который видел в Юнги практически своего второго сына. - Ты не должен показывать, что боишься этих голодных крыс, - наставлял его старик Чхвэ. – В конце концов, Юнги, ты сам о себе знаешь, что тебе не за что чувствовать перед ними вину. - Почему? – тихо спрашивал Юнги. – Почему вы не верите всем слухам про меня? - Потому что ты вырос на моих глазах, мальчик, - отвечал тот. – Думаешь, в самом деле я могу поверить, что ты, светлое создание, способен на то, что тебе пытаются приписать лишь потому, что ты не можешь опровергнуть их слова? Если верить всем слухам, то, по-хорошему, у нас можно половину деревни сжечь праведным огнём, чтобы остальному миру легче дышалось без этой грязи. Юнги кусал губы. Он думал тогда, да и сейчас думает, что только старику Чхвэ и его семье почему-то пришло в голову не идти на поводу у лживых речей тех, кто обвинил его в том ужасном событии, повлёкшем за собой необратимое изгнание, неприятие и несправедливое презрение. А Чимин вот… Чимин, почему-то, поверил другим. Не ему. Не Юнги. Устроившись на берегу небольшого озера, Юнги обнимает свои колени. Утыкается в них носом. Тонет в своей печали, в отчаянии, которые наваливаются на него невыносимым грузом. Ему так тошно от того, что единственный, чья поддержка ему была нужна, просто отвернулся от него, однажды и навсегда закрыв перед его носом дверь. Не сказав на прощание ни слова. Слёзы снова наворачиваются на глаза – на этот раз тихие, безмолвные, наполненные тоской по ушедшим дням, в которые ему было дозволено оставаться рядом, прикасаться, разговаривать, тихо любить. На самом деле, любить ему никто не мешает даже сейчас, да только… Юнги не знает, как можно любить того, кто так легко предал твоё доверие и назвал тебя… убийцей. Не делай добра – не получишь зла, верно? Юнги хорошо запомнил этот урок. Когда-то он так старался выслужиться перед жителями деревни, словно перед каждым у него был непомерный долг, который было не оплатить. Он, правда, хотел, чтобы его приняли. Тогда ещё не все смотрели на него косо, хоть и шептались за спиной многие о том, чей он сын и кто его отец. Тогда он был в глазах большинства просто ребёнком, пусть и родившимся от союза местной «ведьмы» и мужчины, которого та увела из семьи. Будто он козлёночек, сидевший на привязи, в самом деле. Маленький Юнги не понимал, за что маму не любят. Всегда защищал её перед лицом старших и даже их детей, которые с радостью перенимали отвратительное поведение своих родителей. Маленький Юнги злился и топал обиженно ножками, когда над ним смеялись в ответ. Дрался порой, за что мама его журила, обрабатывая ссадины и ранки. Она выглядела такой болезненно уязвимой, такой глубоко несчастной, что от одних только воспоминаний об этом у Юнги сжимается сердце. Мама поплатилась за свою любовь к женатому мужчине. Юнги тоже платит за свою любовь, хотя он не сделал ничего плохого тому, кто его наказывает равнодушием и тишиной. Может быть, у них с мамой похожая судьба? Быть отвергнутыми, ненужными, брошенными на обочине жизни без права хотя бы на проблеск надежды в лучшее. Юнги выдыхает ртом – нос забит из-за долгого плача. Он, наверное, выглядит до ужаса уродливо сейчас. Надо бы умыться. И утопиться к чёрту, чтобы больше не страдать каждый раз, когда приходится доставлять продукты Чимину. Судорожно прокашлявшись, он тянется к воде, зачерпывает её прохладу в ладони, брызгает себе на лицо, смывая стягивающие кожу следы слёз. Промаргивается от попавшей в глаза воды и повторяет действие ещё несколько раз, пока не намокает у ворота и ниже рубаха да мягкие штаны. Хорошо, что ему не грозит замёрзнуть – Юнги ненавидит холод. День движется к полудню, и в лесу становится немного душно. Только у озера всё ещё можно почувствовать спасительную прохладу, идущую от воды. Юнги смотрит на спокойную гладь, отражающую в себе густые кроны деревьев, дарящие спасительную от солнцепёка тень, и думает – за что он сам себя наказывает? Почему он в какой-то момент сам начал верить в то, что виновен в том, чего не совершал? И почему люди, не имея доказательств, всё равно не сомневаются в том, что Юнги – тот самый плохой человек, не заслуживающий прощения? Касаясь раскрытой ладонью глади воды, Юнги вздыхает. Он сам не знает, что случилось в тот день несколько лет назад. Он винит себя лишь в том, что не уследил. Но в глубине души хочет верить, что всё не закончилось на самом деле трагедией. Пусть уверенным в этом у него быть не получается совсем. Но ведь нет доказательств обратного, правда? Не делай добра… Юнги мотает головой. Тогда ему казалось удачной идеей приглядеть за младшим мальчиком, чьи родители уехали в соседний городок на весь день по каким-то ужасно важным делам. С Тэхёном Юнги не то что бы дружил, но это был чуть ли не единственный мальчишка, который никогда не говорил про него гадости. С уважением называл его хёном и всегда крепко держал за руку, хотя и был уже не малышом. Разница у них была всего в два года, но Юнги нравилось чувствовать себя тем, кто должен позаботиться. Позаботился. - Прости меня, - шепчет он негромко, кусая губы. – Никто не верит мне, но ты-то знаешь правду, Тэхёни. Знаешь, что я никогда не желал тебе зла, что никогда бы и пальцем тебя не тронул. Ты всегда был ко мне добр, никогда не считал, что наша дружба невозможна. Но теперь… всё так изменилось. Вот бы ты мог вернуться… изменило ли бы это хоть что-то, Тэхёни? У Юнги нет ответов на эти вопросы, а Тэхён, конечно же, не спешит объявляться, чтобы ответить на них. Юнги бы и рад разобраться, что произошло пять лет назад, но просто не знает как. У него есть только до пугающего чёткие воспоминания и последствия, ставшие его личным проклятьем. Снова спрятавшись лицом в коленях, Юнги закрывает глаза. Он успокаивает себя тем, что скоро вернётся на ферму, там займёт себя делами и не будет думать ни о чём до самой ночи. Будет время сделать передышку, будет время снова хоть немного собрать себя по кусочкам. «Тебе пора» Юнги вздрагивает всем собой, вскидывая голову и оглядываясь вокруг. Показалось? Нет, он совершенно отчётливо слышал этот голос. Очень странный, непонятно, кому принадлежащий. Зовущий будто откуда-то издалека. «Тебе пора уходить» По спине и рукам пробегает холодок страха. Юнги медленно поднимается, пальцами сжимает пустую сумку. Смотрит в глубину леса, где между стволов деревьев не видно почти ничего, лишь слегка пробивается слабый свет, едва ли кажущийся подозрительным. Может быть, это просто солнце путается в ветвях. Голос молчит. Но страх не проходит, потому Юнги, впервые за все годы, что приходил к этому озеру, чувствующий себя неуютно и в опасности, решает убраться отсюда подобру-поздорову. Он не знает, было ли это его воображение или нечто реальное, но выяснять ему совсем не хочется. Когда Юнги разворачивается, чтобы уйти, то вдруг чувствует, будто что-то или кто-то старается удержать его невидимыми путами. Настойчиво, но деликатно. Из этой хватки удаётся вырваться довольно легко, и Юнги припускает по тропинке, едва замечая корни деревьев и кочки, чтобы не споткнуться и не расквасить нос. Сердце у него испуганно заходится в самом горле, кажется, а волосы на затылке встают дыбом от какого-то первобытного ужаса. Он даже не сразу понимает, куда ему деться, и только немного придя в себя, решает, что самое время вернуться на ферму. Старик Чхвэ, конечно, удивится, что он так рано, но в лес Юнги идти больше не решится. Уже у ворот фермы Юнги оборачивается на лес. Тот выглядит как всегда, спокойным и погружённым в собственное течение времени, выделяясь тёмными макушками деревьев на фоне белых облаков и голубого неба. Но Юнги теперь не верит даже этому – страх всё ещё дрожит внутри, не спеша отпускать до конца. Юнги поджимает губы и отворачивается, опускает голову, смотря себе под ноги. Он в очередной раз чувствует себя преданным.