ragdoll.

Тусклый желтоватый свет наполнял богато украшенные покои. Он поблескивал по контуру стального меча, которому дано было имя Кракен, мягко обводил по контуру трофеи, привезённые из дальних плаваний и облизывал изумрудно-зелёные лацканы шинели* с золотыми пуговицами. Афель видел эту комнату и эти одежды далеко не впервые. Это помещение давно перестало вызывать в его душе восхищение, с течением времени оно сменилось на безразличие с ноткой отвращения. Но он всё ещё отчётливо помнил тот момент, когда впервые вошёл в покои лорда Альвина и испытал восторг, неописуемый словами. В тот день чувство гордости переполняло сердце седовласого** принца и жгучий огонь пылал в его голубых глазах. Далеко не каждому была дана такая близость с тем, кто носил почетное звание адмирала. И именно этого ощущения избранности алкали разум и душа юноши, который никогда не получал должного внимания от отца. Но чувство это в последнее время было для Афеля недостижимо: холодный рассудок стал отбрасывать длинную тень на пылающее юношеское сердце. С каждым днём всё яснее приходило осознание, что Касрад Альвин — не бесконечно прекрасный эльфийский адмирал, а всего лишь гнилой ободранный вояка, возжелавший большего, чем ему положено. Юный принц всё сильнее ненавидел его, но отчего-то по-прежнему гнался за той толикой внимания, что была ему положена за порогом покоев. Это ощущалось точно южноэльфийские яды, которые по слухам способны снять даже боль отрубленной конечности, но постепенно теряют свою действенность, обменивая её на нестерпимо мучительное желание вновь окунуться в стремительно исчезающее блаженство, вгоняя эльфов в вечную погоню за тем, чего с каждым разом все тяжелее достигнуть. Афель был загнан в подобие дурманного колеса, однако в его случае на месте сильнейшего южного анестетика был тот, кого он ласково называл Кас. — Кас, — юноша взглянул в желтовато-зелёные глаза, что своим цветом отдаленно напоминали те самые яды, — можно затушить свечи? Касрад одобрительно кивает. Ему не интересно, в чём причина такого спонтанного желания, все мысли адмирала переполнены его нечестивыми, животными желаниями. И нет для него никакой разницы, обращать в явь свои порочные помыслы в свете свеч или же в кромешной тьме. Юноша расторопно гасит свет с одной лишь целью — забыться и не видеть. Он, словно отлаженный механизм, уже не задумываясь разворачивается и тянется к золотистым пуговицам одежд адмирала и неспешно расстегивает их, а голову свою обращает навстречу лицу Касрада, сплетая губы в поцелуе. Скользком и мерзком. Таком поцелуе, коих было бесконечно много. Когда-то принц был горазд разглядеть в них то, чего они всегда были лишены: ярая любовь, граничащая со страстью. Афель не может долго выдерживать до мерзости слюнявые соприкосновения губ и языков и оттого довольно скоро разрывает поцелуй, переходя на рваные уши адмирала, которые некогда были длинными и острыми, а теперь безбожно покусаны неведомой заморской тварью. Касрад едва слышимо вздыхает, ощущая разгоряченные губы на том, что уже трудно назвать эльфийским ухом. В ответ он нисколько не церемонится с юным эльфом: ему привычно получать, не отдавая ни капли взамен. Мужчина ловкими, отточенными движениями избавляет принца от светлых одежд. Его, движимого лишь вожделением, начинает нервировать то, как юноша по-прежнему копошится с пуговицами. Адмирал небрежно и с лёгким раздражением убирает с себя руки принца, справляясь со снятием одежд быстрее. Своими действиями он в очередной раз подтверждает догадки Афеля о том, в чём кроется суть этих отношений. Принц лишь разочарованно вздыхает. Так было всегда, просто ранее он был слишком наивен и слеп, чтобы разглядеть низшие желания за тонной сладостных речей. Горечь пронзает сердце юноши насквозь, словно тонкий, двоякоострый кинжал, что используют лекари на поле боя, дабы подарить тяжело раненым воинам быструю смерть. Хочется уйти. Но бесконечно терпеть — его предназначение, по крайней мере здесь, за этой дверью. Он самозабвенно продолжает свои машинальные ласки и едва ли замечает, как адмирал подводит его к кровати и небрежно укладывает. Лицом вниз. Но так даже лучше, в таком положении не придётся видеть того лица, что стало до беспамятства ненавистным, но в то же время желанным. Афель невольно выгибается и скулит в подушку, ощущая, как Кас безбожно старается пропихнуть свой член куда поглубже. Ужасная боль наполняет всё тело юноши, но в этот момент она выручает, помогает хоть на секунду отвлечься от душевных терзаний, заменить их на физические. Касраду этот акт слияния приносит лишь удовольствие: то, в каком напряжении находился принц, было адмиралу только на руку, ведь в таком состоянии изнутри его любовник ощущался ýже. За нещадной попыткой войти в напряженное тело Афеля последовали движения, с каждым толчком отзывавшиеся очередной волной боли в теле юноши. В горле седовласого принца стоял удушливый ком, а в мыслях вновь и вновь повторялся лишь один вопрос: «та ли это любовь, которой ты так желал?». И он вновь терпел. Старался не слушать томные и за долгое время ставшие мерзотными стоны Касрада, старался не обращать внимания на боль, на длинные, увешанные золотом пальцы, скользившие по его выпирающим ребрам. Афель пытался расслабиться и лежать, словно тряпичная кукла, с которой можно творить все, что вздумается. Ему не хотелось издавать ни звука, но с губ срывались постанывания, скорее похожие на тихий скулеж, так как издавались они не от блаженства, а от болезненности, пробирающей всё тело. Очередной толчок. Грубый, неровный и чересчур глубокий, сделанный таким по случайности. Именно это нерасчетливое движение стало спусковым крючком. С щеки принца скатилась слеза. Невольная защитная реакция на невозможную боль, но такая позорная для него самого. За ней последовала вторая. Безмерно неприятные физические ощущения перемешивались с осознанием собственной слабости, скребущего душу одиночества и бессильной злобы, образуя тяжкий камень, что будто бы становился легче от плача. Афель не справлялся с эмоциями, которые так не вовремя вырвались наружу. Он поглубже уткнулся в простынь и старался плакать бесшумно, чтобы Кас этого не видел. Но Кас не обратил ни капли своего внимания на неровное дыхание юноши, он целиком и полностью был вовлечен в те движения, которые с каждой секундой всё ближе подводили его к пику нечестивого удовольствия. Через несколько мгновений адмиралу удалось достичь того, чего он так желал. Афель почувствовал, как изнутри его наполняет горячая, вязкая жидкость. И ему мгновенно стало легче. Акт очередного унижения подошёл к концу. Принц глубоко вдохнул и задержал дыхание, терпя последние болевые ощущения, когда Касрад выходил из него. Нет больше былого ощущения нужности и важности. Есть только глубокая, пораженная рана в сердце, которую Афель вновь и вновь вскрывает, заглядывая вечерами в адмиральские покои. Он не поднимает лица, когда кончики чужих пальцев неискренне поглаживают обтянутые кожей позвонки. Принц старается скрыть остаточный плач за сильно сбитым дыханием. В этот момент в его голову приходит мысль, что он фактически ничем не отличается от южных эльфов, что в погоне за удовлетворением подсаживаются на опиумный яд. Точно так же Афель гонится за остатками некогда существовавшего наслаждения и каждый раз оказывается игрушкой в руках адмирала.