Mors Vincit Omnia

      [3 года назад — может быть, на острове Ики, может быть, в Малаккском проливе. Зависит от того, чьим словам вы хотите верить]       Дазай Осаму не может существовать в пространстве, не доминируя над каждой его частицей.       Что есть, то есть. Федор видел это слишком много раз, и теперь он становится свидетелем того же самого в старых покоях Мори.       Он мертв уже несколько недель, его труп опускается на дно океана.       По крайней мере, Федор на это надеется.       Никогда нельзя быть полностью уверенным в существах вроде Мори Огаи.       Они тоже могут быть невосприимчивы к смерти.       Федор заходит в помещение, в котором Дазай устроил беспорядок. Часть одежды небрежно брошена в изножье кровати. Его винтовка прислонена к стене, лишенная своей смертоносной природы, пока она не попала в руки Дазая. Бумаги валяются повсюду. Бутылки рома.       Сам не зная почему, Федор начинает прибираться.       Он берет одежду и складывает ее. Он проверяет винтовку на наличие пороха и разряжает ее. Он складывает бумаги, выбрасывает ром и расправляет на столе все, что попадает в поле его зрения.       Это довольно умиротворяющий процесс.       Тот, который, как он надеется, оценит Дазай.       Все разошлись на ночь. Отправились в таверну, чтобы затеряться на дне алкоголя.       И дело не в том, что Дазай выше этого. Он просто предпочитает делать это в одиночку и поэтому задерживается на корабле.       И вот Федор задерживается с ним.       Куда бы Дазай ни пошел, он везде идет за ним.       Таково правило.       Правило, которое Федор установил сам, о котором никто больше не знает.       Он уже собирается покинуть помещение, когда замечает край бумаги, торчащий из ящика.       Верхний ящик стола, который, как Федор знал, всегда был заперт.       Дазай, возможно, забыл об этом.       Когда рука Федора сжимает ручку мебели, возникает ощущение неминуемой гибели, и он понятия не имеет, почему.       Он открывает ящик, намереваясь сложить страницу внутрь, а затем снова закрыть ее.       С этим намерением и только с этим намерением.       Но затем Федор понимает, что торчащая бумага — это часть журнала в кожаном переплете, лежащего на дне ящика, с инициалами ОМ на обложке.       Ещё несколько артефактов Мори.       Федор мог бы поклясться, что он и Дазай избавились от них всех, когда впервые опустошили его покои три недели назад.       Неуловимые. Как и их хозяин.       Он достает журнал и начинает перелистывать потрескавшиеся страницы.       Первое, что привлекает внимание, — это пара диаграмм, изображающих анатомию Сирены. Когда он останавливается на странице, выпадает куча отрезанных неприклеенных писем.       Любопытство сгубило кошку.       Слава богу, Федор не кот.       Быстрым движением он берет в руку первое письмо и начинает читать. С английским алфавитом все еще сложно разобраться, но он усвоил несколько ключевых фраз.       — Они говорили о смертельном шторме, обрушившемся на побережье Каймана.       Французский флот — повсюду.       Их рук дело. Я в этом уверен. Сила Бога, хранящаяся внутри.       ...и книга. Если золото все еще здесь, то и книга тоже.       Федор роняет письмо, наконец обретя достаточный контекст.       Он пробыл в море достаточно долго, чтобы знать миф о Боге бедствий.       Мори исследовал сокровища Арахабаки наедине. И он был введен в заблуждение, думая, что нашел сосуд.       Дверь в кабинет распахивается, и входит Дазай, пробегая рукой по волосам. Он отрезал их в день смерти Мори. Годы роста и украшения из золотой косы срезаются в мгновение ока.       Так он выглядит старше, и Федор втайне ненавидит это.       И рука, и сам Осаму замирают на месте.       — Что ты делаешь? — спрашивает он низким тоном.       — Я разбирался с беспорядком и нашел это, — Федор перебирает бумаги. — Это исследование Мори. Он говорит, что...       — Я знаю, что это.       Брови Федора хмурятся, он не совсем понимает. Не желает.       — Ты знал об этом... и держал в ящике?       Дазай закрывает за собой дверь и пытается шагнуть вперед и вырвать бумаги из рук Федора, но тот препятствует этому.       — Отвечай мне, — говорит он.       — Да, я нашел их, когда вычищал все остальное его дерьмо, — вздыхает Дазай. — Послушай меня...       — Ты хоть осознаешь важность этого? — Федор обходит стол и смотрит на парня. — Если он прав насчет судна, у нас есть путь к Книге.       По какой-то причине Дазай не выглядит таким воодушевленным, как следовало бы, и вместо этого смотрит на Федора с заметным беспокойством.       — Мы могли бы сделать с ней что угодно...       — Я знаю.       — Переписать всю материю вселенной...       — Я знаю.       — Это магия, Дазай. Настоящая магия, — смех почти ускользает от него. — Это цель, это...       Голос Федора затихает, когда он наконец замечает отсутствие волнения. Вернее, отсутствие какой-либо реакции вообще.       Дазай знал о журнале.       Он знал о силе Книги.       И он хранил его в ящике.       Где Федор якобы не мог его найти.       Он чувствует, как его плечи дрожат, когда волна холодного пота скатывается по его позвоночнику.       — Ты не собирался мне об этом рассказывать.       Дазай открывает рот, но не может произнести ни слова. Он делает это один или два раза, затем сдается и вообще отводит взгляд.       К лучшему или к худшему, Федор знал этого мальчика лучше, чем свои ладони.       И одна из первых вещей, которые он обязательно запомнил, — это то, как выглядит Дазай, когда лжет.       — Ты планировал использовать его... в одиночку.       Он делает смелый шаг вперед, заставляя Дазая внимательно посмотреть на него. Рука капитана мгновенно тянется к изумрудному кулону, сжимая для комфорта цепочку.       Федор даже не пытается сдержать насмешку.       — Невероятный.       — Ты не понимаешь...       — Ты хочешь использовать дар Божий ради своего эгоистичного поступка!       Федор теперь кричит. Он не может сказать, когда он начал и почему он почувствовал в этом необходимость, но он орет во все горло, разжигая ярость изнутри.       — Ты предаешь меня ради трупа!       А Дазай всегда был равным Федору.       — Он умер за меня! — кричит он в ответ, разрывая голосовые связки.       — И я убил ради тебя!       Федор тянется к сбруе и достает из ножен кинжал, демонстрируя его раздраженными движениями.       — Я взял тот самый нож, который ты мне подарил, и перерезал горло Мори, пока он спал, — кипит он. — Для тебя.       Несмотря на близость к клинку, Дазай не отступает. Ни в малейшей степени не колеблется и не моргает.       — Ты убил Мори, потому что отказался склонить перед ним голову, и не смеешь притворяться, будто все обстоит иначе.       И все же Федор хочет узнать, кто теперь капитан, но не спрашивает. Он не может найти слов и не может связать их в правильную цепочку.       Его зубы впиваются во внутреннюю часть щеки, останавливая его поток бессвязных мыслей и вызывая кровотечение.       — Знаешь что, — хрипит он, грудь вздымается от бремени невысвобожденной ярости. — Я могу придумать для тебя более быстрый способ воссоединиться с трупом твоего брата.       Его рука уже движется еще до того, как слова слетают с его губ. Федор замахивается кинжалом на Дазая с полным намерением достичь цели.       Дазай, как всегда быстрый, уклоняется от атаки и пятится в комнату.       Он безоружный.       А Федор безумный.       Это должно сделать борьбу равной.       — Интересно, что скажет команда о том, что ты набросился на своего капитана, — вздыхает Дазай, уворачиваясь от ножа.       — Интересно, что они скажут о том, что ты спрятал от них кучу золота, — вспыхивает Федор и пытается снова.       И снова.       И снова.       Какую бы работу он ни вложил в уборку каюты, теперь он сгорает сам по себе: повсюду разлетаются бумаги, а мебель отлетает в сторону, пока они с Дазаем играют в кошки-мышки.       — Нечего сказать в свое оправдание?       Дазай ненадолго наклоняется к столу и умудряется схватить нож для вскрытия писем. Его первый реальный шанс защитить себя.       И он использует это для атаки.       — Я капитан, — выплевывает он, переворачивая нож обратным концом и целясь в ногу Федора. — Это мой корабль.       С обретенной уверенностью в новом "клинке" он делает смелый шаг вперед, обезоруживая Федора. Его кинжал отбрасывается на ковер, и он падает на спину, а Дазай забирается на него сверху.       Нож для вскрытия писем завис прямо над горлом Федора. Нереальная угроза.       — Осаму, они могут бояться тебя, — улыбается он. — Но они уважают меня. Один из них обладает большей устойчивостью.       Это заявление пугает Дазая. Достаточно того, что у Федора есть свобода действий, чтобы вырваться из его хватки и поменяться ролями. Он менее сентиментален по этому поводу, чем Дазай. Он нажимает на лезвие со всей силой, и единственное, что удерживает его от разрезания шеи Осаму, — это сами руки парня, прижимающиеся к руке Федора.       Больше.       Я могу причинить ему больше вреда.       — Они смотрят на тебя... — он вздымается, надавливая всем своим весом. — И все, что они видят, — это жалкую реинкарнацию Мори Огая.       Дазай останавливается.       Он больше не скрежетает ножом, чтобы удержать его на расстоянии. Лезвие впивается в его ладони, постепенно разрывая их, но он этого не замечает.       Весь свет исчез из его видимого глаза. Он превратился в черную лужу нефильтрованной ярости.       — Откажись от него.       Его голос не совсем его. Не такой, как Федор привык это слышать.       Он приходит к выводу, что именно это слышали жертвы этого человека в последний раз перед тем, как их встретили холодные объятия смерти.       И еще.       Федор не останавливается.       Больше.       В этот момент, прямо здесь и сейчас, Федор держит под ножом не только Дазая. Он также держит его между зубами.       И он не отпускает.       Злая улыбка вырезается на его скрежещущих зубах.       — Вот она, — восклицает он. Толкается. И тужится. И тужится. — Хорошо обученная, бешеная собака дьявола...       Мгновенно.       Вновь обретенная сила пронзает Дазая, и внезапно Федор больше не направляет на него свой клинок.       Нет. Нет, Федор отбрасывается назад, по его щекам течет горячая жидкость, сопровождаемая невыносимой болью.       Он мог бы кричать.       Сильно.       Он не мог сделать этого из-за звона в ушах.       Это больно.       И болит, и жалит.       Больно во всех смыслах, жжет и жжет, вплоть до крика. Плач, мольбы.       Это больно.       Что с его лицом...       В порыве сознания Дазай роняет нож. Он звенит по деревянному полу под тяжестью его жестокого поступка. Какой бы бог гнева ни владел им в тот момент, теперь его больше нет. Его черты лица смягчаются, возможно, раскаянием, а может, и виной.       Федор не может точно сказать.       Его взгляд размыт.       Он чувствует, как кровь сочится между пальцами там, где его рука прижимается к щекам. Он прокрадывается вокруг пореза, покрывая свои губы, пока не чувствует ничего, кроме железа.       Дазай осмеливается сделать шаг вперед.       Непроизвольная реакция Федора — отчаянно уползти прочь. Он откатывается назад, пока его спина не упирается в стену, и ему некуда бежать.       Они молчат какое-то время.       Тут нечего сказать.       Ничто и никогда не сможет стереть то, что произошло в те последние мгновения. Что сделал каждый из них.       Дазай все равно пытается.       — Федор.       Он приседает, как это делает родитель, чтобы пожалеть ребенка.       Руки у него трясутся, замечает Достоевский.       — Федя...       — Заткнись, — плюет Федор. Внезапная гримаса растягивает порез, разрывая его еще больше. — Вынь мой родной язык из своего гребаного рта.       Он встает на ноги, хватая одну из вещей, которые так любезно сложил для Дазая, когда впервые вошел в комнату. Он хватает его и рвет, прижимая к ране. Жестко. Сильнее, чем ему нужно, чтобы остановить кровотечение.       Дазай стоит рядом с ним, но больше не двигается. Его глаза осторожно следят за действиями Федора.       Текстура ткани не приносит настоящего комфорта.       — Вот что произойдет, — говорит он.       Голос у него какой-то хриплый, и сам процесс разговора ощущается как наждачная бумага, прикасающаяся к горлу.       — Я даю тебе полчаса. Собирай свое дерьмо и уходи. Как только команда вернется, я скажу им, что уличил тебя в краже, поэтому ты ударил меня ножом и сбежал, — он снова прикладывает ткань к лицу, и она становится темно-коричневой. — Это настолько близко к истине, что в это можно поверить.       Дазай не реагирует. Не сразу.       — Ты не можешь сделать это.       Федор игнорирует его.       — Если это время пройдет, а ты все еще будешь здесь, я убью тебя, — объясняет он. Его голос становится ровным, когда он делает шаг вперед, лицом к Дазаю. — Тогда я разотру твои останки трупа на носу моего корабля, и твое тело будет первым, что люди увидят, когда я прибуду в порт.       Слова остаются между ними, и, возможно, Федор впервые уловит в Дазае малейший намек на страх.       Страх, который он вызвал.       — Можешь охотиться за своим жалким сокровищем, предатель, — добавляет он. — Но будь я проклят, если позволю тебе использовать для такой жалкой цели этот корабль.       Он прижимает окровавленную ткань к груди Дазая, заставляя его держать ее.       — Уходи, прежде чем я решу, что не хочу жалеть твою жизнь.       Этот драгоценный намек на страх исчезает в одно мгновение. Он бежит прятаться, а маска холодного безразличия скользит по лицу Дазая.       — Давай посмотрим правде в глаза, — осмеливается он улыбнуться. — Это я спасаю тебе жизнь. Мы оба знаем, что ты не сможешь победить меня в бою. Во всяком случае, пока.       Он тянется к полу, хватает кинжал Федора и силой возвращает его ему.       — Может быть, ты продолжишь тренироваться, — говорит он и наклоняется так близко, что почти шепчет. — Потому что в следующий раз, когда я увижу тебя, — а поверь мне, следующий будет — я позабочусь о том, чтобы ты пожалел о том дне, когда ты сделал меня своим врагом.       — Ты сделал себя моим врагом, — Федор поворачивает к нему голову, и взгляд Дазая устремляется к порезу. — А теперь уйди с глаз моих.       [Часть 1: Федор]       Федор покачивает пузырек из стороны в сторону, наблюдая, как оранжевая жидкость внутри облизывает поверхность кристалла.       Одна вещь, которую он ценит в Сигме, это то, что он всегда найдет самые красивые предметы для упаковки своего элексира. Федору нравится эта противоположность.       — Сэр, — слышит он за своей спиной кашель Акутагавы. — Почти пора.       Федор с легкой улыбкой запихивает пузырек в карман пальто на хранение.       — Разве не приятно хоть раз придерживаться нашего точного графика?       Лицо Акутагавы остается спокойным, руки сложены за спиной.       — Если вы так говорите, сэр.       Он подходит к столу, берет в руку подзорную трубу Федора и теребит ее.       — Простите за вопрос, но вы уверены, что поручите захват судна Гоголю?       Федор моргает, изо всех сил стараясь не реагировать выразительно.       — Ты подвергаешь сомнению мои решения как капитана?       — Я сомневаюсь в способности Николая обуздать свое... рвение.       Федор ничего не может с этим поделать. Он издает тихий смешок при выборе слова.       Рвение.       Конечно. Это один из способов описать Николая. Очень скромный способ.       — Вы сказали, что вам нужно, чтобы судно было совершенно целым и невредимым, — отмечает Акутагава.       Федор пользуется случаем, чтобы опереться поясницей на стол.       — Вот что я больше всего ценю в Николае, — начинает он, неопределенно жестикулируя. — Он любит следовать инструкциям. Если я скажу ему убить кого-то, он это сделает. Если я скажу ему защитить их, он это сделает. Однако если я не уточню свои намерения, Николай проявит... творческий подход.       Уделив должное внимание, можно было увидеть, как Акутагава медленно сглатывает.       — К счастью, сегодня я ясно изложил свои намерения.       Акутагава твердо кивает, закрывая вопрос. Затем он поднимает подзорную трубу в направлении корабля Дазая, осматривая местность.       Приезд Гильдии не стал для Федора сюрпризом. Он ожидал, что они немного задержатся, но, возможно, такой поворот событий пойдет им на пользу.       Кроме того, Фицджеральд совершенно не подозревает о человеческой природе корабля. Он не нашел бы его, даже если бы попытался.       — Рыжий на палубе, — заключает Акутагава, продолжая смотреть. — Он очень сильно выделяется.       Федор не отвечает словами. Он лишь слегка улыбается, чего Акутагава не видит.       Пауза. А потом...       — Он тоже там.       Акутагава произносит «он», как будто это оскорбительное слово.       — Дазай? — спрашивает Федор, хотя и сомневается, что это правильный ответ.       В порыве смущения Акутагава резко опускает подзорную трубу, широко раскрыв глаза.       — Нет, — бормочет он. — Лучше не слушайте меня.       Улыбка Федора растет.       — Ах.       Ему достаточно пары медленных шагов, чтобы встать рядом с Акутагавой и осмотреть его профиль в поисках малейшего намека на нерешительность.       Он находит много.       — Это задание оказалось более сложным, чем ты думал?       — Это не так, — Акутагава тут же качает головой. — Я разберусь с этим. Можете мне доверять.       — Ты уверен? — Федор давит. — Потому что, если ты беспокоишься о том, что Накаджима помешает делу, я всегда могу попросить Николая...       — Нет.       На этот раз без колебаний. Ни малейшего намека на это.       — Нет, — повторяет мальчик. — Накаджима — это мое дело, так же, как и Дазай — ваше.       Брови Федора невольно поднимаются. Половина от удивления, половина от удовольствия.       — ...сэр, — добавляет Акутагава, осознав свою ошибку.       — Очень хорошо, — глаза Федора отводят от него взгляд. — Если мы находимся в пределах досягаемости и все еще не можем обнаружить Дазая на палубе, начни проверять мачты. Посмотри, есть ли у него винтовка.       — А если она у него есть? — спрашивает Акутагава, ставя подзорную трубу.       — Выбирай, какому Богу молиться.       [Часть 2: Дазай]       Есть много вещей, которые Дазай находит неприятными в корабле «Распад Ангела». Начиная со знаков отличия, вышитых на кливере.       Скелет серафима, убитого на костре.       Однако он скажет, что символ действительно работает хорошо.       В то же время вызывает гигантскую волну страха у всех зрителей.       Реакция Гильдии не является исключением из этого правила.       Даже с палубы «Буревестника» Дазай слышит их бешеную походку и визги, когда они убегают заряжать оружие.       Дазай встает, его челюсти уже напряжены.       — Хорошо, слушай, — он указывает на Фицджеральда. — Ты приведешь ко мне своего лучшего стрелка и будешь держать эти пушки закрытыми, пока я не скажу, потому что такими темпами «Буревестник» попадет под перекрестный огонь, и мы утонем.       Он обращается к своей команде прежде, чем Фрэнсис сможет что-либо возразить.       — Кёка, Ацуши и Куникида хватайте оружие, Ёсано и Кенджи управляйте парусами, Чуя, будешь рулить, а Рампо поможет с ракурсом.       Пока остальные подчиняются команде Дазая, Чуя выглядит по-настоящему шокированным.       — Что? Ты отпускаешь на передовую детей, а не меня? — он поднимает руку на Ацуши. — Без обид.       — Ничего страшного.       В такие моменты Дазаю хотелось бы закатить оба глаза, чтобы выразить раздражение.       — К нам быстро приближается вражеский корабль, и ты хочешь поспорить со мной о постах?       — Да, потому что ты ведешь себя иррационально! — Чуя стреляет в ответ. — Я ничего не смыслю в рулевом управлении, зачем меня за руль ставить?       Потому что ты нужен мне там, где я могу видеть тебя в любое время, вдали от хаоса.       Дазай глубоко вдыхает, сохраняя ровный голос.       — Ты видишь это? — спрашивает он, указывая на небо над ними, где начали клубиться облака, портя идеальную погоду. — Скоро разразится буря, и мне нужен кто-то достаточно физически сильный, чтобы удержать чертово колесо устойчиво. Можешь сделать это, пожалуйста?       Кажется, «пожалуйста» — действительно волшебное слово, поскольку Чуя отшатывается при его звуке.       — И где ты будешь?       Дазай перекидывает винтовку через плечо и хватается за парусную лестницу.       — Наверху, где я смогу уничтожить их, как мух.

***

      Встать на борт «Буревестника» — это борьба за Распад.       Дазай так и делает.       Он сбил первых двух безымянных фигур, которые он увидел, стоящих на доске, и отправил их вниз к волнам.       Распад, конечно, быстро уловил послание, и коллектив начал пригибаться. Независимо от того, насколько хорош Дазай в стрельбе, даже он не сможет поразить несколько целей одновременно. Винтовку нужно перезарядить, и отбросы отлично используют эти драгоценные несколько секунд, чтобы убежать и спрятаться.       Спрятаться от Дазая.       Одна только эта мысль возвращает его в дни, когда он служил в Портовой Мафии, когда щелчка пальцев было достаточно, чтобы им командовать. Натравить его на ближайшего беднягу, который оказался врагом Портовой Мафии. Даже сейчас Дазай почти чувствует, как призрак Мори направляет его руку, когда он поднимает пистолет.       Ощущение просто отвратительное.       От этого волосы на шее Дазая встают дыбом.       К сожалению, это также заставляет его стрелять немного смертоноснее.       В его отвращении есть польза.       — Они не выйдут на борт, пока у них есть порох.       Дазай поворачивается к Твену, который висит на мачте рядом с ним и смотрит в подзорную трубу своей винтовки на палубу противника.       — До этого не дойдет, — говорит Дазай. — Рано или поздно дождь сделает порох бесполезным, и нам придется сражаться на близком расстоянии.       Там, где они стоят, пока лишь немного моросит дождь, а на горизонте уже раздаются оглушительные раскаты грома. С каждой волной уровень моря поднимается немного выше, хлестая по кораблям и заставляя их раскачиваться.       Только преждевременное знакомство с возможностями Чуи, пока в его мозгу ничего не щелкнет.       Дазай не смеет представить, что мог бы сделать Бог в нем, если бы Чуя контролировал ситуацию.       Хотя мысль заманчивая.       И отчасти увлекательная.       — Чего, по их мнению, они хотят добиться? — Твен открывает рот, чтобы снова заскулить. — Вырубить и тебя, и Гильдию, а затем искать сосуд?       Несмотря на свой скрипучий голос и постоянную потребность в болтовне, Марк задает несколько весьма полезных вопросов.       Федор не из тех, кто бесцельно тратит рабочую силу, и уж точно не является агентом хаоса. Теперь, зная о подделке карты, Дазай уверен, что Федор планировал это уже несколько недель.       У него есть карта. Он запомнил записи Мори. Без сомнения, он нашел способ обойти Сирены еще до того, как Дазай ступил в Нассау.       Единственное, что ему теперь нужно, чтобы забрать сокровище, — это сосуд. Но чтобы найти его, ему пришлось бы разорвать весь корабль, и он все равно вернулся бы с пустыми руками.       Если только он не знает, что это такое.       В этом случае он заберет только одного человека...       — Это неверная мысль, — бормочет Дазай себе под нос, расширяя глаза от осознания этого.       Твен опускает винтовку.       — Что?       — Вся эта операция — отвлечение, — Дазай вскакивает на ноги. — Они заставляют нас тратить время.       Он хватает веревку паруса для удержания и прижимает другую руку ко рту.       — Ой!       Чуя и Рампо вытягивают головы, наблюдая, как Осаму опрометчиво машет рукой.       — Хватит стрелять в них! — он кричит. — Поднимайте якорь и отправляйтесь в плавание!       Чуя смотрит на него так, словно Дазай сошел с ума.       — Они откроют артиллерийский огонь и сотрут нас с лица земли!       — Они так не сделают! — Дазай подает знак Рампо, который, кажется, его зацепил. И становится довольно бледным от осознания. — У них на борту кто-то есть!       — Дазай, — прерывает Твен. — У нас здесь небольшая проблема.       Он разворачивается и снова поднимает винтовку, поворачивая ее в том же направлении, что и Марк. Глядя через стекло, он сканирует паруса Распада.       В глаза бросается желтоватая ткань, развевающаяся на ветру и медленно промокающая под дождем, пока...       Пока он не замечает косу серебристых волос, покачивающуюся прямо перед его взглядом.       — В том, что...       — Да.       Улыбающееся лицо Николая высится перед подзорной трубой.       Он машет рукой издалека. Оживленно и тревожно.