Mors Vincit Omnia

      [Часть 1: Дазай]         Нечетким.         Дазаю все кажется немного неясным .         Как будто он только что проснулся от глубочайшего сна, хотя это не может быть правдой, учитывая, что он стоит посреди коридора, полностью одетый.         Он смотрит на свои ноги и на богатую красную ковровую дорожку под ними.         Забавно.       Он не может вспомнить, где он находится и как сюда попал.          Но этот факт его нисколько не пугает.         Он чувствует себя странно спокойным.         Слабый звук болтовни достигает его ушей, и Дазай решает подойти к нему. Тот, кто говорит, делает это с легким сердцем и без всякого беспокойства. Прекрасный, прекрасный звук.         Он поворачивает к первой открытой двери, которую видит, и оказывается в столовой. Комната столь же экстравагантна, если не более, чем коридор. По крайней мере, так понял Дазай. Независимо от того, как сильно он пытается сфокусировать взгляд на конкретных объектах, все, что ему удается уловить, — это непреодолимое ощущение золота.         За столом пустует только одно место, и, как только Дазай входит, все обедающие оборачиваются, чтобы встретиться с ним взглядом.         — Вот он!         Вся команда смотрит на него с натянутыми улыбками.          Дазай внезапно начинает чувствовать тепло.         Ацуши встает и выдвигает пустой стул, подзывая Дазая к себе.         — Проходите, присаживайтесь! Мы ждали вас.         Стол накрыт прекрасной скатертью, а на нем ожидают все мыслимые блюда: от выпечки до морепродуктов и мяса, которое стоит дороже, чем драгоценности Дазая.         Именно тогда у него начинает урчать в животе.         Дазай голоден. Он не может вспомнить, когда в последний раз ему хотелось есть.       — Где мы? — спрашивает он.         Куникида наблюдает за ним, его рука висит на спинке стула.       — Сиди, и мы объясним. Будет обидно, если еда остынет.         Что-то не так.         Куникида никогда так не улыбается. Даже самые искренние улыбки он пытается спрятать за оправой очков. Чтобы заставить их "нахмуриться".         Что-то ужасно неправильно.         Дазай начинает пятиться к двери. Никто не пытается остановить его. Их лица даже не дрогнули.        — Я вернусь. Дайте мне минутку.         Прежде чем кто-либо смог убедить его в обратном, Дазай выбрасывается за дверь и захлопывает ее за собой.         Он снова в зале. Именно там, где он начал.         Совершенно очевидно, что это сон. Особенно тревожный сон. Дазай, может, и не помнит, где и как он заснул, но у него тревожное ощущение, что ему не следует спать прямо сейчас.         — Думай, думай, думай, ты, черт возьми...         Слабая мелодия, доносящаяся из зала, ласкает его уши. Музыка. Изысканный вид, которого не встретишь ни в тавернах, ни на улице.          Ноги Дазая начинают двигаться на звук, приводя его в пустую комнату. Высокие потолки, неопределенное пространство, мраморный пол. Музыка продолжает звучать, однако оркестр не играет. Ни одного инструмента не видно.          Он вытягивает голову вверх, вращаясь вокруг себя, когда чувствует, как чья-то рука обвивает его предплечье.          — Вот ты где.         Дазай слегка отпрыгивает назад, но Чуя лишь крепче сжимает его руку.         Конечно, это Чуя, но в то же время и не он.          Есть что-то неладное в его присутствии, в том, что его якобы дружелюбная улыбка не встречается с ним взглядом. Он одет в униформу, которую они украли в день ограбления, только на шее у него отсутствует галстук и знак Арахабаки.         — Ты выглядишь бледным, — мягко комментирует Чуя.          Дазай знает, что он не проявляет нежности ни к чему.        Вот почему Дазай так любит его.         Неправильно, неправильно, неправильно.         — Это странный сон, — говорит Дазай, когда рука Чуи скользит по его предплечью и переплетает их пальцы.         — Какой сон? — он улыбается. — Осаму, ты говоришь ерунду.         — Ты никогда не называешь меня так.         Вместо того, чтобы ответить или признать ошибку, Чуя кладет руку Дазая себе на плечо и обхватывает парня за талию.         Как-то близость не возмущает, хотя так и должно быть.         — Одолжи мне этот танец, — говорит он, делая смелый шаг вперед. — Музыка очень красивая.         Ноги Дазая обретают собственное сознание, поспешно следуя за Чуей, несмотря на его нежелание. Они начинают танцевать кругами, и хотя Дазай за свою жизнь не выучил ни одного танцевального шага, его конечности, похоже, выучили.          Музыка набирает обороты и усиливается, как и сердцебиение Дазая, поднимающееся к горлу и душащее его при каждом вращении, каждом прыжке и каждом щелчке каблуков по мрамору.          Сцена абсолютно кошмарная.          Он хочет протестовать, но его рот не работает. Он хочет отделиться от этой совершенно спокойной и расчетливой версии Чуи, но его руки отказываются подчиняться.          Они достигли другого конца комнаты и ритмичными движениями приближаются к двери коридора.         Чуя не замедляет ход.         — Подожди!         Во всяком случае, он продолжает ускоряться. Вращаясь все быстрее и быстрее, пока все вокруг Дазая не становится размытым.         — Накахара...         Быстрее, быстрее, быстрее...         — Чуя, стой!         Дазай выбрасывается из комнаты, полностью врезается в дверь, и снова оказывается в коридоре. Когда он оглядывается назад, двери вообще нет.         Он вернулся к тому, с чего начал. Снова.         Только на этот раз на стене напротив него есть зеркало в полный рост, отражающее Дазая во всей его красе         Он подходит ближе, стремясь проанализировать каждое незначительное изменение, которое может произойти, и, конечно же, видит, что у него два прекрасно функционирующих глаза.          Руки поднимаются к его лицу, осматривая его яростными прикосновениями. Ни шрамов, ни царапин, ни дефектов.          Он поднимает рукав блузки и понимает, что татуировки Портовой Мафии, пятнавшей его бицепс, больше нет.         — Ваши самые большие желания.         Дазай отступает назад, почти пьяный. Его шаги издают звук плеска, и когда он смотрит вниз, он видит воду, пропитавшую пол.          Она выходит из-под всех дверей.       Затапливая дом медленными, изящными движениями.         — Ебать.         Не кошмар это. Сиреневые галлюцинации.          — Бля, бля, бля...         Он начинает бежать по, казалось бы, бесконечному коридору, дергая ручку каждой двери, которую встречает на своем пути.          Большинство из них вообще не открываются.         Некоторые — пустые.         В одной из них была фигура в белой одежде с черными волосами, стоящая спиной к двери.         Дазай никогда не закрывал дверь быстрее, чем сейчас.         Он пробует еще одну.          Еще две.         На третьей он находит не пустой бальный зал, а нечто похожее на нижнюю палубу старого корабля. Круглый деревянный стол в центре и карты в беспорядке разбросаны по поверхности.         И Одасаку.         Он сидит на пустой бочке и моргает, глядя на Дазая, когда тот входит, его натянутая улыбка и яркие глаза.          Полон жизни.         — Нет, — Дазай качает головой. — Не честно.         Он почти на грани смеха. Действительно, от истерики. Но все, что он может сделать, это яростно трясти головой, снова и снова.         — Несправедливо. Нет, — указывает он на галлюцинацию. — Ты не можешь этого делать.         — Дазай.         — Пошел ты.         На короткое время их охватывает тишина. Челюсть Дазая застыла на месте, но Одасаку кажется почти ошеломленным.         Проходит секунда.         Потом две.         Он не говорит Дазаю сесть.        Он вообще ничего не говорит.         — Ты выглядишь настоящим. Даже лучше, чем остальные, — комментирует Дазай через некоторое время.        Вода проникает под дверной косяк, пропитывая ковер.       — Я ненавижу это.         — Кто скажет, что реально, а что нет? — Одасаку вздохнул, заложив руки за голову. — Конечно, не ты и я.         — Ты — уловка Сирены.         — Лестно, если предположить, что они вызывают красивые иллюзии, — усмехается он. — Но как Сирена сможет воспроизвести мой образ? Меня там не было.         Дазай замирает, а улыбка Одасаку становится шире.         Он поднимает руку и ритмично постукивает указательным пальцем по черепу.         — Это все ты, Осаму.         Дазай оглядывается вокруг. Все еще неясно, но каждый дюйм этого пушка несет в себе определенную знакомость. Все вещи, которые он раньше видел, слышал, трогал и обонял. Особняк Фицджеральда, голова Дракона, его повторяющийся кошмар.         Весь он. Его собственный разум.         Он поворачивается обратно к Одасаку.       — Ты...         — Я твоя память о нем.         Как странно. Дазай бы отрубил руку, чтобы получить возможность еще раз поговорить с Одасаку, если бы мог.          Он бы даже поменял их жизни местами.          И теперь он ничего не чувствует.         — Значит, у меня отличная память.         Вода дошла ему до лодыжек, и ему стало трудно подойти к столу. Дазай все равно так делает. Он садится на тонущий стул, не обращая внимания на течение.         Он берет колоду карт в руки и тасует их. В его объятиях они кажутся знакомыми.         — Как ты думаешь, я смогу сыграть с тобой, или это будет похоже на игру против самого себя?         Ода смотрит на него с легким удивлением.       — Ты не собираешься попытаться сбежать?         — Неа.         — Я думал, что утопление — наименее предпочтительный способ вспомнить былое.         Дазай фыркает в знак согласия.       — О, это все еще так.         — Но ты все равно сдаешься?         — Нет.         Ода поднимает брови, когда Дазай раскладывает карты. Они все пусты. Белые полотна.          — Тогда что же ты делаешь?         — Жду, пока кто-нибудь меня спасет.         Ода смеется. Звук звучит немного неприятно. Кажется, память Дазая подводит.        — О? Это что-то новое.         Дазай пожимает плечами.       — Если мы находимся на территории Сирены и я заражен, экипаж не даст мне умереть. Вот и все.         — С каких это пор Дазай Осаму сидит и ждет, пока люди прискачут ему на помощь?         Так как он им доверяет.       Довольно странно.         — Ёсано дала клятву Гиппократа, Куникида захочет, чтобы я пришел в сознание, чтобы отругать меня, Рампо захочет посмеяться надо мной, а Чуя...         Вода ласкает икры Дазая, просачиваясь сквозь ботинки и пропитывая его штаны. Ода берет карту между пальцами и внимательно смотрит на нее.         — Чуя не тот человек, который позволяет людям умирать.         Дазай не знает, какая часть его разума решила придать Оде то любопытное выражение, которое он тогда принял, но оно его устраивает.       — Даже тебе?         Эти слова не очень его устраивают.         — Особенно мне, — невзирая на улыбку, перечит Дазай.         Мебель начинает уносить набегающий поток, но ни Дазай, ни Ода пока не покидают своих мест. Артефакты со стола уносятся прочь, падая в бурлящую пену.         — Это правда, что они говорят, — начинает Дазай.         Настоящий Одасаку попросил бы его уточнить, но эта версия просто дает Дазаю время высказаться.         — О том, что ты больше не хочешь чего-то в тот момент, когда собираешься это получить.         Вода доходит до шеи Оды. Он не двигается.       — Это звучит как оскорбление.         — Это совсем не так. Поверь мне.         Дазай делает один глубокий вдох и погружается под воду.          Вот он и ждет.          Под водой все звуки заглушаются. Возможно, это было единственное, что Дазай ненавидел больше всего в своем кошмаре.         Тишина.          Он всегда ненавидел выходить из дома тихо. Незаметно. Один.         Но на этот раз он не всплывает на поверхность. Он больше сомневается, что это вообще существует. Он не стучит по стеклу. Он не борется ни с чем и ни с кем.          Он просто ждет.          Его зрение немного затуманивается, и поэтому он закрывает глаза.         Его легкие все еще болят, как и всегда.         Его сердце замедляется и почти останавливается.          Почти.         Внезапно в его ухе появляется особенно неприятное ощущение.          Отвратительное ощущение жидкости пугает его. Это заставляет его встать на место, тяжело вздохнув, и открыть глаза.         — Фу, боги, что это за херня?         Он проснулся.          На твердой земле.         Две руки тут же хватают его за лицо, сжимая щеки. Глаза Рампо смотрят прямо в глаза Дазая, так близко, что их зрачки почти соприкасаются.         — Он с нами.         С этими словами он немедленно отпускает Дазая, и его голова падает обратно, потеряв равновесие. Он падает прямо на мягкие колени. Ёсано смотрит на него с загадочным выражением лица.         Отчасти это облегчение, как понимает Дазай. Во второй части он не так уверен.         — Привет, — говорит Дазай.         Вокруг раздаются несколько вздохов и успокаивающий смех. Во всей своей дремоте Дазай начинает считать силуэты. Тех, кто над ним, тех, кто в нескольких футах от него, тех, кого он может только слышать, но не видеть.         Он считает и считает, но число сбивается.         Дазай щурится.       — Где Чуя?         [Часть 2: Чуя]         — Ты должен охранять меня? Потому что ты делаешь паршивую работу?         Чуя выплевывает эти слова так, словно они могут причинить боль, но Гоголь тут же игнорирует его. Возможно, он слишком сосредоточен на том, чтобы идти вперед, хромая, опираясь на свое копье, как на трость.         Он выглядит разбитым, если Чуя прав. Явный перелом колена, слабый шрам над глазом, лохмотья в одежде и так далее.          Кто-то сделал с ним номер.         — Знаешь, я могу убежать в любой момент.         — Конечно, — прерывает Николай, как будто Чуя — назойливая муха, жужжащая ему в ухо.         Он давно решил, что это перемирие с Распадом с его стороны не более чем временное. Он намерен найти самый быстрый способ разрушить план Федора, начав с того, что надоест своим пешкам до изнеможения.         Гоголь стоит первым в шорт-листе.          — Могу, — кивает Чуя. — Я тоже могу устранить повреждение твоей ноги.         — Мог бы, — пожимает плечами Николай. — Я видел тебя раньше. Ты быстрее меня и маневреннее из-за своего роста. Мое копье будет бесполезно против тебя вблизи, даже если ты безоружен.         Он внезапно перестает идти.       — Но ты не сдвинешься ни на дюйм. Знаешь почему?         Чуя тоже останавливается, позволяя только Николаю наклониться ближе, словно делясь секретом.         — Я думаю, ты меня боишься.         Чуя начинает хихикать, ни капельки этого не скрывая.       — У тебя хорошие шутки.         — Но ты боишься, — кивает Николай, приближаясь еще ближе. — Ты напуган, потому что уже понял, что у меня нет границ.         У Чуи нет времени отступить назад, поскольку Николай наклоняется прямо в его личное пространство, широко раскрыв глаза и сосредоточившись на горле Чуи.         — Никаких ограничений, этических или каких-либо иных, — его голос падает почти до шепота. — Ты можешь наступить мне на ногу, а можешь убежать, но в глубине души ты знаешь, что это не помешает мне ползти за тобой и тащить тебя за зубы, если придется.         Если отбросить близость, Чуя остается совершенно спокойным. Даже когда дикие глаза Николая метнулись к нему, он старается не выдать никаких признаков испуга.         — Кроме того, — пират расплывается в тревожной ухмылке. — Федя велел составить тебе компанию.         С этими словами он снова отступает и возобновляет свою трудную походку, его седые волосы развеваются в беспорядке.         Чуя бежит вперед, чтобы догнать его.       — А ты делаешь все, что скажет Федя, да?         — Ага, понял! — Николай указывает указательным пальцем на лицо Чуи, восторженно улыбаясь. — Его Величество сменило тактику. От холодного запугивания к принципу «разделяй и властвуй».         Ну, не совсем. Чуя пытался бы разделять и властвовать, если бы он не увидел доказательства, указывающие на то, что эту тактику невозможно применить к Гоголю.          Однако Чуя пытается выяснить, насколько далеко простирается привязанность Николая. Насколько тонкая.         Встает ли он на защиту Федора при малейшей угрозе? Он приходит в ярость? Защищается? Насколько он доверяет способности Федора постоять за себя? Сколько энергии?         Вот что хочет знать Чуя.         Николай наклоняет голову, кривя рот от обещания ругательств.         — Скажи мне, Дазай учил тебя этому? — он спрашивает. — Он, должно быть, так гордится.         Ногти Чуи впиваются в его ладони, стремясь достичь кости.       — Дазай научил меня многим вещам, — отвечает он ровным голосом. — Одна из них заключается в том, что никто здесь не гонится за золотом в пещере, а за долбаной книжной страницей.          — Кажется так.         Чуя анализирует уверенность в тоне Николая и решает пойти на риск.       — А ты знаешь, как работает эта страница?         Говорят, уверенность ускользает. Хотя бы на мгновение. Николай осторожно надевает маску обратно.       — Кто-нибудь знает, как на самом деле работает магия? — он хихикает.         — Хорошая мысль, — улыбается Чуя.  — Я знаю, что у этого всегда есть цена.         Края улыбки Николая дергаются.       — Обычно я очень люблю загадки, но ты, Чуя Накахара, испытываешь мое хрупкое терпение.         Отлично, думает Чуя и не может сдержать улыбку.         Чуя наклоняется, подражая Николаю.       — Дазай также научил меня, что твой драгоценный папирус убивает всех, кто на нем пишет.         Чуя получает огромное удовольствие, видя, как и без того хрупкое доверие Николая к честности Федора рушится у него на глазах. Видеть, как взгляд Николая скользит по самому себе, как конфликт становится уютным в чертогах его разума.         Он убивал ради него, а теперь узнает, что его обманули. От него скрывали секреты.         Жжет, не так ли?         — Дазай лжет, — наконец отвечает он, и снова появляется улыбка, хотя и гораздо более нервная. — Все, что Дазай Осаму когда-либо делал в своей жизни, — это ложь.         — Все, что помогает тебе лучше спать.         — Ты...         В поле зрения появляется рука, с силой хватающая Николая за плечо и разворачивающая его.          — Ты серьезно позволяешь креветкам играть с тобой? — резко спрашивает Тачихара.          Его голос понизился до уровня, которого Чуя никогда от него не слышал, а то, как он выплевывает слова, стало заметно грубее. В образовательном смысле. Он действительно вкладывает всю свою мощь в этот пиратский фасад.         Николай вытягивает руку, чтобы доказать свою правоту.       — Я не...         — Тоже, — рявкает Тачихара, а затем вздыхает с притворным разочарованием. — Я разберусь с этим. Иди.         После долгого пронзительного взгляда между ними Николай собирает остатки самообладания и идет вперед, присоединяясь к Федору.          Тачихара на мгновение задерживается, и Чуя замечает, что он едва заметно дрожит. Озноб, вызванный Николаем, пробежал по его спине.         Они возобновляют прогулку.         — Я не знал.         Чуя усмехается.          Он так устал от этого. От всего.         Тачихара, кажется, настойчив.        — Я пытался сказать тебе, как только понял это. У реки. Ты пытался убить ее, и я спас тебя от этого.         — Мне плевать, — просто отвечает Чуя.         Видно, что Тачихара расстраивается, но он не может этого показать. Не тогда, когда Федор и Николай идут впереди. Во время разговора он и Чуя даже не смотрят друг на друга.          Будет проще, если вы спросите Чую.         — Я предлагаю тебе не какое-то болезненное перемирие или спасательный круг из жалости, — подчеркивает Тачихара. — У меня есть миссия, которую нужно выполнить, и она предполагает, что Федор Достоевский не прикоснется ни пальцем к этой странице. Ты можешь либо помочь мне, либо оказаться на противоположном конце моего меча.         — Я могу убить тебя на месте, — бормочет Чуя. — Или ты забыл, что мне принадлежит та самая земля, на которую ты ступаешь?         Возможно, это игра света. Но Чуя мог бы поклясться, что видит улыбку Тачихары. С любовью.       — Возможно, я единственный человек на этом острове, который не предал тебя...         — Пока.         — Ну, чтобы предать тебя, мне сначала нужно твое сотрудничество.         Под их ботинками раздается хруст сухих листьев, жесткий и неприятный.         — Мичидзо, не так ли? — беспечно спрашивает Чуя. — Твое начальство послало тебя с этой миссией, чтобы избавиться от тебя? Я не вижу другого способа выбраться отсюда живым и с двумя ногами.         — Я специально попросил взять на себя эту задачу, — твердый ответ.         — И почему? Комплекс Героя какой-то?         Тон — игривый, насмешливый, но у Тачихары все еще хватает приличия ответить серьезно.         — Ёсано Акико убила моего брата.         Чуя останавливается.         Тачихара продолжает смотреть вперед, не мигая. Слова исходят из него с невероятной апатией, как будто он повторял одну и ту же мантру тысячу раз.          — Тебе следует продолжать идти, они могут что-то заподозрить.         Чуя пытается. Он делает пару шагов, но его мысли отвлекаются, и задача становится механической.         — Это не может быть правдой.         На самом деле отвратительно, как сильно эти люди его распотрошили, и все же при малейшем упоминании об их самых грязных действиях Чуя бросается на их защиту.         Потому что, несмотря ни на что, какая-то часть Чуи все еще считает их чистыми сердцем. Благородными, в какой-то степени. Пираты, которые убивают только по разуму, если вообще убивают.         Тачихара не отвечает. Его лицо не дергается.         — Как умер твой брат? — Чуя пытается еще раз.         Солнце просачивается сквозь листву, отбрасывая призрачные тени на Тачихару и его нахмуренный взгляд.         — Мы не первые, кто пытался заполучить это сокровище, — говорит он. — Даже без помощи сосуда ВМФ уже пытался превзойти сирены. Много раз.         Чуя качает головой.       — Какое это имеет отношение к чему-нибудь?         — Знаешь ли ты, что большинство пиратов когда-то служили во флоте? Рампо Эдогава — один из примеров, который ты, возможно, знаешь. Мори Огай — другой.         Так мало Чуя знает о бывшем капитане Портовой Мафии, но каждый раз, когда упоминается это имя, у него пересыхает в горле.         — Он был военно-морским врачом, а Ёсано Акико — его ученицей.         Ах. Это объясняет некоторые вещи, о которых Чуя предпочел бы не знать. Он ненавидит то, что понимает без разрешения.          — Мори пытался научить моряков противостоять крику сирены, отправляя их на остров без воска. Они приходили к реке, подвергались нападению, галлюцинировали, а затем, когда они были всего в шаге от безумия, Ёсано кормила их противоядием.         Голоса Федора и Николая уносятся вдаль. Тачихара смотрит вперед.         — А потом они попытались бы снова. И снова. И снова.         Где-то там вздох сдержанности. Чуя наполовину восхищается этим.          — Мой брат не выдержал страданий и повесился.         Между ними воцаряется молчание, как будто это сделал бы злоумышленник. Чуя подавляет малейшие намеки на сочувствие, которые успели заползти ему в рот, и заменяет их холодностью.         — Я не думаю, что ты ждешь моего сочувствия? — спрашивает он. — В конце концов, я хозяин упомянутых сирен. Было бы довольно насмешливо, если бы я выразил тебе свои соболезнования.         Он в это не верит. Но если он хочет держать свои карты ближе к груди, чем когда-либо прежде, Чуя должен быть кем-то другим. Кем-то холоднее, умнее.         Кем-то, кому нечего терять.         Тачихара, похоже, тоже не поверил его бессердечному поступку и просто наклонил голову.       — Ты виновен в убийстве моего брата не больше, чем Ёсано или Мори.         — Тогда? — Чуя не может не повернуться к нему должным образом. — Чего ты пытаешься достичь здесь, во имя его?         Тачихара смотрит на него в ответ. Во взгляде есть особая решимость. Что-то, что Чуя когда-либо видел только в зеркале.         — Я позабочусь о том, чтобы твое сокровище не попало в чужие руки, — невозмутимо говорит Тачихара. — И чтобы никому не было позволено снова попытаться заполучить его.  

***

        Жаркое полуденное солнце требовало перерыва.          Даже несмотря на срочность плана и реформированные экипажи, несомненно, тащащийся за ними, (оставшийся) Распад Ангелов дает себе часовой отдых на поляне.         По причинам, которые не нуждаются в объяснении, Чуя находит себе другое место, чтобы сесть. У них есть некое подобие припасов с места кораблекрушения и сладкая, приторная вода, которой жаждет Чуя, но голодать кажется гораздо лучшим вариантом, чем делиться с ними водой.         Чуя старается найти тень, которая не слишком далеко, чтобы вызвать суету, и не слишком близко, чтобы услышать их голоса. Он использует эти драгоценные минуты покоя, чтобы просто дышать.         И ему даже не разрешается делать это без присмотра.         — Мои подчиненные упомянули, что ты отказываешься есть и пить, и что мне, возможно, следует подтолкнуть тебя к этому, прежде чем ты потеряешь сознание.         Чуя отстраняется от Федора, когда тот садится, и позволяет этому быть его ответом на вопрос, хочет ли он, чтобы его подстрекали.         — Понятно, — бормочет капитан отвратительно честно. — Не мог бы ты...         — Не говори со мной, черт возьми.         К очевидному удивлению (и легкому отвращению) Чуи, Федор начинает смеяться. Он прикладывает тонкую руку ко рту, пытаясь заглушить тревожный, но деликатный звук.         — Я тебя, блять, развлекаю?         — Извиняюсь, — машет рукой Федор, все еще сдерживая смех. — Мне только что напомнили, насколько мы с ним похожи.         Лицо Чуи превращается во что-то, что даже он чувствует, что оно искривлено, но он не может смотреть.          Федор продолжает говорить, несмотря ни на что.       — Я имею в виду Дазая. У меня такое ощущение, будто я разговариваю с ним в молодости. Хотя и с несколько большей интенсивностью. Поистине, это жутко.         — Не сравнивай меня с Дазаем.         Это предложение пронзает воздух, не оставляя места для дискуссий. Федор превращает смех в тихую улыбку.         — Ты говоришь это как оскорбление.         — От тебя? Это несомненно так.         По причинам, неизвестным Чуе, бледная рука Федора поднимается к его челюсти и зависает над тем местом, где начинается покрытая шрамами кожа его лица. Мягко.         — Я не всегда ненавидел Дазая, — заявляет он. — Раньше мы с ним сходились во взглядах.         Чуя не может сдержать вырывающуюся из него уничижительную насмешку.       — О, да, я уверен, что тебе было весело убивать людей ради личного развлечения Мори Огая.         При упоминании Мори светлые глаза Федора скользят в сторону Чуи.        — Мне было весело зарезать самого Мори ради развлечения, это точно.         Ой.         Мысли Чуи возвращаются к моменту, когда он и Дазай прячутся в бункере корабля и впервые покидают Порт-Рояль.         — Ты действительно убил бывшего капитана, как говорят?         — Это секрет, который хорошо хранится между мной и еще одним человеком.         Интересно, что у Федора, похоже, есть другое определение слова «секрет».         Чуя не уверен, верит ли он ему. Действительно ли Федор получает удовольствие от убийства, насколько он это показывает.          — В любом случае, — вздыхает он, видя, что Чуя не клюет на удочку. — Раньше я был вице-капитаном Дазая не просто так, и это не имело ничего общего с ненавистью.         — Да? — Чуя закатывает глаза. — Ну, посмотри на нас сейчас.         — Действительно.         Несколько секунд пролетают мимо них, и никто из них не произносит ни слова. В отличие от молчания Тачихары, молчание Федора не удушающее.         Просто прям страшно.          Он размахивает тишиной, как оружием, которым можно воспользоваться по своей прихоти.       И Чуя ломается перед этим.         — Как давно ты знаешь? — спрашивает он, не уточняя. Он уверен, что в этом нет необходимости.         — О том, что это ты сосуд? С той ночи, когда мы встретились, — тут же отвечает Федор. — Если предположить, что это был тот день, когда ты встретил Дазая, мы знакомы столько же времени.         Чуя ловит себя на том, что кивает «нет».       — Дазай это планировал.         Он говорит это с уверенностью. С обидой.         Но Федор только кажется растерянным.       — Он не мог этого сделать, — говорит он. — Никто не знал, что сосуд относится к живому существу, а не к объекту. Значит, Дазай не мог спланировать вашу встречу.         — Значит, он случайно появился в Порт-Рояле, ты это хочешь сказать? — Чуя снова чувствует, как ногти впиваются в ладони. На этот раз он чувствует, как сочится кровь. — Не верь этому.         — Он появился в поисках чего-то согласно исследованиям Мори Огая, а затем нашел... — Федор неопределенно указывает на центр горла Чуи. — Я полагаю, тебя.         Среди этого хаоса Чуя почти забыл об отсутствии своего колье. Теперь, когда на его цель указали, он чувствует себя разоблаченным.         — Это ожог, — поясняет он.         — Да. Ожог в виде защитного символа Арахабаки.         Чуя поворачивается к Федору, нахмурив брови, в момент общего недоумения.         — Ты ничего не знаешь о своем детстве, не так ли? — капитан качает головой, удивляясь.         — Я вырос на улице...         — Нет.         — Ты намеренно пытаешься меня разозлить или... ?         — Нет-нет. Я просто констатирую факты.         Прежде чем Чуя сможет открыть рот и снова возразить, Федор поднимает тонкий палец, чтобы заставить его замолчать.         — Тебя выбросило на берег Каймана около 20 лет назад, и местные жители приняли тебя, думая, что ты чудом выжил после кораблекрушения. Вот почему они тебя отметили.          Он снова указывает на шею Чуи, в нескольких дюймах от прикосновения к ней.         — К несчастью для них, твое прибытие вызвало разрушительный шторм, который был виден на многие мили и насторожил даже французский флот.         Чуя сидит молча, впитывая всю информацию, как будто речь идет не о нем, а об очередной городской легенде.          В своей голове он снова в штаб-квартире Овец. Ему десять, и Юан рассказывает ему истории, которые помогают ему заснуть, хотя Чуя утверждает, что он слишком стар для этого дерьма.           Он спокоен. Собран.         — Французы приплывают, совершают набег на остров и забирают тебя в качестве добычи. Затем ты оказываешься на улице после того, как Овцы проникли на военно-морскую базу, думая, что у них внутри есть материальные ценности.         Федор приближает колени к груди. В этой позе он выглядит заметно моложе.         — На самом деле там был только ты. Наверное, самое ценное существо на свете.         Чуя хотел бы, чтобы он чувствовал себя так.          — Для того, кто планирует использовать меня точно так же, как Дазай, ты прилагаешь много усилий, чтобы доставить мне удовольствие, — замечает он.         Федор смотрит на него за такое сравнение.         — Ситуации бывают разные. У нас с тобой есть сделка. Ты знаешь, кто ты и что ты можешь сделать, но ты решил помочь мне, потому что я передал Дазаю противоядие, а ты человек слова.         — Тебе лучше запомнить, что я согласился только помочь тебе попасть в пещеру и не более того, — прерывает Чуя. — С этого момента я могу делать все, что захочу.         — Ты можешь сделать это даже сейчас, — без особого интереса показывает Федор на лес. — Мне нравится думать, что наше соглашение имеет демократическую основу. Встань, беги в лес, попытайся уплыть — черт, я думаю, ты сможешь пройти долгий путь, прежде чем умереть от истощения.         Чуя сильно морщится от этого тона.       — Как насчет того, чтобы вместо бесполезного запугивания меня сказать, почему ты так сильно хочешь эту страницу?         Вот Федор затыкает рот.         Вот, думает Чуя.          Дерни за эти ниточки.          — Клянусь, я не буду судить твой генеральный план, — он поднимает руки, сдаваясь. — Это не может быть хуже, чем желание Дазая реанимировать мертвых.         — Внутри тебя заперт Бог, — невозмутимо говорит Федор. — Я намерен вырвать его.         Земля под ногами Чуи начинает рыхлить. Во рту довольно сухо.         Федор продолжает.       — Арахабаки закрылся в сосуде только потому, что его предыдущая форма была убита. Я хочу использовать страницу, чтобы восстановить ее прежнюю форму и снова дать ей возможность править водами.         Это не угроза, понимает Чуя. Федор стремится не терроризировать его. Он говорит правду, что приводит Чую к давно устоявшемуся выводу, что он совершенно безумен.         — Это приведет к ураганам и кораблекрушениям, — говорит он, просто чтобы убедиться, что они понимают друг друга.         Федор просто моргает на него.       — Это естественный порядок вещей.         — Бог разрушит все в радиусе нескольких миль от этого острова. Сотни моряков погибнут.         На лице Федора ничего нет. Ни вины, ни сознания, ни даже намека на злорадную радость. Ничего.         — Я родился пиратом. Меня тоже вырастили таким, — говорит он. — Поверь мне, смерть — это милосердие.         Когда Арахабаки окажется на свободе, а маршруты передвижения вокруг Ничейного острова перекроются, пиратство вымрет, и флот сможет без проблем обеспечивать соблюдение законов на водах.         Никаких убийств на кораблях, никакого воровства и пыток.          Чуя пытается представить, что он родился на корабле и всю жизнь переходил от одного экипажа к другому, как если бы вы были материальным товаром. Работать день и ночь на палубе и постоять за себя, как крыса в открытой воде.         — Понятно, — говорит он наконец. — И что со мной будет?         — Абсолютно не что иное, как несколько мгновений отупляющей мучительной боли, я полагаю, — предлагает Федор. — Тогда с тобой все будет в порядке. В конце концов, ты человек. Во всяком случае частично. Ты вернешься в свою чисто человеческую форму.         Чуя качает головой.       — Не достаточно хорош. Ты хочешь сделать меня своей марионеткой.         — Ну, раз наша первая сделка сработала так хорошо, почему бы нам не заключить еще одну? — Федор улыбается. — Что нужно, чтобы ты стал моей марионеткой, как ты так любезно выразился?         Чуя думает об этом. Он думает о том, какими жестокими способами он может получить что-нибудь из этой сделки, и это будет стоить такой боли.         Затем он выбирает самое жестокое из них.         — Я сделаю, как ты говоришь, — начинает он. — Сиди спокойно, открой себе путь и все такое, а ты... дай мне Дазая.         У Федора сразу же появляется удивленное выражение лица, когда он понимает, что предлагает Чуя, но не отвечает.          Настала очередь Чуи улыбаться.       — Я бы сказал, что это более чем честная сделка, не так ли?         — Ты не можешь убить его.         Он говорит это так, как будто это универсальная истина. Возможно, желание. Просьба.         — Кто говорит о смерти?         — Ты, — показывает на него Федор резкими движениями. — Ты приставил клинок к его горлу и не нажал на него. Ты не можешь.         Нет, не может.               Не будет.          У Чуи есть выбор, он всегда его делает. Он должен иметь хотя бы один выход.         — Сохранение ему жизни будет частью нашей сделки.         Федора этот ответ, кажется, не удовлетворил.       — Скажи мне, твоя хватка меча начинает болеть с каждой секундой? — спрашивает он легким тоном. Почти причудливо. — Ты начал слышать, как твоя кровь пульсирует в барабанных перепонках? Его кожа стала тонкой, как бумага, под твоими прикосновениями? Хрупкой?         Чуя вспоминает ощущение холодной щеки Дазая на своей собственной. Его угасающий пульс. Вид его крови на мече.          — Ты не можешь убить его.         — Пусть будет так, — рявкает Чуя. — Но ты тоже не сможешь этого сделать.         Федор ждал возможности убить Дазая с того момента, как тот снова появился в Нассау. Может быть, даже дольше. И будь он проклят, если Чуя откажет ему в удовлетворении.         Его лицо искажается от конфликта. Он изо всех сил пытается подавить это, держать нервы на коротком поводке, но в этом уже нет смысла. Чуя держит Федора между зубами.         — Что ты хочешь получить? — он спрашивает.         — Вот это, — отвечает Чуя, указывая на Федора. — Человечность в твоем лице. Это меня кормит.          Ему не терпится приблизиться, чтобы получше рассмотреть свое творение.       — И когда я направлю меч на Дазая, находящегося в сознании, я снова стану свидетелем такой гримасы.         Он снова пятится, оставляя Федора на своем месте, со слегка широко раскрытыми глазами, прыгающими между отвращением, гневом и легким восхищением.         — Тебе пока не обязательно принимать сделку, — говорит Чуя. — Или вообще. Мы можем просто сражаться за то, кто сможет оторвать ему голову в пещере. Разве это не было бы забавно?         — Тебе следует его ненавидеть, — раздается тихий протест.         Чуя встает со своего места и отряхивает штаны.       — Я должен. Я мог бы. Но это мое дело.         Он поворачивается спиной и идет туда, где сидят остальные, но задерживается на секунду, оглядывая Федора через плечо.         — Твое дело — решить, сильнее ли твое желание служить Богу, чем твоя ненависть к Дазаю.