Mors Vincit Omnia

      [Пять лет спустя. В безопасном месте.]       [Часть 1: Ацуши]         — Что вы имеете в виду, под "это все"?         Ацуши моргает, глядя на горстку крошечных сердитых лиц. Они смотрят вверх на него со скрещенных ног на ковре, ловя каждое его слово.          — Я имею в виду, что это все. Вот как заканчивается история.         Несмотря на то, что Джейн самая младшая из всех, у нее еще и самый острый язык.       — Вы хотите сказать нам, что флот просто позволил вам сесть на их спасательный корабль и оставить себе больше половины золота?         Она говорит, изогнув небольшую бровь, и с самым «серьезным» тоном, который Ацуши когда-либо видел на человеческом лице. Весьма впечатляюще.         — На самом деле мы сохранили все золото, — отмечает он. — Мы шантажировали спасателей, чтобы те передали его.         — Шантажировали?         — Что собирался делать флот, Джейн? — вмешивается третий голос, насмехаясь. — Сразиться с восемью пиратами и Богом? Будь серьёзна.         — Я не помню, чтобы обращалась к тебе, Джером.         — Я, например, не понимаю, почему вы все так увлечены сказкой.         Ацуши поворачивает голову в сторону Джека, изо всех сил стараясь не вызвать раздражение у ребенка.       — История очень реальная.         — Не является таковой.         — Зачем Ацуши-сану тратить все эти часы только на то, чтобы рассказать нам фальшивую историю? — Джейн бросается на его защиту.          — Все истории — фейк, — отвечает Джек. — Речь идет о морали.         — О, и какая здесь мораль, болван? Воровство и убийство благородны, пока тебе это сходит с рук?         — Эй! — голос Ацуши подпрыгивает от нервозности. — Я никогда этого не говорил. Не распространяйте это никому за пределами гостиной.         Дети, как обычно, сразу же игнорируют его.        — Это метафора! — Джек кричит. — Распад ангелов? Да ладно, можно ли объяснить, что это еще одно название смерти...         Джейн немедленно хватается за уши и начинает напевать "ла-ла-ла", чтобы заглушить пессимистические интерпретации Джека.          Ацуши может лишь смотреть на это с легким изумлением, смешанным с ужасом.       — Ты уверен, что тебе всего девять лет?         — Не волнуйтесь, — раздается голос из кухни, и все дети поворачиваются, как по команде. — История реальна. Ацуши-сан недостаточно умен, чтобы думать об этих аллегориях.         Раздается хихиканье, и Ацуши обнаруживает, что скатывается по креслу, его эго падает с каждой секундой.       — Спасибо, Люси... за твой любезный вклад.         Красные косы Люси развеваются по дверному косяку кухни, когда она наклоняется, чтобы взять вилку.       — Всегда рада поддержать тебя, — усмехается она.         На ее щеке и кончике носа размазано немного муки. Свет золотых свечей окутывает ее, создавая впечатление, будто она светится.        Только по этой причине Ацуши склонен улыбнуться ей в ответ.          — Если эта история реальна — а это не так — но если бы... — Джек замолкает, его глаза выдают его искреннее любопытство. — Где сейчас команда?         Ацуши со вздохом садится в кресло.        — Для начала я вдвое сократил свою долю с мисс Монтгомери и использовал ее для открытия приюта...         — Очевидно. Мы в нем сидим.         — ...а теперь я забочусь о вас, ребята, так что это прекрасно.         Ацуши старается нанести колкость с огорченной улыбкой, чтобы быть уверенным, что к ней отнесутся несерьезно. Он заметил, что чем старше он становится, тем больше он начинает походить на Куникиду-сана, и ему очень нравится такой поворот событий. Есть что-то освобождающее в том, чтобы иметь право называть кого-то негодяем без каких-либо последствий.         — Что касается остальных, корабел вернулся в свою мастерскую, и целительница тоже. Навигатор был помилован и вернулся на флот вместе с картографом. Я думаю, им теперь поручено спасать сокровища из затонувших кораблей. Моя сестра нашла деревенского мальчика и помогла ему стать фермером. Хотя я говорю это с любовью, не поймите меня неправильно, и ох!       Ацуши щелкает пальцами.       — Шпион, предположительно, все еще работает на Охотничьих псов, но могу поклясться, что видел его где-то в Нассау.         Он наблюдает, как дети усваивают всю информацию: некоторые кивают, другие играют с краями ночных рубашек, а свет камина отбрасывает на них драматические тени.         — Все это хорошо, но вы забываете самых важных персонажей, — ругает его Джейн.         — Да, а как насчет Капитана и его Бога?         Ацуши застенчиво пожимает плечами, почти боясь ответить на этот вопрос.       — Боюсь, я не знаю, где они.         — Что?         — Бред сивой кобылы!         — Язык! — из кухни доносится голос Люси, за которым следует серия невнятных извинений детей.         — Клянусь своей честью, — Ацуши поднимает руки. — Я понятия не имею, как сейчас проводят время капитан и Бог.         Джейн сжимает руки вместе.       — Могу поспорить, что они исчезли на каком-нибудь затворническом острове, тайно поженились и теперь живут в крохотном домике...         — Скучно...         Девушка поворачивается к своей соседке по комнате с противным взглядом.       — Ах да, меня ругают за то, что я мечтаю о тихой семейной жизни. Повесьте меня, а почему бы и нет?         — Мы говорим о пиратском капитане и Боге. И ты представляешь, что они остепенятся и начнут выращивать овощи? — Джером фыркает. — Я думаю, они все еще балуются преступной жизнью.         — Да, может быть, они тайно совершают ограбления! Или даже до сих пор плавают!         — Или они могут быть мертвы.         Все дети поворачиваются к Джеку, как будто по команде линчевать его.          — Зануда.         — Я просто говорю...!         — Успокойся, они живы! — Ацуши ревет из-за суматохи, и его маленькая толпа снова замолкает. — Я знаю, что они где-то живы. Они присылают мне бутылку вина на каждое летнее солнцестояние.         Резкий вздох.       — День ограбления особняка!         Ацуши встает и тянется к верхней полке библиотеки, где выставлены уже опорожненные бутылки. Он хватает один из них с шеи и опускает его в качестве доказательства.         — Это дорогое вино.         — Они покинули Ничейный остров только с кучей золота. Конечно, они чертовски богаты, придурок.         К ее чести, Джейн позволила оскорблению пролететь над ее головой.       — У бутылок есть адрес? — спрашивает она, ее глаза горят энтузиазмом, а рука тянется к крошечной бумажной карточке, свисающей с горлышка бутылки. — Откуда вы знаете, что это они?         Гордая ухмылка появляется на лице Ацуши, когда он переворачивает карту, чтобы они могли ее увидеть.       — О, это они.         Чернильный набросок черепа овцы, надетый на якорь, почти мерцает под светом.          — Я просто не знаю, откуда.         [Часть 2: Чуя]         — Немного левее.         Малейшее движение рамы в руках.         — Снова немного правее.         Он идет направо.         — Я сказал немного, Чуя, не дальше трех миль вправо...         — Как насчет того, чтобы я заставил тебя носить эту картину как ожерелье, Осаму? — он щелкает.         — Ну ладно. Оставь ее здесь, скотина.         Чуе наконец разрешили повесить картину как есть, и он начал отступать назад, чтобы увидеть ее целиком. С его точки зрения, рама совершенно прямая, и Дазай снова испытывает трудности, но Чуя не уверен, что ему так уж нравится это искусство.         Он не совсем понимает, что в этом видит Дазай. На нем изображена горстка рыбаков, отчаянно борющихся с штормом, чтобы вернуть контроль над своей крохотной лодкой. Кажется, что на одного конкретного человека падает свет, исходящий из невидимого источника.                Сама картина прекрасна, если посмотреть на нее объективно. Это почти кажется реальным. Тем не менее, существуют сотни картин, которые достигают именно такого эффекта. Он не знает, почему Дазай выбрал именно эту.         — По моему мнению, это немного тревожно.          — Это Рембрандт, — невозмутимо говорит Дазай, как будто для Чуи это значит что-то особенное.         — Моя точка зрения остается в силе.         Он поворачивается и смотрит на Дазая, чьи глаза прикованы к картине. Не в первый раз Чуя задается вопросом, придает ли картине потрясающий эффект ограниченное зрение правым глазом. Чтобы оправдать время, которое он тратит, глядя на эту вещь.         — Я всегда хотел иметь картину Рембрандта. Кража только улучшит впечатления.         Чуя ловит себя на том, что улыбается. Его локти все еще болят из-за того, что он поцарапал их о черепицу во время ограбления, но чудо Дазая того стоит.         У них есть список.        Список всех мыслимых предметов, которыми каждый из них когда-либо хотел обладать, какими бы глупыми они ни были.          А то, что они не могут купить за смехотворные суммы золота, они крадут. Да просто так.         Первым пунктом Чуи в списке было кольцо, которое Дазай обещал дать ему в качестве залога в ночь, когда его арестовали. Это было достаточно легко. Остальные предметы? Не так сложно.         Где-то по пути, добывая эти безделушки, они также нашли дом для их хранения. Маленький, уединенный дом, расположенный так близко к пляжу, что волны намочили ступеньки крыльца. Снаружи он довольно скромный, как Дазай любит большинство вещей, но внутри он с таким же успехом мог бы содержать семь чудес света.         Старые книги. Картины. Гигантские морские раковины Дазай использует в качестве подставок для драгоценностей. Тонкий фарфор. Гравированные подсвечники. Шелки накинуты на диван. Коллекция чаев из всех мест, где они побывали.          Своего рода пещера сокровищ.          — Однажды это будет стоить миллионы, — говорит Дазай, видя, что Чуя уже давно не отвечает. — Поверь мне.         — О, поверить так же, когда ты сказал, что «Сон в летнюю ночь» — легкое произведение для начинающих?         Иногда приятно осознавать, что Дазай все еще лжет. Что в нем есть части, которые никогда не изменятся. Чуя любит застоявшиеся вещи.         В других случаях это боль в голове Чуи.         Дазай наклоняется ближе к Чуе, скрестив руки на груди, и на его губах играет самодовольная ухмылка.       — Может быть, я просто хотел, чтобы ты прочитал мне Шекспира.         Он все еще пахнет солью. Его кожа под блузкой загорелая и обнаженная, волосы вымытые и мягкие, и от него все еще пахнет солью.          Чуя принимает эту близость, касаясь носом Дазая. Он наблюдает, как его чернильные ресницы касаются его щек.         — Мое ужасное произношение добавило романтики этому выступлению?         — Действительно.         — Ты ублюдок.         — Еще бы.         Когда Дазай пытается сократить дистанцию, Чуя проносится мимо него и направляется к двери.         — Ты бросаешь меня?         — Я бы хотел. Я собираюсь только поплавать. Ты заставил меня достаточно поработать.         — Ты меня ранил, — кричит ему вслед Дазай, спускаясь по ступенькам. — Вот я и применяю свои лучшие ритуалы ухаживания, а ты от меня уходишь.         Чуя оставляет входную дверь открытой, чтобы Дазай увидел, как он отмахивается от своего нытья.       — Постарайся не называть меня ублюдком в следующий раз, когда захочешь, чтобы тебя поцеловали.         Он слышит смех изнутри дома, когда его ноги касаются мягкости белого песка.         Независимо от того, сколько раз Чуя проделывает это простое действие, оно все равно будет его очаровывать. Он может выйти из дома — своего дома — и попасть на пляж. Никакое количество золота, драгоценностей или картин не сравнится с этим. Песок под ним, резкий воздух на коже, запах соли и жизни.         Он идет вдоль береговой линии, пока не встречается с водой. Поверхность моря окрашена в золотой цвет благодаря заходящему солнцу. Под водой волнистые песчаные отмели и морская трава колышутся в течении.          Как только Чуя попадает в воду, он это чувствует.          Честно говоря, он никогда полностью не перестает чувствовать с тех пор, как узнал о его существовании. Арахабаки постоянно здесь, в его голове, между ребрами и в легких. Спящий и нет. Часть его, но совершенно отдельная.          Однако, когда Чуя и океан встречаются, Арахабаки просыпается. Иногда это жужжит в его мозгу, словно надоедливый жук. В других случаях это кажется ему железным пиршеством, выпрашивающим частичку своего гнева, которую Чуя никогда не дает.          В самых редких случаях оно приветствует его как друга. Нежное прикосновение к его плечу.         Чуя перекатывается на спину, лениво размахивая руками, чтобы удержаться на плаву. Его слух приглушен водой, а глаза закрыты.         В такие ночи он задается вопросом, каково было бы избавиться от Него. Если бы он позволил Федору осуществить свой план и полностью отделить свое тело от сущности Арахабаки.          Возможно, вода будет менее успокаивающей. Возможно, запах соли звучал бы не так приятно.          Возможно, он был бы мертв.         Когда Чуя открывает глаза, он встречает кромешную тьму. Но он не встревожен.          Змей появляется в поле зрения, обвивая Чую в мягких объятиях. Чуя наклоняется к нему, прижимаясь к чешуе существа. Они оба вздыхают.         — С возвращением, смертный.         Чуя смотрит вниз и замечает, что кольцо все еще на нем.         — На этот раз ты позволишь мне оставить его себе? — спрашивает он, и у него создается отчетливое впечатление, что Арахабаки насмехается. — Ты никогда не позволяешь мне хранить артефакты Дазая, когда я навещаю тебя.         Чуя нежно улыбается, гладя тело змея, заполняющего все пространство. Чешуйки удивительно мягкие под его рукой. Привычные.         — Боюсь, демон растет во мне.