Даю слово, что не водил никого.

Лестничная площадка встретила его мертвым, пыльным запахом и холодом, который, казалось, ждал его, обволакивая со всех сторон. Валера вылетел, не оглядываясь, будто за спиной гнался невидимый зверь, и только на несколько ступенек ниже его шаги замедлились, став тяжелыми, неуклюжими. Ноги подкашивались не столько от усталости, сколько от ощущения пустоты, внезапно разлившейся по телу. Внутри что-то оборвалось, и этот обрыв тянул его вниз, к самому дну, где, как он чувствовал, лежали все его ошибки. Пальцы дрожали, когда он пытался нащупать ключ в кармане куртки. Ключ от дома. Но какого дома? Это был не его дом, это было место, куда он больше не мог вернуться, по крайней мере, не сейчас. Липкое чувство стыда и жгучего, всепоглощающего гнева перемешалось с кровью на губе. Он провел языком по трещине – соленый, металлический привкус напомнил о Вахите, о его кулаке, о собственной дикой ярости. Щека горела, пульсировала тупой болью, но это было ничто по сравнению с тем, как горело все внутри. На улице было поздно. Или уже рано? Время растворилось в этом густом, сером мареве, что обволакивал город. Фонари светили тускло, их желтоватый свет боролся с предрассветной тьмой, проигрывая эту неравную схватку. Снег, выпавший накануне, уже превратился в грязную кашу под ногами, перемешанную с песком и химикатами. Каждый шаг Валера чувствовал, как эта холодная, влажная масса проникает сквозь тонкую подошву ботинок, забираясь под кожу, замораживая ступни. Ноги онемели, и он шел, скорее, по инерции, механически переставляя их, не чувствуя ни дороги, ни направления. Воздух был тяжелым, морозным, с привкусом сырости. Он вдыхал его глубоко, пытаясь успокоить бешеное колотящееся сердце, но каждый вдох обжигал легкие. В голове крутились обрывки фраз, сцены, звуки. Зима, опустивший ложку. Тарелка, летящая в стену, будто пробивая дыру не в обоях, а в его собственной душе. Красное пятно. Кровь. Руки Вахита на его шее, потом его собственные руки на чужой. Это было безумие. Полное, беспросветное безумие. Он шел по пустым улицам, которые казались бесконечными. Дома стояли мрачными, безмолвными великанами, их окна были темными, словно пустые глазницы. Ни одного живого звука, только его собственные шаги, хлюпанье грязного снега под ногами и редкий, тоскливый скрип ветра, пробирающегося сквозь голые ветви деревьев. Они стояли, словно скелеты, вытянувшие тонкие, костлявые пальцы к бледному, безразличному небу. Это было похоже на конец света, на застывший мир, где все живое ушло, оставив после себя лишь холод и забвение. Внутри него все тоже было застывшим. Гнев, который еще минуту назад кипел, теперь превратился в холодный, тяжелый камень, лежащий на дне желудка. Отвращение к себе. К Вахиту. К Зиме. Ко всем. И самое главное – к Катьке. И к ней самой, и к ситуации, которая возникла из-за нее, из-за этой чертовой шубы, из-за обещания подарка. Ей не пошла шуба, да и бог с ней, он бы купил ей сотни других, да, но не ценой дружбы. Дружбы? Не ценой того, чтобы так мерзко врать, а потом еще и драться, как последний дикарь. Он вспомнил лицо Вахита – удивление, боль, а потом странное спокойствие, когда тот спросил: "Успокоился?". Это слово прозвучало, как приговор. Нет, он не успокоился. Он только что потерял что-то очень важное, что-то невозвратное, и это знание давило, ломало его изнутри. Была ли это дружба? Или что-то большее, чего он сам не понимал, но что теперь, казалось, навсегда исчезло, оставив лишь пустую оболочку. Его мысли были хаотичны, как снежинки в метели, но все они неизменно возвращались к одному – к ощущению непоправимости. То, что было сделано, нельзя было отменить. Слова, брошенные в горячке, кулаки, поднятые в слепой ярости – они оставили шрамы, которые не затянутся. И теперь он один. Совершенно один в этом холодном, сером мире, который, казалось, был создан только для того, чтобы подчеркнуть его одиночество. Он свернул в незнакомый двор. Дома здесь были старые, обшарпанные, с выбитыми окнами и граффити на стенах. Ветер завывал в арках, разнося с собой запах сырости и чего-то горелого. Где-то вдалеке лаяла собака, но ее лай был глухим, отстраненным, не нарушающим общей тоски. Валера остановился у мусорных баков, прислонившись к холодной стене. Боль в руке от удара пронзила его, и он сжал кулак, пытаясь унять дрожь. Что дальше? Куда идти? К Катьке? Нет, он не мог показаться ей в таком виде – разбитым, окровавленным, полным этой грязной, липкой злости. Он должен быть другим – сильным, уверенным, тем, кого она, возможно, полюбила. И этот образ сейчас был разорван в клочья, как тарелка на стене. Домой? К родителям? Еще хуже. Их вопросы, их разочарованные взгляды. Опять запах дешёвой водки на кухне и причитаний матери. Он не мог этого вынести. Он достал из кармана мятую пачку сигарет, зажигалка щелкнула, высекая маленькую искорку жизни в этой кромешной мгле. Затянулся, выпуская облако серого дыма, которое тут же растворилось в холодном воздухе. Дым был горьким, как и все, что он чувствовал. Его взгляд упал на собственные ботинки – грязные, промокшие. Они символизировали все его нынешнее состояние. Заляпанный, измотанный, потерянный. Он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота – та же, что и тогда, в коридоре Вахита. Его внутренности будто скручивало, выворачивало наизнанку от этого приступа слабости и бессилия. Внезапно в голове мелькнула мысль, странная, почти чужая, но настойчивая. Он вспомнил человека, его, почти забытый номер, который он же и заставлял учить наизусть, помнить, что бы звонить всегда, когда нужна была помощь. Человека, которого он знал до всех этих Катек, до Зимы. Человека, который всегда знал, где достать то, что нужно, и где можно на время исчезнуть. Человека, который никогда не задавал лишних вопросов, знал всему цену. Эта мысль была как тонкий, острый лед, который мог прорвать толщу его отчаяния или, наоборот, провалить его еще глубже. Но другой не было. Валера вытащил раскладушку – экран тускло мигнул, показывая низкий заряд батареи. Он медленно набрал номер, пальцы едва слушались. Гудки в трубке казались оглушительно громкими в этой тишине. Один, два, три... Он почти поверил, что никто не ответит, что это была глупая затея, какой человек в здравом уме возьмёт трубку в такой час? Но на четвертом гудке послышался хриплый, сонный голос: "Але?" Валера замер, вдыхая ледяной воздух. Он не знал, что сказать, но понимал, что от этого разговора зависит, куда его понесет дальше. К спасению или к еще большей бездне. "Адидас, ты как? Могу придти?" – еле выдавил он, и в этот момент его взгляд зацепился за силуэт, появившийся в самом конце улицы. Высокий, неясный, движущийся медленно, почти крадучись, он казался частью сгущающейся тьмы. И Валера понял, что кто-то идет сюда, и это точно не просто случайный прохожий в такую рань.