M&M

Полуночная луна пропадала из виду, всегда ускользая с рассветом. Реальности давно смешались, и ни к чему было гадать, что из них было раньше; пожалуй, неспешно раздумывал мастер, затягиваясь сигаретой, его книжный дьявол был прав. Как земля и свет не существуют без зла и теней, так его жизни не было бы без романа, тогда как романа — без Воланда: тот это всё и устроил… Однако софистике суждено было остаться внутри его рукописи, неподвластной огню. Там остались и Ершалаим, и провалы, и скалы, и чёрные кони; его мессир, стоит признаться, прополз к нему через страницы, а может быть, просто шагнул из самой преисподней, стремясь разделить его участь одним наступающим утром. Теперь они оба с комфортом устроились на крыльце вечного домика. Сон ещё не отступил, и вокруг было тихо. Мессир притащил с собой глобус — смотреть на людей всегда было весельем, не так ли? — и жмурился, лёжа на мягких коленях. Чужая рука затерялась в его волосах, отливающих утренним солнцем. Марго, потревоженная, подтолкнула вперёд деревянную дверь, вышла к ним босиком и слегка улыбнулась: она не хотела мешать им, пока они её не видели. — Ну и зачем ты теперь показал им? — проговорил мастер, нарушив беззвучие, не отводя глаз от глобуса. Она, конечно, бессильна была разобрать их немецкую речь, шелестящую уединённо и тихо. — Они все в восторге от нашей с тобой пары, можешь представить? — О, будто ты сам не в восторге, — насмешливо фыркнули снизу. Она притаилась за венецианским окном, за которым росли виноградные гроздья. — В романе ни слова о нас. — Даже в третьем, который ты написал здесь, под названием «Воланд»? — не нужно было знать язык, чтобы вмиг уловить ироничный укол, чтобы вообразить себе эту живую улыбку. — Так ты украл этот роман, — обречённо сказал мастер. — Люди, поверишь ли, заняты спорами, до какой меры безбожно считать саму смерть сексуальной — как будто ты не описал, как желаешь меня, в каждой строчке, — мессир обернулся к нему и залился раскатистым смехом. Хотя мастер слишком любил его смех, чтобы не посвятить ему пару исписанных в одном порыве страниц, но сейчас он почти разозлился. С притворной обидой столкнул сатану, как котёнка с зелёным и чёрным глазами, подальше с колен и поднялся. — Для этого ты приставал ко мне и ходил по пятам, как на земле? — и серьёзность была бы реальной, но на губах тоже плясала улыбка, которую Воланд мгновенно заметил — и встретил. — И вслух читал каждое слово… — И воплощал всё, что ты обо мне думал, — шепнул тот над ухом. — Уж коль ты поведал им, как полюбил Маргариту, то пусть они знают… — намеренно оборвал фразу — продолжил безмолвно вдоль плавящейся, точно воск, кожи. Утро растаяло вместе с туманом, оставшимся от прежней лунной дорожки и звёзд. Тогда мастер в последний раз глянул на глобус, где люди повсюду о них говорили, и больше не видел ни густо цветущего сада, ни серого полупрозрачного неба, ни даже Марго, что сейчас наблюдала за ними с улыбкой и капелькой ведьминской искры во взгляде; с тех пор, как они перешли через каменный мостик, прошёл целый век. Может быть, думал он, растворяясь и тая, проваливаясь между светом и бездной, пришло время написать новый роман. И роман этот — сатана тотчас полюбит его — теперь будет о них троих в вечности.