M&M

Тот осенний день выдался тихим и радостным; мастер ещё не знал, что это станет последней прижизненной пристанью его спокойствия. Они с профессором Воландом обговорили дальнейшие главы — тот так живо в этом участвовал, что даже сам предложил, что в них будет. Великий бал у сатаны, записал мастер карандашом в голове, чтобы ближе к полуночи перенести на бумагу, а Воланд, по-дружески хлопнув его по спине и призвав провести вечер у Лиходеева, бодро поднялся — и поцеловал напоследок. Конечно, его губы только коснулись обложки романа, но мастер на долю мгновения оцепенел, ощутив эту искру тепла рядом с сердцем. Когда тот погладил ладонью страницы — то ласка, невидимая, повторилась на шее, у края волос. Воланд не выпускал эту рукопись и не мог вообразить, что творилось у мастера прямо под кожей. Проклятье какое-то: он точно сам стал героем, с которым играла нечистая сила, а может быть, начал немного сходить с ума, будучи мыслями около дьявола и днём, и ночью. Последняя версия, только что его настигнувшая, поразившая, как финский нож, была самой реальной и невероятной. Он просто влюбился, как школьник, и впал в эйфорию от чистого счастья, когда тот, кого он любил, был в таком возбуждении и восхищении от его творчества. Пусть эта книга, которую никогда не напечатают, и отнимала последние силы, пускай забирала покой и сон, но пока Воланд держал её в своих объятиях и умолял продолжать — это всё того стоило, целая жизнь его стоила этих минут. — …со мной? Мастер вздрогнул, очнувшись, наткнувшись на тёплый внимательный взгляд. Человек перед ним никогда не узнает, о чём он сейчас думал, в чём признавался себе, — вот что мастер сказал про себя, когда всё-таки принял его приглашение.

***

Вот в чём он дважды ошибся. Спустя заключение в душащих стенах, спустя окончание рукописи и шаг в бездну, спустя бал и перемещение в вечный покой он уже догадался, что это был не человек — и в его силах было узнать даже ту мысль, которая не родилась. Лишь теперь мастер полностью понял, чем были его ощущения в тот наступающий вечер в беседке: сам дьявол играл с ним, касаясь на грани дозволенного и целуя его душу, наверняка забавляясь при виде растерянного потрясения. Он тогда знал даже то, чего мастер ещё не придумал в сюжете, и что уж тут и говорить о неведомых — но не для Воланда — чувствах! Однако теперь мастер тоже знал всё и мог сделать какой-нибудь… ответный ход. Эта связь между ними, намного прочнее физической, даже духовной, была обоюдной, а значит, роман — вот в чём было всё дело. Роман мог позволить ему поиграть точно так же, как Воланд творил это с ним, наслаждаясь эффектом. Ведь дьявол являлся всегда, когда новые главы его ожидали, как если бы тоже мог чувствовать… Что же, пора! Мастер взял свою ручку и вывел на чистой странице одно слово, затем ещё одно, затем и вовсе увлёкся… К нему пришли этим же вечером, вырвав из полузабвения; он поднял голову: в доме звучали два голоса. Через секунду Марго распахнула дверь, и в кабинет влетел тот, о ком он и писал весь день кряду. Его плащ напоминал крылья, которые, мастер знал, вечность назад были вырваны. — Что ты творишь? — прошипел Воланд, тотчас рванув вперёд, выдернув рукопись, впившись в неё взглядом. — Что это? — Что тебя так удивляет? Я снова пишу, такова моя вечность, — ответил он с тихой усмешкой. — Отдай-ка, там лишь половина главы. — Это… — фраза повисла несказанной. — Все эти вещи. — Я здесь много думаю, — мастер так и не сводил с него глаз, — представляю. Никто не осудит меня, я свободен. — Ты, стало быть, и теперь этого хочешь? — спросил Воланд дрогнувшим голосом и, не услышав ответа, скользнул перед ним на колени. — О да, мой мессир. Каждой строчки.

***

В камине, потрескивая, догорал огонь. Мастер не переставал улыбаться, оставив страницы рассыпанными на вздымающейся обнажённой груди своего искусителя — или он сам искусил его? Воланд рассеянно перебирал их, просматривая все те сцены, которые они сейчас воплотили. — Ты мог бы сказать мне, — заговорил он наконец. — Ты же знаешь, я сделаю всё, что попросишь. — Но ты ощутил всё, что было написано, как наяву, я ведь прав? Это было ответом на тот твой — ещё на земле — поцелуй. Вопреки ожиданиям, Воланд лишь вскинул бровь: — Я тебя не целовал. На земле. — Но ты сотворил это с романом. В беседке, когда мы с тобой говорили про бал, я почувствовал это так ясно, как… — Как интересно, — прервал его Воланд, и мастер, ещё более удивившись, нашёл в этой очаровательной, яркой улыбке её неподдельность. — Я знал, что ты ко мне испытывал и ощутил в этот день крайне ярко, но поцеловал бы роман ещё тысячу раз и куда раньше, чем перед самым финалом. — Зачем же ты на самом деле тогда это сделал? Мессир приподнялся на локте, чуть наклонив голову; волосы были растрёпаны, мастер пригладил их, не подавляя порыва. — Я выразил крайнюю степень своей благодарности и восхищения твоим романом. Ты всё ещё думал, что я человек, я не стал бы пугать тебя даже при том, что ты сам ко мне чувствовал. Это был ненужный риск. — В твоих силах внушить что угодно, когда всё пойдёт не по плану. Я вряд ли бы что-нибудь вспомнил. — Тебе я не лгал. — Вот как. Мастер затих, поражённый внезапным признанием. — Ты, в свою очередь, — продолжил Воланд, — хотел, чтобы я появился, и знал, как подействует наша с тобой связь с романом. Так кто же из нас играл в игры? В глазах, от которых нельзя было отвести взгляд, танцевала улыбка — такая же, как на губах, заразительная, настоящая. И кто сказал, что князь тьмы на неё не способен? Он, вдруг усмехнувшись, склонился над вязью строк, провёл губами по каждому слову, впитал его в своё нутро и оставил себя в них — а мастер вздохнул в совершенном блаженстве и преодолел расстояние, чтобы стать с буквами единым целым. Вдали, за окном, сколько мог уловить глаз, цвели краски вечной весны.