changements dans la vie

Аль-Хайтам не сильно поменялся даже спустя полтора года. Он всё так же с трудом поднимался каждое утро, щурясь от назойливых лучиков солнца, долго сидел на краю, стараясь найти ногами свои тапочки, и наконец плетётся по коридору прямо на кухню. И он зевает, прикрывая рот рукой и одновременно потягиваясь до хруста в спине и плечах. И, кажется, некоторое время пребывает в состоянии настоящей амёбы – ничего не хочет, да и ничего не делает в принципе – лишь двигается и существует. И заспанные глаза чуть слезятся, и аль-Хайтам трет их, мысленно проклиная себя за очередной сеанс чтения в кровати при свете тусклой лампы. Потому что, кажется, уснул он в первом часу, а ночью с него то и дело нагло стягивали одеяло, заставляя просыпаться от проходящегося по телу майскому прохладному ветерку. И кажется, правда ничего не изменилось. Аль-Хайтам бы и не хотел ничего менять – ведь такие утра были больше всего по душе, и зачем вообще было делать что-то иначе, когда он уже давно привык каждое утро в полудреме делать себе кофе, долго ища руками банку с сахаром и, наконец находя её, чуть не просыпая половину на столешницу. Когда каждый выходной он начинал с долгого пробуждения и созерцания поднимающегося над домами яркого солнца, каждый раз слушал шелест листьев и всей грудью вдыхал приятный аромат лета, от которого кружит голову, в целом наслаждался секундами безмятежного утра. И всё же, есть что-то, что было немного не так. Во-первых, потому что он уже как полгода живёт в небольшой квартирке в Париже. Конечно, не прям в центре, но зато теперь вместо привычного супермаркета, на который каждое утро смотрел аль-Хайтам с десятого этажа, была кофейня, вид на которую каждый раз открывался аль-Хайтаму с балкона на кухне. Во-вторых, почти по всей квартире были раскиданы мячики и игрушечные мышки, в спальне стояла лежанка, а в гостиной когтеточка и мягкий домик, потому что аль-Хайтаму пришлось несколько разориться ради дополнительных четырёх чёрных лапок, обрамленных светло-кремовым мехом. А виновником всех перемен был никто иной, как хозяйничавший на кухне, одетый в забавную светлую пижаму с принтом и, кажется, тоже ещё не до конца проснувшийся Кавех. И он переворачивал оладьи на сковороде, попутно напевая мотив какой-то песни, игравшей в наушнике, и пританцовывая на месте, махая в такт мелодии лопаткой. И где-то у его ног бродит светлый пушистый комок по имени Мехрак, который аль-Хайтам согласился взять под слезными уговорами Кавеха. И даже так, не сильно то он и мешал – скорее наоборот, ведь аль-Хайтам нашёл приятным то, что маленький комок никогда не упускал возможности получить ласки. И Кавех продолжал бы мычать себе что-то под нос, отдаленно напоминавшее текст песни, если бы не оказался захвачен в крепкие и теплые объятия. И он дёргается от неожиданности и хочет уже начать защищаться, вооружившись лопаткой, но стоит только увидеть, кто был за спиной, как блондин лишь бормочет что-то сердито, возвращаясь к оладьям, но не заставляя аль-Хайтама убрать руки. И Хайтам в полудреме невольно подмечает – как забавно Кавех ругается по-французски. И все-таки Кавех остался всё тем же – всё так же слишком большое влияние оказывает буквально на все. И переезд во Францию, и выбор квартиры, и выбор котёнка в качестве питомца – всё это по большей части контролировалось Кавехом. Без фанатизма, конечно – Кавех иронично хихикает – аль-Хайтаму всё ещё позволяется выбирать, что ему надевать в офис и что есть, так уж и быть. И с их последней поездки в Париж настолько ничего не поменялось, и Кавех сохранил своё влияние, что сейчас аль-Хайтам в очередной раз замечает на безымянном пальце блондина красивое кольцо – такое же, как у аль-Хайтама. Аль-Хайтам чувствует, как Мехрак приятно обтирается о его почти босые ноги и мурчит что-то, пока Хайтам проводит руками по поясу супруга, играя с шнурками на шортах и запуская руки под чуть задравшуюся футболку. — Доброе утро, — бормочет он, укладывая голову на чужое плечо и специально дергая за ткань футболки, чтобы оголить именно эту часть плеча и шеи. Кавех, кажется, остаётся невозмутимым, лишь хмурится – переворачивать оладьи неудобно, однако стоит почувствовать мягкие теплые губы на шее, его будто кипятком ошпаривает. И Кавех судорожно вздыхает, чертыхаясь под нос и, судя по обрывкам фраз, которые получилось разобрать – проклиная аль-Хайтама. — Ты обнаглел, — заявляет Кавех и на этот раз точно угрожает лопаткой, явно нагревшейся от сковороды и испачканной в масле. — Нисколько, — фыркает аль-Хайтам, сцепляя руки в замок на чужой талии и тут же замечая свежую партию оладьев, которые Кавех только что снял со сковороды. — Дай попробовать. Кавех лишь демонстративно берет один оладушек и надкусывает его, полив перед этим сладким сиропом, и со всей вредностью, что заложила в него природа, показывает мужу язык. И совершенно не ожидает, что сонный аль-Хайтам сможет что-то предпринять – вот только вместо оладушка он берёт Кавеха. И у Кавеха дыхание спирает от возмущения. И он смотрит своими киноварными глазами прямо на супруга, и аль-Хайтам уже чувствует, как его испепеляют искры из карминовых глаз. А блондин даже слов не находит – потому что и оладушек, за который и была объявлена война, тут же съедается наглым аль-Хайтамом. — Действительно вкусно, — кивает аль-Хайтам, тут же отпуская супруга, у которого по-прежнему не нашлось ни одного цензурного слова. И аль-Хайтам ещё больше убеждается – какие бы перемены не настигли бы его жизнь, Кавех в ней остаётся всё тем же. Потому что что бы не вытворял аль-Хайтам – крал бы свежеиспеченные оладьи, плёл что-то из золотистых прядок, лип как банный лист – Кавех никогда бы не был против. — Продолжишь так делать – я перестану готовить завтрак, — угрожающе бормочет блондин, но слышит лишь смешок в ответ. — Я думаю, давно пора – а то я совсем не смогу себе ничего приготовить, если ты вдруг уйдёшь от меня, — Хайтам наконец отлипает, улыбаясь и пристраиваясь сбоку. И Кавех очевидно всё понимает, потому что откладывает лопатку и пускает супруга за плиту. Он демонстративно отходит, даже не глядя на аль-Хайтама, поднимает вертевшегося у ног Мехрака на руки и выходит с ним на открытый балкон. Его обдувает прохладный майский ветерок, так напоминавший и окунавший в тот октябрь, когда они с аль-Хайтамом впервые приехали сюда, чтобы навестить маму блондина. И Кавех до сих пор прекрасно помнит, как уговаривал аль-Хайтама поехать вместе под предлогом "я один не справлюсь и мне будет скучно" – даже несмотря на то, что с ним собирались и Тигнари с Сайно. Потому что уже тогда аль-Хайтам стал кем-то, без кого Кавех ни в какую не обойдётся. И постоянно, стоит ему оказаться без аль-Хайтама, он тут же теряет почву под ногами – становится скучно и уныло. И после инцидента у Эйфелевой башни, о котором они тактично молчат, спустя полгода он на официальном уровне стал связан с аль-Хайтамом одинаковыми кольцами на безымянных пальцах. И Кавех бы стоял так очень долго, прочесывая пальцами мягкую шерстку Мехрака и чуть ежась от холода, если бы снова не почувствовал крепкие объятия со спины. И он поворачивает голову к аль-Хайтаму, снова шептавшему на ухо нежности и целовавшему так трепетно, что дыхание спирает. И Кавех, и аль-Хайтам – точно знают, что что бы не поменялось, вместе им всегда хорошо.