Лития́

Сайно теряется в ощущениях лишь доли секунды, а затем резко вырывается, опускает голову и сжимает железные прутья пальцами от отвращения, от глупости той ситуации, в которой закапывает в могилу сам себя. Черти шепчут на уши постыдные вещи, они же кричат на задворках сознания, что нужно бежать, а не бороться. Внутри зудит гнев, он заставляет трепетать и в то же время дышать так глубоко, словно кислород резко стал дефицитным продуктом этой планеты — бог больше не подаст ему своей благодати, не разрешит дышать полной грудью, ведь, читая мысли Сайно, он уже знает, насколько тот греховен. — Мне нужно доставить документы Мораксу, — ищет он пути отступления, надеется обойтись без жертв, ведь сам вот-вот станет первой в очереди. Не готов морально, лишь физически… Нет, точно не готов к тому, что может придумать судьба в обход засмысла божьего. — Мы передадим их твоим телохранителям, а ты останешься со мной, — голос Хайтама звучит над ухом, горячие губы касаются раковины и прикусывают её. — Хочу оценить товар, — пробирает до души, чёрствой, непокорной. — Стоишь ли ты таких гигантских вложений? — Совершаешь ошибку, — Сайно чувствует, как прутья врезаются не в кожу, а в капилляры под ней. — Он убьёт и тебя, и твою маленькую госпожу. — Тогда ты снова станешь его дорогой куклой на продажу, разве нет? — Хайтам заключает в объятия лишь одной рукой напоказ, на потеху публике из соседних домов. Может, им и запрещено смотреть в окна на отель, о котором легенд больше, чем стихов в библии, но жалюзи иногда приоткрываются. Свободными пальцами Хайтам оценивает густоту и мягкость пепельных волос, собирает их в хвост на затылке круговыми движениями, а затем закрывает глаза, чтобы прочувствовать все краски момента, и прикусывает чужой загривок, впивается в него клыками, проходится языком по следам и выдыхает так блаженно, словно всё это время хранил никотин в груди, одурманивающий его. Сайно рычит, открывает рот, чтобы гаркнуть, чтобы остановить, но не может издать и звука, ведь его естество замерло внутри, чтобы утаить болезненность и беспомощность — этот человек не знает его как убийцу, не видит в нём угрозы, силы, а потому так давит — этим можно воспользоваться, нужно лишь подгадать момент. — Я пёс, а не кукла, — Сайно смотрит вдаль, старается не двигаться, но тело само по себе ходит ходуном. — Тогда почему тебя продают? — Хайтам специально повышает голос, чтобы припугнуть, выбить из равновесия: у Сайно ноги вдруг подкашиваются — обмякает в чужих руках, податливо задирает голову вверх, когда шершавые пальцы ложатся на его шею, давят на мягкую часть подбородка, очерчивая кадык и выпирающие кости челюсти. — Потому что я опасен, — шепчет Сайно, ведь чужие губы подобрались достаточно близко. Он дышит выдохами Хайтама — считает секунды в голове, с каждой из которых ослабевает бдительность противника. Чувствует горечь со сладостью и рвано кусает, тут же выворачиваясь из захвата, чтобы нанести удар, свернуть шею. А ему за это прилетает в позвонки поясницы, причём так внезапно, что не понятно, как. Хайтам резко и без особых усилий разворачивает Сайно так, как ему то будет удобно, и давит на чувствительные точки, чтобы нагнуть. За укус тот получает коленом под дых — из-за своей неаккуратности и поспешности Сайно падает на ледяной кафель балкона. — Моракс не умеет дрессировать собак? — удивляется Хайтам и поднимает чужую голову за волосы, чтобы рассмотреть нарастающий страх в глазах, но там лишь исчезает человеческое, там растёт бесконтрольное и такое соблазнительное. Хайтам не сдерживает улыбки, облизывает чужую щёку и заставляет целоваться до головокружения, затем бережно поднимает Сайно на руки, как любимую зверюшку, оглаживает овал лица вдоль волос, чтобы приласкать, и несёт того в другую комнату на кровать. Звон колоколов застревает в ушах, знакомый запах дурманит рассудок, не отличающий сон от реальности. Сайно не знает, куда деться от этих ощущений, которыми пропитывается кожа. Не знает, куда сбежать от огромных рук, как вывернуться из мёртвой хватки и перестать испытывать нечто среднее между тошнотой и наслаждением, пока чужие губы гуляют по запястьям и лодыжкам, а тело покрывается мурашками от холода, ведь окна нараспашку, а одеяло под ними. Хайтам же успевает только проходить проверки на реакцию, одну за другой, ведь Сайно отбивается, вырывается и почему-то обнимает, пряча глаза за чёлкой — его пальцы вкусные и горячие, пятки мягкие, нет лишних волос и шрамы все сокрыты — элитная кукла, которую готовили без её же ведома так долго. Сайно не орёт, ведь это унизительно, сквозь зубы цедит маты, примеряясь с ролью, потому что ни укусы, ни побои не останавливают Хайтама, лишь делают движения жёстче, а глаза азартнее. Сайно тянется к чужой шее, чтобы оставить там синяки, чтобы задушить лишь за то, что рубашка порвана, но выгибается в спине, когда те же губы, которые только-только исследовали его лицо, вдруг обхватывают сосок, и язык скользит по ареолу, вырисовывая шедевры. Шершавые пальцы сжимают задницу уже под брюками, под бельём и проскальзывают туда, где жарко и мокро. — Узкий, — звучит как упрёк, воспринимается, как оскорбление, чувствуется, как укол, но продолжается истомой, тягучей и обнажающей все нервы. Сайно не держит внутри себя ни воздух, ни звук и позволяет Хайтаму наслаждаться своим голосом, ведь тот этого заслуживает своими манерами — утончёнными, властными и бережливыми. — Да как ты можешь, ублюдок? — Сайно позволяет снять с себя штаны и бельё, но в теле его напряжена каждая мышца, потому что расслабиться — нереально — выше его сил, достоинства. — Тебе не спрятаться, поэтому наслаждайся, — голос отзывается внизу живота и поднимает возбуждение, которое Сайно старался скрыть, выжечь самоувечиями, но руки его крепко сжимают над головой, а недовольный взгляд полуприкрытых глаз не позволяет заниматься глупостями. Хайтам снова скользит по его запястью, локтю и плечу носом, ныряет между руками и кладёт дрожащие ладони себе на спину. — Хоть до костей, — шепчет. Тогда Сайно и отвечает на поцелуй уже по собственной воле. Зарывается пальцами в седые волосы на затылке. Хайтам оставляет мокрые следы на уголках чужих губ, на щеках и вдоль сонной артерии, вдоль рёбер, выше, а затем ниже пупка, спускается к самому вкусному и облизывает так, словно мечтал об этом всю жизнь. Дикость и развязность, непозволительная сыну божьему сейчас накрывает волной цунами и подавляет даже веру в собственные убеждения — Сайно падает на самое дно, когда специально надавливает на чужую голову, чтобы заставить Хайтама взять в рот поглубже. Стискивает зубы и благодарно мычит, когда жар чужого языка передаётся головке его члена и разливается вместе с кровью по всему телу, достаёт до кончиков пальцев, до капилляров на ушах, что тут же краснеют. Холодные простыни мастерски контрастируют с теплом огромного тела, которое так же хочется исследовать — жёсткий пресс, покрытый едва заметными каплями пота под расстегнутой чёрной рубашкой, выступившие вены на запястьях. Сайно вертится из стороны в сторону и уже лишь делает вид, что способен сопротивляться, ведь сам тает, как снежинки столкнувшиеся с вулканом, льнёт ближе, ещё ближе, чтобы прочувствовать это тело, чтобы его атомы прилипли к атомам Хайтама. — Тебя хорошо научили, я смотрю, — никто его не учил. Сайно даже не думает, что ему делать, чтобы понравиться, как себя вести, чтобы ублажить: у него нет на это сил. Вся воля улетучивается с тяжелыми вздохами, все предрассудки растворяются без следа — Хайтам сводит с ума нежностью, сводит с ума напором, горькими поцелуям со вкусом ликёра. Каждый его шаг навстречу — неожиданный и до оглушающего приятный — Сайно остаётся лишь скулить, царапать ногтями огромную спину от лопаток до поясницы, а затем подушечками пальцев изучать глубокие шрамы былых стычек и наказаний за непослушание. Он кусает чужие губы, когда отвечает на поцелуй, а затем стонет имя, качая головой, когда чужая твёрдая плоть прижимается к месту, куда никого не пускали даже за огромные деньги. — Ты справишься, — шепчет Хайтам, а Сайно весь сжимается и отталкивает его, ведь в попытках спастись открывается второе дыхание. И, может, нужно сделать лишь один резкий толчок, забив на кровь и крик, но Хайтам ждёт, выпрямляет спину, наблюдая за своей жертвой сверху вниз. Сайно дышит через раз, но так громко и быстро, что желание лишь нарастает, губит здравый смысл. Ещё пара мгновений тишины. Хайтам держит одной рукой за бедро, второй кладёт смуглую ногу себе на плечо и целует в коленку. Сайно не чувствует опоры, задыхается, но понимает, что его не жалеют — тут в другом причина затишья. Просто Хайтам занят — в зубах уже пустая упаковка презерватива, в глазах томлённое желание. Он выплёвывает обёртку на пол, пробегается губами по голени, прикусывает мягкую связку и делает резкий толчок внутрь, игнорируя и бормотание, и слёзы, застывшие в уголках красных глаз, и собственные принципы с предпочтениями. — Теперь ты мой, — шепчет Хайтам, вслушиваясь в сдавленный полукрик-полустон. Сайно не знает куда провалиться, кусает своё запястье и жмурится, надеясь потерять сознание. Ощущения накрывают крышкой гроба и заталкивают в гущу аляпистых красок, которые рисует воображение, что не может облачить в здравую форму всё то, что с ним сейчас происходит. И жарко, и холодно — пот скатывается вниз по животу, копится в выемке пупка и словно режет кожу на груди, капля за каплей. Хайтам делает ещё один толчок и внимает чужому стону, как одержимый, облизывается так, словно трапеза вкуснее некуда. Сайно слышит лишь собственные вздохи при глотании вязкого воздуха вокруг и инстинктивно поднимается над кроватью, садясь Хайтаму на колени, лишь бы прилипнуть к его животу и груди, лишь бы выместить всю свою боль и злость на его теле. Им это нравится, темп нарастает, движения становятся увереннее, чётче, жёстче, и всё смешивается в один большой ком напряжения, жаждущий разрядки. Хайтам рычит, укладывает Сайно на лопатки и дышит ему в ухо. Хайтам целуется слишком нежно для того, кто купил себе развлечение на ближайший месяц, для того, чья жизнь сейчас зависит лишь от графика Моракса: как быстро подписанные документы попадут к нему в лапы и призовут к действию. Сайно забывает не только себя и свои проблемы, он не помнит имени хозяина, не помнит обещаний и клятв, не помнит, как на плече появилась метка, которую Хайтам сейчас зализывает, словно громадный пёс, сопереживающий щенку. Сайно помнит лишь имя того, кто заставляет плакать от удовольствия и жаться ближе, того, кто согревает только голосом, а обжигает телом. Хайтам наполняет его, забирая себе целиком, подчиняет своей власти разум, садит на такой короткий поводок, что отойти от ноги будет невозможно. — Ты мой, — закрепляет убеждение Хайтам последним толчком и целует, чтобы довести начатое до конца.

— хххх —

Хайтам закуривает на балконе в третьем часу ночи и проверяет уведомления уже на своём личном смартфоне. Бёдра прикрыты банным полотенцем, на руках дыбом стоят волоски, потому что темнота несёт в себе лишь холод, тем не менее он расслабленный донельзя, распаренный горячим душем, а на кровати всё того же номера сопит Сайно, от которого пока нет ни опасности, ни толка. Сообщений море — большая часть из них пронизана вопросами целесообразности его искреннего выбора: зачем подписал договор, если парни и без мирного соглашения могут выкинуть банду Моракса с западных районов, устроив кровавую баню. Пропущенные звонки, обеспокоенные голосовые и предупреждения об опасности. Хайтам смотрит на город снисходительно, словно сам его и создал. Звонок от Буэр так же числится в пропущеных, и от того камень на сердце тяжелеет настолько, что вот-вот потянет за собой вниз. Кто угодно мог узнать, любые слова допустимы и даже имеют долю правды, но для неё не должно существовать той грязи, в которой ему приходится тонуть, чтобы защитить то, что дорого. К утру его просят покинуть отель, потому что ни хозяину, ни тем более работникам не нужны жертвы. Слухи распространяются быстрее чумы, околдовывают разумы суеверных — смерть идёт по пятам, ведь Хайтам позарился на святое, на одну из лучших кукол в коллекции Моракса — правда коверкается сломанным телефоном в нечто, не поддающееся воображению и пониманию. — Вы серьёзно отобрали у Моракса игрушку? Он вас за это из-под земли достанет! — выносит мозг молоденькая секретарша, живущая на пяти банках энергетика подряд и новостных сводках. Хайтам взял её на должность месяц назад лишь благодаря расторопности и скрытности, а теперь она капает ядом на темечко, ведь ищет смысл там, где его просто нет. — Моракс сам отдал его, — Сайно скован ошейником и цепью, конец которой браслетом висит на запястье Хайтама. Чёрная рубашка, уже не пригодная для деловых встреч, расстегнута до середины, не потому, что пуговицы были сорваны прошлым вечером, а потому, что новому хозяину так больше нравится. — Этот человек… — секретарша сталкивается с красными глазами, в которых грубость красноречие губит тишину, и теряется в мыслях, — …он опасен, — сложно угадать, о ком идёт речь. — Так не смотри на него, — Хайтам натягивает цепь, заставляя Сайно нехотя переместиться к нему на колени. Дождавшись покорности, кладёт подбородок на пепельную макушку и закрывает глаза. В тонированном лимузине становится жарко. — Подарки не возвращают и не передаривают, это неприлично. — Куда мы едем? — Сайно вклинивается в диалог, потому что сквозь стекло видит знакомый район. Они неминуемо приближаются к месту, где пахнет дурно, где шлейф мертвечины тянется вязкой жижей, пристающей к тому, кто её породил, где трупы по ночам сами закапывают себя в могилы, лишь бы избежать участи похуже. — Нас пригласили на банкет, — усмехается Хайтам, с наслаждением разглядывает страх в глазах Сайно, что спрятан так глубоко-глубоко. Занятно, бессценно даже, потому он целует в лоб, затем в веко и в щёку, в подбородок и мажет по губам — чтобы приглушить злобу, угомонить инстинкты. — Твой заводчик решил, что нужно познакомиться поближе с хозяином любимой породистой, поэтому мне нужно доказать ему, что я достоин держать тебя на цепи и представлять на выставках. — Блять… — рычит Сайно, стараясь отдалиться, и небрежно мажет пальцами по чужой щеке, ведь не готов отхватить последствий за настоящую пощечину. — Пистолет хоть есть? — Ты меня недооцениваешь, — усмехается Хайтам, перехватывает чужое запястье, жмётся скулой к шрамам, а свободной рукой ерошит пепельные волосы, прижимает голову к своей груди и целует макушку так же трепетно, как целуют дорогую ткань, из которой сшиты одеяния священников.

— хххх —

Органная музыка эхом разносится в пристанище божьем, в доме, где превозносят заслуги, которым нет конца и края, но которые никто не видел. Она превращает зал в концертный и завладевает вниманием своего хозяина, что виртуозно машет руками на манер искусного режиссёра. Банкет не для рабов, что под ногами вертятся в поисках крупицы понимания, а для тех, чьего взора страшатся даже иконы. Моракс оградил церковь охраной вдоль и поперек и с барского плеча пустил внутрь лишь маэстро, играющего не для него на грани срыва. Под крылом в цветах багряного заката прячется сокровище, что улыбается ярче рассвета над мёртвым морем. С ними женщина без платка, не допущенная к участию в спектакле — место её на балконе, в руках бинокль. Райден в нетерпении ждёт третьего звонка, чтобы лицезреть драматическое цирковое шоу с элементами ужасов. — Добро пожаловать, — сокровищу, утончённому и нежному, нет равных в красоте и изяществе. Лик его больше похож на принадлежащий сыну божьему, чем те, что были когда-то запечатлены в иконописи всего мира. Хрупкость тела сравнима лишь с дорогим хрусталем, но волосы черны, а помыслы — и того темнее. — Зверушка произвела на вас впечатление? — Моракс, может, и вежлив, но в голосе нет и капли заинтересованности. Продолжением руки представлен заряженный пистолет с серебряными пулями — для грациозности. Он нацелен на гостей, играючи взводит курок и сильно удивляется, когда его верный пёс, заключённый в чужие цепи, закрывает собой нового хозяина, тем не менее виду не подаёт, лишь слегка наклоняет голову. Тихие смешки слышны с лавочки для покаяния, на которой стоит он — дирижер всего сущего в этом городе, вершитель таинств и хозяин чужих судеб, тот, кто стоит за убийствами больше тысячи человек, тот, чья воля не терпит прекословий. Райден играет бровями, наблюдая за представлением в бинокль, и курит сигарету через мундштук. Её парадное платье блестит тёмным ультрафиолетом — дорогих гостей встречают самым лучшим угощением, даже если те вегетарианцы, даже если для них пристанище в доме божьем — это последняя инстанция. — Меня впечатляет ваша безграничная вера в себя, — Хайтам не здоровается, не кланяется, идёт сразу к иконе божьей матери, а Сайно следует за ним, ловя заинтересованный взгляд, отлитый золотым сечением, идеальным, без изъяна. — Ваша госпожа не любит покидать отчий дом? — интересуется Моракс, задевая Хайтама плечом. Ещё на рассвете в своём письме он чётко дал понять, что хочет видеть перед собой Буер, а не её шестёрку с собачонкой, жаждет лично обсудить детали уже подписаного договора и принести благодарности за сговорчивость. Они как раз покоятся в его пистолете и ждут аплодисментов единственного зрителя, что в любой момент может просить сыграть на бис. — Моя госпожа не терпит грязи, — Хайтам же самозабвенно читает молитву про себя, но слишком быстро и крестится, как правильно, но свечку не ставит — это бесполезно. — А Моракс не терпит заносчивости, — отвлекается от музыки Барбатос, оборачивается в своём искусном танце и проглатывает Сайно глазами, целиком, от макушки до пят, как конфетку кислую, но приятную на ощупь. Мысленно зовёт и притягивает к себе, как магнит. Сам по себе такой — юный, элегантный и завораживающий. Скромный кивок заставляет склонить голову и разбить колени в кровь, лишь бы коснулся невзначай, лишь бы улыбнулся с великодушием. Даже Моракс, не знающий авторитетов кроме своего собственного, не может перечить. — Терпение есть добродетель, — Хайтам дышит ладаном и расправляет плечи. — Может, стоит подставить щёку? — запрокидывает голову назад, чтобы обрисовать взглядом контуры ангелов под куполом. Внутреннее убранство тоже достойно его внимания, но не люди — пустое место, призраки, застрявшие между бренным бытием и адом. Нет здесь вещи прекраснее той, что поддаётся его объятиям, позволяет себя касаться и не дрожит от злости, от жажды разорвать хозяину глотку, а покорно ждёт команды. — Я подставлю щёку лишь для того, чтоб меня помазали, — Моракс умеет видеть, оценивать глубину чужих помыслов и намерений, тем более желаний. — У тебя есть цена за товар, в который я вложил свою душу? Сайно сглатывает, представляя чек на собственную жизнь. Ошейник впивается в кожу и придушивает, выдавая чужое возмущение. Прежде чем закашляться, Сайно едва касается шершавых пальцев без перчаток, что покоятся у него на плечах, греют… топят душу. Тогда давление сходит на нет, и дышать становится слишком просто. — Я готов выполнять условия мирного договора в том случае, если это, — взгляды зелёных, золотых и изумрудных глаз падают на Сайно, а у того ладони потеют, сердце ускоряет темп и будоражит воображение, ведь адреналин разливается от ногтей к ногтям вдоль костей, — будет моим, — душно. — Эта псина непокорная, — усмехается Моракс, но заметив лишь лёгкое изменение в улыбке Барбатоса тут же оказывается позади него, в тени за спиной, что всё ещё возвышается над ними и топчет лавочки для прихожан. Он даже опускает пистолет и что-то шепчет в бледное ухо. — Мне плевать, будет это исключением, подачкой или жестом доброй воли, — Хайтам демонстрирует собственные навыки дрессировки — проводит пальцами по тонкому смуглому запястью, которое хочется расцеловать до кровавых подтеков, и заламывает его за спину, усаживая Сайно на колени — тот не рыпается и склоняет голову. — Забавно! — восхищается Барбатос и перепрыгивает с одной лавочки на другую, держит руки за спиной и смотрит свысока, обнажая клыки. Затем спускается вниз на проход между сидушками и слегка клонит голову в знак уважения. В его походке улавливаются церковные мотивы: он танцует, а не дефилирует, даже не касается гранитной кладки — левитирует, настолько легкий и воздушный. — Мне нравится, я в восторге! — гулкий смех перебивает даже органную симфонию. — Дарую вам свободу, если впредь наши пути не соприкоснутся, — вот чьё слово закон, чей взгляд — обет. Барбатос искажает восприятие одним своим присутствием. От него веет уютом тюремных нар и теплотой заточенного лезвия бритвы. От него не оторвать взгляда даже если ты слеп, он овладевает вниманием и затмевает собой любые невзгоды, желания и чувства. — Я согласен, — но голос Хайтама ещё громче, — моя госпожа тоже, — без колебаний отвечает и смотрит на серую макушку, поднимает прядь волос и довольно целует её. — Позволь узнать, что же изменило волю твоего сердца? — Барбатос подбирается ближе настолько незаметно, что даже Хайтама околдовывает дрожь в грудной клетке, а уши закладывает от звона колоколов. Но интерес обоих всё равно вызывает Сайно — яблоко раздора, преобразившееся в плод Адама и Евы. Вкусить и познать тягучесть его сока не дано ни одному смертному. Сам Барбатос возвёл того в статус, приближённый к богу за убеждения, дозволял смотреть на пса лишь избранным и лично разгулял о нём самые страшные слухи на свете, довёл до кипения, не оставив Сайно и надежды на тот взгляд, которым на него сейчас смотрит Хайтам. А потому так непривычно видеть непокорность сломленной. Барбатос всё же ревнует, как-то происходит с создателем, когда его творение обретает жизнь и растворяется в мире, полном несправедливости и красок, сравнимых лишь с теми, которыми писали самые изысканные иконы на бренной земле. Он не готов расстваться вот так и потому касается тонкими музыкальными пальцами искусанных губ и забирается внутрь горячего рта, давит на основание языка, чтобы почувствовать тепло, чтобы оценить чужие бесполезные старания — укусит… никогда не терпел. — Я коллекционирую крики, — усмехается Хайтам и чересчур жёстко хватает чужое бледное запястье, чтобы прекратить издевательство. Дуло пистолета с серебряными пулями упирается в его висок, пальцы в чёрных перчатках не дрогнут без причины. — Этот крик понравился мне больше всего, — украдкой смотрит на Моракса, у которого равнодушие не сходит с лица. Барбатос не вырывается, а с наслаждением смотрит, как Хайтам берёт его пальцы в рот и слизывает с них слюну Сайно — забирает себе всё, без остатка. — Будем рады, если твоя коллекция сохранится на века, — мягкая, лучезарная улыбка не сможет затмить холод изумрудных глаз, в которых наконец читается презрение и разочарование во всём, что когда-то казалось важным. Воистину трёхглавый цербер из самых жутких сказок, дьявол во плоти, что выжжет внутри саму суть и подчинит, хочешь ты того или нет, убирает пистолет и, как верный рыцарь, поднимает Барбатоса на руки, чтобы спрятать его от этой наглости, от бракованности жизней простых смертных. — На всё воля божья! — с упоением кричит Хайтам, провожая взглядом пару новобрачных, что покидает божий дом и оставляет у иконы непокорных. На балконе больше нет зрителя и никогда не будет, ведь спектакль не впечатлил, а разочаровал — церковь пуста, и даже орган не дрожит. Сайно поднимается с колен и оборачивается — ошейник и цепи падают на гранитную кладку, заглушая звон колоколов, а божья матерь словно улыбается ему, разрешая идти, куда глаза глядят.