Этюд в багровых тонах

Прозвали Чакко граждане меня. За то, что я обжорству предавался, Я истлеваю, под дождем стеня       Троица вышла на заснеженную дорогу чуть поодаль от центра, где студенты вешали гирлянды. Здесь уже не дребезжали колокольчики звонкого смеха, не пахло горячим шоколадом. Дома становились редкими, обшарпанные фасады утопали в белизне, а за углом улицы начинался пологий склон, ведущий вниз, к окраине Джерико. Город был миниатюрный и неровный, даже неловкий. Где-то снег лежал плотным слоем, где-то местами подтаял, обнажая серые пятна асфальта. Воздух был густой и чистый, пах морозом и хвоей. В нем ощущалось мимолетное умиротворение, с каждым шагом больше походившее на затишье перед полярной бурей.       Студентки шли молча. Уэнсдей — впереди, с вытянутым как струна станом и хмурым вниманием в глазах. Рядом с ней Химена в застегнутом на все пуговицы пальто. Неторопливость ее движений напрягала. Йоко, с искрящим на лице азартом, шла последней. Они направлялись в Берлингтон. Уэнсдей первая остановилась у обочины и подняла большой палец вверх. Через несколько минут показалась машина. Старая, с облезлыми дверцами и легкой отдушиной прожженного дизеля, она с противным скрипом затормозила. Седой мужчина за рулем учтиво обронил усталую полуулыбку. Он приоткрыл окно и спросил, не из Невермора ли они. Йоко недоверчиво кивнула. Мужчина оживился, представился Ноем, сказал, что и сам когда-то был студентом академии и пригласил внутрь своего четырехколесного чуда.       В салоне пахло табаком и соляркой. На зеркале покачивался потертый крест, из динамиков тихо звучало кантри. Стекла постепенно оттаивали, ледяная кожа сидений нагревалась под весом продрогших тел. Йоко сосредоточенно сверяла маршрут. Химена пыталась поглубже укутаться в шерстяную ткань. Аддамс просто смотрела в окно на мелькающие деревья и крошечные снежные гребни на крышах.       — Зачем вам в Берлингтон, девчонки? — спросил мужчина, переключая коробку передач.       — Хотим купить подарки, — без колебаний ответила Танака, подмигнув Химене.       — Так-так, — протянул водитель. — Сейчас самое время. Я вот все думаю, как Рождество отметить. От детей внуков не дождешься. Их самих в гости тоже не дождешься. Ну… и на том спасибо Господу, что все живы-здоровы.       Ной говорил убаюкивающе, с отеческой теплотой. Мужчина лепетал как ребенок, воодушевившись наличием родственной компании. Ему не столько нужны были собеседники, сколько просто хотелось быть услышанным. Закончив очередную историю, он вспомнил Ларису Уимс и неловко рассмеялся. Поведал, что учился с ней в одном классе, признался, что тогда был в нее по уши влюблен, но сделать шаг к откровению так и не решился. Уэнсдей едва заметно повела бровью, но промолчала.       — Ну что, девушки, какие у вас способности? — спросил Ной, насытившись ностальгией.       Гутьеррес взбодрилась, опрокинула макушку на подголовник и сжато ответила:       — Ясновидение. Неуправляемое. Пока.       Уэнсдей скользнула по ней взглядом.       — Вижу, характер у тебя подходящий, — заметил мужчина, не оборачиваясь.       Химена едва заметно повела уголком губ.       — А Вы?       — Телекинез, — тоскливо бросил Ной. — Когда-то мог поднять нашкодившего сына с другого конца комнаты. Теперь максимум ключи с пола. Старею.       Йоко фыркнула, подалась вперед:       — Телекинез, значит. Удобно. А я вот стараюсь двигаться бесшумно. Нас тренируют на занятиях по хайдингу.       Мужчина потер подбородок.       — Ты фортис, что ли?       — Нет, — отрезала она, — невидимка. Я теперь могу исчезать на целых две минуты. Даже дышать почти не хочется.       Водитель показал гордое «класс» и отыскал в зеркале черную косу.       — Ну а ты как? — несмело поинтересовался Ной.       Аддамс ответила коротко:       — Тоже своего рода экстрасенс. Числа — моя стихия.       Йоко повернулась к ней боком:       — Кстати, что ты видела в последний раз?       Уэнсдей, не оборачиваясь, чуть качнула головой. Молчание длилось достаточно долго, чтобы водитель понял, что нагнетать дальше не стоит.       Машина мчалась по извилистой дороге. Солнце отражалось от сугробов, слепило глаза. В какой-то момент Ной прищурился и резко ударил по тормозам. Йоко ахнула, вцепившись в спинку сиденья. На дороге стоял мужчина. Высокий, с мощными руками, из-под капюшона виднелась только часть кожи — ни глаз, ни черт лица. Накидка не колыхалась, будто ветер сам боялся его касаться. Мгновение, незнакомец сорвался с места, пересек дорогу и растворился между деревьями.       Стало тихо. Ной, тяжело дыша, выскочил наружу.       — Вот черт, прости Господи... — пробормотал он, глядя вдаль. — Что за бесовщина?       Химена насторожилась, ее зрачки чуть расширились. Йоко, все еще ошарашенная, тихо выдохнула. Аддамс нахмурилась. Внутри что-то дрогнуло. Что-то знакомое, неприятное. Ту же тушу она видела неделю назад, когда белоснежная тропинка превратилась в кровавое месиво. На циферблате приборной панели застыла цифра 3. «‎Триада, значит»‎, — подумала Уэнсдей. Она вышла из машины. Следы тянулись к лесу, но кончались уже в двадцати шагах. Бесполезно. Аддамс знала, что не догонит. А если, к несчастью, и догонит, то пополнит ряды варящихся в адском котле охранников.       Вернувшись к машине, Уэнсдей посмотрела прямо перед собой, застыла и наконец тихо произнесла:       — Поехали.       Ной сел за руль. Музыку уже не включал. Никто больше не говорил. Только шины шуршали по подтаявшему снегу, а воздух внутри машины становился все тяжелее.       Через тридцать, казавшихся бесконечными, минут пассажиры оказались в Берлингтоне. Ной остановился у края возвышенности рядом с карамельной лавкой. Уэнсдей попыталась всунуть денежную благодарность за услугу, но водитель лишь обидчиво отмахнулся и пожелал веселого Рождества. Теперь троица осталась одна. Одна среди гула еще более маленького, но оживленного города, где сплошь и рядом раздавался басистый хохот из окон каменных домишек. Консилиумом было принято решение двигаться по дороге вниз, мимо украшенных к празднику домов, в сторону помрачневшей на их фоне лесистой местности. Как только студентки поравнялись с углом последнего одноэтажного здания, Аддамс схватила Химену за шею и прижала к холодной стене:       — Ты ясновидящая? — грубо процедила ворона.       Гутьеррес игриво оскалилась, провела пальцами по плечам и остановилась на запястьях, сильнее сдавив свою шею чужими руками.       — Что… — Химена сделала паузу из-за нехватки воздуха, — тебя… так… смутило?       Йоко стояла поодаль, тревожно выжидая момент, когда ей придется вмешаться.       — Не испытывай мое терпение, Гутьеррес.       — Не понимаю.       Химена устало закатила глаза, уже было потянулась, чтобы оттолкнуть от себя рассерженную соседку, но боковое зрение вовремя напомнило о Танаке. Ясновидящей не могло хватать силы на противостояние «фортису».       — Что ты уже видела? — Уэнсдей была непоколебима.       Химена ухмыльнулась, нарисовала на лице театральную жалость и совершенно спокойно сказала:       — Твою смерть.       Пальцы тут же разжались, а ноги инстинктивно шаркнули назад. Глаза стрельнули за спину, пространно застыли на каком-то камне.       — Что ты видела? — задумчиво повторила Уэнсдей.       Соседка откашлялась, потерла покрасневший участок кожи. Она неторопливо размяла шею и наклонилась к уху:       — Я пошутила, Уэнс.       Аддамс неожиданно для самой себя влепила Химене жесткую пощечину. Чернота на белках быстро вспыхнула и так же мгновенно потухла.       — Блять. — выругалась соседка, схватившись за щеку. — Дурная, попроси Алигьери дать тебе побольше уроков по самоконтролю. Возьми себя в руки, подыши, что ли.       Уэнсдей неловко склонила голову и спрятала сжатые кулаки в карманы.       — Не психуй ты так. Я от тебя ничего такого не скрываю. Или ты теперь чувствуешь во мне соперницу?       Аддамс не ответила, лишь тяжело вздохнула, развернулась и сделала шаг, молчаливо призывая следовать за собой. Девушки переглянулись, Гутьеррес насмешливо пожала плечами, махнула рукой на скептичное выражение лица Йоко, и они снова продолжили путь.       Троица, пробившись через узкие перекрестки мощеных улиц центра города, наконец вышла на ухабистую дорогу. Танака с забавой отметила, что по окраине Берлингтона разгуливает больше людей, чем по сердцу Джерико. Неофициальная столица Вермонта хоть и уступала по квадратным метрам большинству городам штата, но по развитию инфраструктуры ей не было равных. И эта деталь могла бы усложнить их планы.       К счастью, с приближением к лесному рельефу стало спокойнее. Все граждане постепенно испарились. О наличии цивилизации говорили только глубокие тракторные полосы на смешавшемся с грязью снегу.       — Итак, — нарушила тишину Йоко, — пройдемся по плану, Уэнсдей.       — Как только мы с Хименой зайдем в церковь, ты сконцентрируешься и используешь все свои силы. Надо будет — переступишь через себя. Прошмыгнешь в закрывающуюся за нами дверь. Мы осмотримся. Как только придет время, я подам сигнал, а ты осторожно проникнешь в подвал. Ищи там любую информацию, любые записи, вещи, все, что угодно. С пустыми руками даже не думай возвращаться.       — А выбираться как?       — Не закрывай дверь в подвал. Как вернешься, постучи меня по спине, и мы уйдем.       Йоко одобрительно кивнула. Химена задумалась и спросила:       — Слушайте, это все замечательно, девчонки, но мне, как бы сказать... Ну, немного ничего неизвестно. Не просветите? Почему церковь Святого Джозефа?       Танака показательно закатила глаза и вздохнула.       — Тебя тут никто не ждал. Хочешь — поверни назад. А пока просто действуй согласно нашему плану, с остальным потом разберешься, — раздраженно ответила Йоко.       Вампир с усилием пропустил ее слова мимо ушей и перевел молебный взгляд на Уэнсдей.       — Времени нет. Объясню коротко. На неделе я изучила один интересный текст, который нашла на столе Алигьери. Он писал про события девятнадцатого века в католической церкви Берлингтона. Все было привычно, пока один прихожанин не заявил о демонической силе, жаждущей крови. Мужчина уверял, что слышит голос, что тот ему велит бороться... «с этими тварями». Так появился культ. Люди собирались по ночам в подвале церкви и молились, чтобы изгнать зло. Они искренне верили, что спасают мир.       Химена хмыкнула:       — Классика человеческого самобичевания.       Уэнсдей не ответила.       — В рассказе появился образ. Женщина в черном. Темная Мессия. Они искали ее, как пророчество. Их становилось все больше. Почти весь город ушел в этот культ, даже пасторы.       Гутьеррес чуть выпрямилась.       — И чем все кончилось?       — Кровью. — Уэнсдей облизнула губы. — Проповедник стал использовать колы. Люди сходили с ума, начинали убивать обычных жителей, потому что им что-то там показалось. Несколько раз — цитируя Алигьери, — им действительно удалось попасть в цель. После этого начались волнения. Охота распространилась по всему Вермонту.       — И?       — А остальное мы узнаем сегодня.       Химена свела брови и шепнула соседке на ухо:       — Очередная история, где один из наших решил воткнуть нож в спину и отыскать черную ведьму?       — Похоже на то.       Церковь Святого Джозефа стояла на выступе холма. Дорога к ней вилась между сугробов, серела промерзшими колеями и заканчивалась у каменной подпорной стены. За ней начинался склон, покрытый тонким слоем снега и обнаженными кустами. Здание выглядело устало, но величаво. Темные, почти черные от времени камни, выложенные неровными рядами, сдерживали память веков. По стенам тянулись следы былого мха, кое-где камень рассыпался, обнажая кирпичное нутро. Крыша была покрыта черепицей, местами побитой и заросшей инеем. Узкая колокольня поднималась над холмом, и тусклый колокол в ней мерно покачивался от ветра. Над входом — облупившаяся табличка с латинской надписью Sanctus Josephus и выцветший витраж в узком готическом окне.       — Все готовы? — Йоко решительно потерла ладони.       Химена «угукнула» и потянулась к двери. Уэнсдей резко схватила ее за плечо и удивленно стрельнула глазами.       — Мне, типа, постучать? — в непонимании уставилась Гутьеррес.       — А каким образом ты собираешься туда войти? Да, Химена, «типа» постучи.       Хватило пары ударов, чтобы из проема медленно показалась немолодое мужское лицо. Пастор со сменившейся с удивления на беспокойство физиономией молчаливо ждал объяснений.       — Доброго полудня, Padre. Простите нам этот неожиданный визит. Не хотели бы беспокоить, но обстоятельства вынуждают. Молодым студенткам необходима помощь. Не поймите неправильно, мы люди, конечно, набожные, — произнесла Гутьеррес со скрещенными за спиной пальцами, — но сегодня мы здесь в сугубо научных соображениях.       Священник без раздумий сдержанно кивнул головой и незамысловатым жестом указал на внутреннюю часть церковного сооружения.       — Входите, дети мои.       Двери оказались тяжелыми, дубовыми, местами выгрызенными временем. Петли с испугом скрипнули, когда пастор толкнул створку. Внутри пахло холодом, пылью и воском. Свет проникал через узкие окна, окрашивая пространство бледными пятнами. Войдя последней, Уэнсдей ненадолго придержала за собой дверь, позволив уже исчезнувшей Йоко зайти с ними.       Пол был каменный, с выбоинами и следами старых свечных потеков. По обе стороны рядами стояли деревянные скамьи, потемневшие от вековых прикосновений. В алтарной части высилось резное распятие, над которым тянулись трещины, похожие на паутину. Потолок уходил высоко вверх, балки с отдышкой поддерживали хрупкий свод. Над головами висели небольшие иконы в деревянных киотах с изображением жития святых. У одного из углов стояла старинная исповедальня. В левом приделе, у амвона, застыла статуя Девы Марии, а в притворе догорала свеча перед мраморной фигурой святого Джозефа.       Гутьеррес замерла у витража, рассматривая трещины, сквозь которые пробивался свет. Уэнсдей застыла у алтаря, разглядывая его с той холодной проницательностью, с какой исследуют место преступления.       — Что привело вас сюда, дети мои? — отозвался эхом спокойный голос пастора.       Химена оторвала взгляд от живописной мозаики и тихо ответила:       — Padre, не хотим отнимать Ваше время, мы ненадолго. Дело в том, что мы студентки кафедры культурологии. По религиоведению нам необходимо написать курсовую работу, и в качестве темы мы выбрали события девятнадцатого века в окрестностях Вермонта. Видите ли… самым интересным эпизодом истории оказалась церковь Святого Джозефа с появившимся в ней культом.       Глаза мужчины на секунду зажглись в искушении, но так же быстро потухли.       — Чем я могу помочь? — спросил отче.       — Здесь бывают люди? — бестактно вмешалась Уэнсдей и неестественно дернулась.       Аддамс периодически вжимала голову в плечи, предпринимая попытки выкинуть из подсознания дьявольские раздражители. Как только она вошла, откуда-то извне запели слабые голоса ангельского хора, молитвы которого смешались со звенящим шепот неизвестного демона. Его голос резонировал, а проповеди усопших со всем их изнеможением отзывались морозцем под кожей. Неприятное ощущение нарастало и умоляло как можно скорее покинуть это место.       — Дочь моя… прихожане здесь бывают, но не так часто, как в лучшие времена моей службы. Скоро рождество, поэтому посетителей я день и ночь покорно ожидаю.       Гутьеррес метнула недовольный взгляд в сторону соседки, в котором отчетливо читалось: «Аддамс, на что ты тратишь время?» и продолжила:       — Padre, мы были бы благодарны узнать от Вас побольше деталей о культе. Быть может, найти возможность получить документированные источники.       Пастор задумчиво поднес палец ко рту и пригладил бороду.       — Что ж. Спрашивайте, дети мои.       Уэнсдей отвлеклась от алтаря и взяла диалог в свои руки.       — Последователи культа говорили о дем… — вампир перешел на шепот. — О демонической силе, жаждущей крови. Что это за образ? С чем они конкретно боролись?       — Сейчас этих сущностей мы можем назвать вампирами. — На последнем слове пастора Химена незаметно ухмыльнулась. — По известным мне источникам, эти существа стали последствием… кхм, своеобразным символом гордыни, гнева и чревоугодия того времени.       — Почему в этот период? Что из себя представляли, как вы выразились, вампиры?       — Почему в этот период? Дочь моя, наш Бог не выбирает конкретный день, когда человеческие грехи достигают своего максимума. Апокалипсис близился, и он выбрал достойного говорить устами божества. Прихожанин услышал его глас и призвал услышать и других. — он говорил слишком воодушевленно. — Вампиризм — это болезнь, следствие человеческих грехов. Телами грешников завладели бесы, демоны купили их души, а жертвой стал разум. Оттуда появилась жажда крови, насилия. Молитв против нечисти стало недостаточно. Им нужно было перерождение, искупление, тогда в ход пошли колы, смазанные святой кровью.       Аддамс не без уныния слушала его повествование, время от времени поглядывая на стрелки часов. Фанатизм пастора не раздражал, скорее забавлял. В его рассказе ее волновал лишь один вопрос: Какому же «Богу» он молится, раз тот разрешает отвечать насилием на насилие?       — Что Вы подразумеваете под «святой кровью»?       — Проповеднику явился божественный лик, — проговорил отче с особенным удовольствием. — Спаситель принес частичку себя в жертву, оставив порезы на своих запястьях.       Химена скривила лицо, подошла к Уэнсдей со спины и осторожно шепнула: «Эти овцы возвели в культ того, с кем сами боролись… Какая умора». Аддамс проскользила холодным взглядом по морщинам мужчины и на вздохе ответила: «Человеческой глупости нет предела».       — Я бы назвала это геноцидом.       — Неисповедимы пути Господни.

***

      Как только троица вошла в церковь, Йоко мигом отыскала дверь в подвал. Дождавшись отвлекающего диалога, она нырнула вниз. Стало темно, а еще сыро и холодно. Холоднее, чем на улице. Всякая пройденная ступенька норовила разрушиться под каждым неосторожным шагом. Однако в этой могильной тиши она была не одна: всю дорогу ее сопровождало мерзкое, сладковатое зловоние. Из щелей сочилась мутная влага, где-то под лестницей капала вода. Студентка приглушенно выругалась и вжала плечи, стараясь не дышать полной грудью.       Танака сконцентрировалась на дороге, проложила себе путь телефонным фонариком. От страха не осматривалась. Но стоило ей спуститься с лестницы, неуверенным движением осветить пространство, как она тут же плюхнулась назад. В заплесневелые стены въелись кровяные надписи и потеки боровшихся за жизнь ладоней. На самых крупных камнях были выцарапаны кресты с одинаковой неразборчивой подписью. Потолок измазали красной краской в похожий на молитвы текст. С него свисали засохшие корни и какие-то тряпки, похожие на человеческие волосы.       Йоко встревоженно озиралась по сторонам и силилась с желанием сбежать из душной гробницы. Наконец, взяв себя в руки, она навела камеру на пугающие артефакты: латыни невидимка не знала, поэтому уповала на сообразительность Уэнсдей. Быстро покончив с фотоотчетом, Танака встала, сделала пару глубоких вдохов и выдохов, уняла дрожь в коленях и шагнула вперед. Признаться, продвигаться было особо некуда — подвал занимал ничтожно малую часть церкви — в пяти метрах от нее стоял аналой, а за ним сразу вырастала стена. На деревянной стойке покоилась одинокая книга. Она не была похожа ни на библию, ни на любое известное священное писание. Просто запылившийся фолиант в красном переплете. Долго девушка не думала, сдула паутину ворсинок и кинула зацепку в рюкзак.       Время поджимало, вокруг пустовало абсолютное ничего: ни записей, ни подсказок, ни каких-либо вещей. Оценить важность находки было тяжело, поэтому Йоко предприняла еще одну попытку оглядеться. Свет фонарика прошелся по периметру незаколоченного гроба: от двери к стене, от стены к стене, по потолку, полу, проплыл мимо щели и резко вернулся к ней. Щель. За аналоем. Недостаточно узкая, неровная, она зловеще приманила к себе. Танака медленно подошла, потерла мокрые ладони и, направив внутрь фонарик, прильнула к камню глазом. Секунда. Схватившись за сердце, ученица отпрыгнула. Отпрыгнула от разбросанных в темнице человеческих костей. С той стороны лязгнула клетка и закаркал обеспокоенный ворон. Бежать. Бежать и не оглядываться.

***

      — …и в конце концов темная Мессия явила свой лик, — произнес пастор в тот момент, когда слуха коснулась подвальная суматоха и крики птицы.       Мужчина очнулся от транса:       — Пойду проверю.       Входная дверь с грохотом хлопнула. Йоко сбежала. Уэнсдей среагировала быстро. Сбив священника с ног, она кровожадно проткнула клыками его шею, разодрала толстую кожу и жадно втянула багровую жидкость. Стресс, голод и ненависть смешались в бесноватый импульс. Хор в голове Аддамс утих, а басистые проповеди демона стали громче. С каждым мгновением вампир все дальше уходил от реальности внешнего мира: от плана, от рассказа пастора, от всех нависших грозовой тучей проблем. Любая ясная мысль нитью сводилась в неприметную точку. В точку бренности бытия. Что есть бесконечная цепочка загадок, когда единственная природная цель кровопийцы — властвовать и унижать? И зачем только Уэнсдей ввязалась в это… Грубая хватка до посинения сжала челюсть пастора, верхний и нижний ряд зубов почти полностью сомкнулся, желая вырвать ненавистный кусок мяса.       Химена с опасением и не присущим ей отвращением наблюдала за жестокой картиной. Руки и ноги предательски парализовало. До этого момента она только слышала о потрошителях, но находиться рядом с ними ей не приходилось. Более того (хотя Аддамс, безусловно, имела проблемы с вампирской агрессией), увидеть в здравомыслящей моралистке свирепое животное было последним пунктом в списке желаний Гутьеррес.       — Уэнсдей! — соседка дотронулась до подрагивающего плеча, однако действие осталось проигнорированным. — Уэнс, остановись!       Тщетно, ее не слышали. К черту. Она тоже умеет кусаться. Химена не стала раздумывать, резко оттащила за косы Уэнсдей, заключила брыкающееся существо в кольцо из рук и откинула подругу в другой конец храма. Аддамс встрепенулась, и на Гутьеррес уставились два черных шара. Окровавленный рот бледного зверька растянулся в неестественной улыбке. Соседка предугадала следующий шаг, поэтому сработала на опережение. Не успел дьяволенок подбежать к ней, как она набросилась сверху и всем весом надавила на грудь подруги.       — Puta madre! — выругалась Химена, влепив первую пощечину. — Очнись, ты мне нужна. Ты, Уэнс. Не это клыкастое чудо.       Химена затрясла подругу за плечи и влепила еще одну пощечину.       — Аддамс, просыпайся! Мортиша, Гомес. Ты помнишь, чему они тебя учили? Мортиша, Гомес, Пагсли. Слышишь, Аддамс? Мортиша, Гомес и Пагсли.       Тело Уэнсдей обмякло. Угольная дымка глазных белков рассеялась, а на лбу выступила испарина. Клыки, словно змеи, трусливо заползли обратно в свои гнезда. Пальцы начали мерзнуть.       — Полежи пока, — бросила Гутьеррес и подошла к застывшему в ужасе мужчине.       На шее padre не осталось ни одного живого места, дыхание стало редким и сбивчивым.       — Dios mío, perdónanos.       Химена надкусила запястье и несколько раз провела им по ране на шее отче. Потом надкусила второе и позволила посмаковать своей крови. Кожа начала затягиваться. Пришлось нанести контрольный удар. Студентка аккуратно прильнула к вене, втянула багровую жидкость и прошептала на ухо:       — Padre, сегодня твой день начался как обычно. Ты ожидал прихожан и в этот полдень никаких гостей в церкви не видел. В молитве к тебе снизошло озарение, и ты отрекся от всех оккультных верований. Твоя совесть и шея чиста. Тебе очень холодно. Носи повязку, через три дня ее снимешь.       Ученица бережливо закрыла его веки, облегченно выдохнула и обернулась в сторону Уэнсдей. Та прибилась к стене и, обняв лодыжки, судорожно покачивалась в позе эмбриона. Химена тоскливо вздохнула, тихонечко подошла и присела рядом.       — Уэнс, — Гутьеррес легонько коснулась колена. — Хэй, подруга…       Аддамс, наверное, впервые в своей жизни почувствовала страх. Настоящий, разрывающий ткани сердца страх. Страх не за жизнь другого человека. Страх не за свою жизнь. Страх за собственный разум. Не беспокойство, не дискомфорт, а ужас перед отсутствием контроля и полным забвением. Страх перед осознанием, какое чудовище на самом деле всегда пряталось внутри. Все взращенные идеалы, все проповеди отца и матери о ценности человеческой жизни, о добродетельных принципах сели в лодку на берегу реки Стикс, отправляющейся по маршруту «Аид — Чревоугодие». Медитация, расписание, тренировки отправились туда же. Уэнс истерически забила головой о стену.       — Эй, подруга! — крикнула Химена, пытаясь остановить отчаявшегося вампира.       Гутьеррес использовала всю свою мощь, крепко обняла Уэнсдей и сковала, как наручниками, ее тушу. Та продолжила биться, но тело постепенно ослабело. Ворона уткнулась в дружеское плечо.       — Я потрошитель. Потрошитель, Хим.       — Хим? Хах... Уэнс, тише, все поправимо. Мы со всем разберемся. Это не приговор. Ты уже многого добилась, а у тебя столько веков впереди. Просто помни, кто ты, Аддамс.       — Не знаю.       — Зато я знаю, что пастор скоро очнется, что нас ждет не менее испуганная Йоко. Вставай, отмоем тебя, а остальное обсудим позже.       — Чем отмоем-то?       — Ну, из вариантов у нас только святая вода...       Девушки у входа в храм Йоко не нашли. Обнаружили ее за ближайшим деревом, вцепившуюся в рюкзак и дергающуюся от каждого шороха. Она призналась им, что поспособствовало ее побегу, и в деталях описала все увиденное.       — Не понимаю, как этот безумный культ поможет нам в поисках вампира, — призналась Танака.       — Сейчас поймешь, — сказала Уэнсдей.       Троица двигалась к протекающей неподалеку реке. К в меру шумному источнику, уединившемуся от глаз случайных прохожих. Аддамс приняла решение сразу изучить страницы книги.       — Вот фотографии, — Йоко протянула одногруппницам телефон. — Я ничего в этих надписях и символах не разобрала.       Первыми в глаза вампирам бросились выцарапанные на стенах кресты. Под каждым красовалось два слова: "Schwarzes Kreuz". Химена и Уэнсдей заговорщически переглянулись, незаметно ухмыльнувшись.       — Черный Крест... хм, знакомое слово. Спрошу об этом Алигьери, — изобразив недоумение, заключила Гутьеррес.       — Название культа? — не унималась Танака.       — Возможно.       Смахнув влево, Аддамс начала рассматривать вымазанные кровью фразы.       — Это латинский, — она приблизила изображение. — "Sanguis pro sanguine", "Venenate daemones, da eis malum", "Mitte, ora, vive", "Mors daemonibus", "Tene chrysanthemum", "Mitte, mitte, mitte. Sanguis, sanguis, sanguis". Что ж, ничего незаурядного. «Кровь за кровь», «Трави демонов, дай им яблоко», «Убивай, молись, живи», «Смерть демонам», «Держи при себе хризантему», «Убить, убить, убить. Кровью, кровью, кровью».       — Ну и чертовщина. Похоже на инструкцию.       — Да. Как сказал пастор, их мифическое божество пожертвовало «святой крови». Ей они, видимо, и убивали демонов. Да невезучих людей в придачу. Смазывали колы, забивали в грудь. Очищали души, одним словом.       — А яблоки и хризантема что-то типа христианского креста...       — Что-то типа.       — Кому же они молились...       — Действительно. Кому же они молились?       Уэнсдей перелистнула фотографию. Снова надписи.       — "Messias Niger nos servabit". Повторяют, что их спасет Темная Мессия. Вернее, черная. Ничего интересного.       Студентки добрались до оживленного источника, Химена стряхнула снег, и они присели на гниющее бревно.       — Доставай книгу, — бросила Аддамс.       Йоко достала красный фолиант, раскрыла первую главу отсыревших страниц.       — Ну конечно. Немецкий, — усмехнулась Гутьеррес. — Читай, Аддамс.       И Уэнсдей начала чужой рассказ: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.       Когда тьма надвигается не с небес, а изнутри человеческих сердец, Господь выбирает сосуд, способный вместить Его волю. Я, Эд Сансет, недостойный слуга, был избран не по добродетели, но по предначертанию. И в этом нет гордости, есть только крест, что давит на плечи день и ночь.       Все началось с тишины. С долгих молитв, обращенных в пустоту. Я взывал о знаке, и знак пришел. Не светом, а шепотом. В глубокой ночи, когда свечи уже прогорели и колокол трижды пробил второй час, я услышал зов. Он не исходил откуда-то. Он звучал во мне.       «Эд, — сказал голос, — слеп тот, кто не видит крови в белом. Под белым скрыто черное, под телом — зверь. Они среди вас».       Так я впервые узнал о них... О тех, кого Бог не упомянул в Писании, но о ком дьявол шептал на исповеди. Существа без души, облеченные в человеческий лик.       Вначале я не поверил. Я искал в себе безумие. Постился, не спал, молился. Но с каждым днем слова возвращались все громче, отчетливее, властнее. «Они пьют вас, Эд. Они ходят по земле, питаются твоими братьями. Открой имена их».       Мне снизошло видение.       Оно было ярче солнца, и все же тень исходила от него. Передо мной стоял Муж, как из камня, руки — словно излитые из меди, грудь — как броня. Лицо Его я не различил, ибо оно сияло, но кровь на запястьях горела алым светом. Я пал ниц, и Он сказал:       «Я — Глас Того, Кто выше света. Прими кровь мою. Освяти ей ветви яблони. Смой ею грех. И воздвигни стену между живыми и мертвыми».       Я почувствовал аромат железа, смешанный с ладаном. Пальцы Его коснулись моего чела, и с того дня я слышал Его непрестанно. В молитвах, в дыхании ветра, в трепете свечи.       Так началось очищение.       Мы, прихожане Святого Джозефа, собирались в подвале. С мольбой в глазах приходили люди: женщины, дети, старцы. Все искали защиты. Я возложил на себя их страхи. Мы выстлали каменные стены крестами, принесли жертвенные свечи.       Голос учил меня. Он открывал тайны: как различить порченного, как отличить тварь от человека. Он велел пропитать колы кровью Спасителя. Он говорил, что каждый грешник носит в себе зерна нечисти, и если не отсечь их, то они прорастут.       Мы молились ночами. Мы пели псалмы, и я чувствовал, как земля под храмом гудит. Иногда я видел Его в углу. Он стоял там, мой наставник, мой свет, мой Бог. И все чаще я замечал, что люди склоняются не к кресту, а к Нему.       Прошло три месяца. Город переменился. Люди стали ревностнее. Мы нашли первых нечистых по глазам, по дыханию. Я проткнул их груди и сказал: «Во имя Бога — очищайтесь».       Они кричали. Иногда молили о пощаде. Но кровь на наших руках уже стала святой. Мы верили.       Потом голос заговорил о женщине. О той, что бродит по ночам в одеянии черном, словно сама скорбь. Мой Бог вторил, что она несет спасение. Голос сказал, что это Мессия, Черная Дева, посланная для завершения пути.       Я ждал ее. Долго.       Ночи идут одна за другой, и голос не умолкает. Пишу, чтобы не забыть. Я уже не отличаю, где молитва, а где проклятие, но пишу. Пишу, потому что перо — это последняя палочка света в моей руке.       Она пришла не как обещали в видениях. Не как машина милосердия и не как дух праведника. Она явилась, и все, чему я служил, преклонило колено.       Я спросил: «Ты ли та, что избавит нас?»       Она ответила: «Вы сами стали тем, с кем боролись».       Я видел, как мой Учитель, мой Зов опустил колено пред нею. В тот миг у меня сломалось сердце. Я видел, как Господин сложил руки и попросил пощады. И Он умолял. Умолял избавить нас от бесов, от клыкастых тварей, от кровавой жажды, что разъедает наши дома.       Она стояла в двери, черная, склонив голову, и вокруг нее была тишина такая, что казалось, и стены внимают. Я ожидал увидеть жест величия, трон, распахнутые крылья. Но она отвернулась. Я понял. Я все понял. В ней не было воодушевления, не было готовности властвовать над созданиями своими.       Я думал, что пойму причину сразу, но в ее глазах не было ни злобы, ни милосердия, было лишь нечто древнее, как камень, и холодное до невозможности. Она, повелительница тьмы, избегала их. Почему... знаю ли я? Нет. Почему она отвернулась от тех, кого сама же породила?       Она тихо произнесла слово, и оно прозвучало как запечатленное обвинение. Она не благословила наши ножи, не обвенчала наши руки. Она сделала шаг назад и растворилась, как дым.       Люди поднялись в припадке веры. Я видел, как недели страха превратились в решимость. Я слышал, как мой город, мой штат — целый край людей — отзывался на зов. Я воззвал ко всем гражданам Вермонта. Я вывесил листы. Я кричал с крыльца, я стучал в окна, я разговаривал с каждым, кто захотел слушать. «Придите в храм, — говорил я, — и принесите свет».       Тогда началась резня, которую народ называл очищением. Граждане приходили с факелами. Они брали топоры, гвозди и цепи. Мы думали, что режем тьму. Мы резали плоть и называли это служением. Порой мы ошибались. Порой мы узнавали потом, что в руках у нас была не тварь, а мужчина с именем и семьей. Но голос требовал продолжения.       В те ночи прихожане несли колы. Мы крестили их кровью, и я видел, как руки, державшие эти сосуды, дрожали от святости. Люди, выпившие, говорили, что видят божество, другие сходили с ума. Некоторые плакали, что чувствуют в себе силу и хищность. Много раз мы действительно сразили нечисть.       Но с уверенностью пришла и расплата. Волна охот двинула дальше границ. Слухи и страх расползлись повсюду. Бесы — те, кто не желал, чтобы все это вышло из-под контроля, — объявлялись ночью и вылавливали нас по одному. Они стирали память тем, кто мог рассказать слишком много, чтобы остановить панику. Они делали это тихо. Только так остановилось распространение.       Это конец.       Они пришли с сумраком. Три тени вошли в храм с холодной решимостью в лицах. Я стоял один между живыми и мертвыми. Люди внизу ждали, сжимая заготовленные колья. Они надеялись, что их покрывает моя рука и что я знаю, как изгнать зло. Мой голос дрожал, но я говорил им: «Закройте двери. Молитесь. Не смотрите в глаза. И помните — кровь очищает».       Господи, дай мне силу.       Я достаю из-за пазухи револьвер. Прикладываю к виску. Выстрел.

Эд Сансет».

      — Я хочу перекреститься... — выдохнула Йоко.       — Ну и кто дописал последние абзацы? — возмутилась Химена.       — Тот же, кто и нашептывал в ухо бедняге, очевидно, — отрезала Уэнсдей.       — Значит, их божество — вампир? А что за Темная Мессия их породила? — голова Танаки пухла от количества информации.       — Не знаю, — остановила град вопросов Гутьеррес.       — История повторяется, — заключила Аддамс.       Рукопись занимала незначительную часть фолианта. На последней странице откровения чернила смазались, кровавые капли растеклись по бумаге. Уже вечерело. Впереди троицу ждали бесконечные полотна текста.       — Продолж...       Начала Уэнсдей, но телефон Танаки завибрировал. Мисс Уимс собственной персоной. И еще пара пропущенных от профессора Алигьери. Танака поставила связь на громкую. По ту сторону искрами полетел гневный тон директрисы, приказывающий тащить их «наглые задницы» в Джерико. Никакой фамильярности, только материнское беспокойство и злоба.       — Поехали, девчонки, — вздохнула Йоко.       По приезде девушек ждали перекосившиеся от ярости лица. Лариса кричала на всю округу, выпуская огненный пар вперемешку с морозным. Она отчитывала их, как котят, тыкая носами в комендантский час. Крампус молча гипнотизировал Аддамс подозрительным взглядом. В этот момент Уэнсдей поняла, что книгу необходимо хорошенько спрятать. Никому вообще нельзя знать, чем они на самом деле занимались в Берлингтоне.       — Вы меня поняли? — процедила сквозь зубы Уимс.       — Так точно... Извините... — ответила Химена.       — Свободны. Отправляйтесь к остальным.       Троица двинулась. Однако директриса схватила ворону за руку, заставив ту задержаться.       — А с тобой, моя дорогая, я еще не закончила. Тебя события прошлой недели ничему не научили?       — У меня не было выбора.       — Как не было выбора? Смотри, сколько вокруг крепкой охраны. Выбирай не хочу!       — Не могу.       — Вы невыносимы, Уэнсдей Аддамс. Ответь мне, мои нервы хотя бы стоили того?       — Более чем.       Уимс тяжело вздохнула, устало потерла переносицу и отпустила с богом нашкодившее дитя. Уэнсдей прошла мимо Алигьери, тот предпринял попытку о чем-то спросить, но ученица даже бровью не повела. Под хмурым взором он проводил ее тень.       В кучке радостных неверморцев Аддамс пыталась найти Энид. В толпе она наткнулась на Ксавье, оживленно беседовавшего с какой-то горгоной. Студентка случайно задела его плечом.       — О, Аддамс! — Торп точно что-то выпил. — Мы с тобой когда вообще последний раз виделись? Сестра, ты чего тренировки фортисов прогуливаешь? Чего-то ты щуплая совсем.       Она закатила глаза и потеребила косички.       — Не сейчас, Ксавье.       — Да ладно тебе, расслабься, — он ободрительно толкнул ее в бок. — Скоро рождество, улыбнись. Хочешь, вместе отметим?       — У меня уже есть компания.       — Ууу. И кто же этот счастливчик... или счастливица?       Уэнсдей оставила глупую реплику проигнорированной и двинулась дальше. Протиснувшись сквозь груду опьяневших студентов, она наконец вышла к автобусу и хватанула свежий воздух. Посмотрела на звездное небо, увидела падающий лучик и второй раз за проведенное здесь время по-детски загадала желание. Чуть поежилась от ветра: молния куртки была застегнута не до конца. Поблуждала по втоптанному снегу глазами и вдруг на периферии заметила знакомый розоватый блонд. Под вечерними огнями, неподалеку от машины, на скамейке целовались Энид и Петрополус. Подруга нужна была ей срочно. Портить интимный момент казалось чем-то неловким. Но, честно говоря, почему-то очень хотелось их прервать. Как зловещая тень, она выросла около парочки:       — Подруга, ты мне нужна.       Синклер и Аякс отпрянули друг от друга.       — Уэнс? Где тебя носило? — кажется, бывшую соседку ничего не смутило.       — Пойдем.       Змеи под шапкой Петрополуса зашипели. Парень сжал кулаки. Девушка нежно провела пальцами по его ладони.       — Все в порядке, любимый. Скоро вернусь.       Девушки отошли подальше от галдящей суеты. Остановились у карамельной лавки. Энид недвусмысленно покосилась на яблоки в карамели, протянула купюру и схватила сразу два лакомства. Себе и?       — Держи, Уэнс.       — Спасибо, я не хочу.       — Я настаиваю.       — Отдай Аяксу.       — Ладно тебе, перекуси яблоком. Ты весь день не ела.       Аддамс сдалась. То ли по своей воле, то ли опять на нее повлияли колдовские чары. Черт его знает, уже ничего не имело ответа. Как бы то ни было, вампиру не стоило прикасаться к этому фрукту. Кстати, куда делось желание впиться в шею Синклер? Захлопнулось вместе с дверьми церкви?       — Что ты хотела? — Энид сделала укус. — Выглядишь не очень. Прости.       — Понимаешь... Мне нужны твои чары.       Синклер поперхнулась.       — Чары? Для кого?       — Для директрисы Уимс и профессора Алигьери.       Синклер поперхнулась дважды.       — Ты с ума сошла, подруга?       — Давай договоримся. Ты не будешь расспрашивать меня ни о чем. По крайней мере сегодня. А я-       — А ты скушаешь яблоко. Извини, но на тебе совсем лица нет.       — Энид, у меня аллергия.       — Неправда.       — Энид...       — Так, ну раз тебе ничего от меня не нужно, я пойду.       Аддамс прикрыла глаза и тревожно вздохнула. Покрутила переливающуюся под светом фонаря сладость и неожиданно для себя ответила:       — Хорошо.       Подруга подозрительно улыбнулась.       — Кусай.       И Уэнсдей откусила. Как только еда попала в пищевод, она почувствовала, что сил в худом тельце стало еще меньше.       — И что мне им сказать?       Аддамс чуть шатнулась, на лбу выступила испарина.       — З... Заставь их поверить, что меня, Йоко и Химены сегодня не было в Берлингтоне. Убеди, что мы все время находились здесь.       — Ладно... Приятного аппетита, Аддамс.       Как только Энид ретировалась, Уэнсдей отбросила карамельную отраву в сторону и опустилась на землю, переводя участившееся дыхание.       — Топ нелепых вампирских смертей! — из темноты вынырнула Химена.       — Оно же меня не убьет.       — Знаю, но ближайшие минут десять твоей жизни будут просто незабываемыми.       Гутьеррес произнесла это как-то весело, но быстро вернула серьезное выражение лица. Она застегнула молнию названой родственницы до конца и обернула шею соседки своим шарфом. Подала воду с примесью активированного угля:       — На, полегчает.       — Как ты...       — Просто пей.       Уэнсдей сделала глоток. Ее зазнобило. Зубы застучали друг о друга. Она сделала еще глоток. Живот выворачивало наружу.       — Не бойся, тебя не стошнит. Лучше подумай, почему твоя подружка так хотела скормить тебе запретный плод.       — Х-хот-тела как л-луч-чше.       — Не было там заботы. В этом акте было что-то хищное, знаешь ли.       — Н-не в-выду-выду-мывай.       — Как скажешь. Любовь слепа.       — Ч-чего?       — Че-че-чего, — передразнила Химена. — Ничего. Хватай руку, дотащу тебя до зала. Передохнешь. Скоро фильм включат.       Почти все студенты уже собрались в кинотеатре. Кто-то громко хрустел попкорном, иные безостановочно смеялись. Все звуки больно ударяли по ушам Аддамс. Химена героически тащила еле передвигающую ногами соседку на самый верхний ряд. Аякс где-то в центре скучающе ждал свою девушку. Ларисой и Крампусом даже не пахло. Вообще никем не пахло. Рецепторы притупились. Притупились все, кроме слуховых и зрительных. Мигрень предательски раскалывала голову, свет резал сетчатку на мелкие кусочки. Ноги и руки стали ватными. Слишком красные кресла ходили ходуном. Жутко тошнило. И что было наиболее отвратительно: еда даже на старалась прорываться наружу. Оттого рвотные позывы ощущались, как нескончаемый кошмар.       — Как... я должна... здесь передохнуть?       — О! Говоришь уже увереннее. Значит, скоро отпустит.       — Хим...       — Не драматизируй, Уэнс. Потерпи, скоро все пройдет.       — Откуда... ты?       — В институте у меня было много друзей. На чертовых праздниках слишком часто подавали яблочный пирог. Моя беззаботность и притягательный запах корицы постоянно заставали меня врасплох.       В ответ Аддамс лишь «угумкнула».       — В первый раз было страшно, потом привыкла. Знаешь, даже полезно потренировать свой организм.       На ступенях показалась белая макушка. Следом зашли директриса и профессор. Энид подошла к Аяксу, но не села. Она бегала глазами по залу и кого-то искала. Своего ручного ворона, очевидно. Они встретились взглядами. Синклер подмигнула, открывая, что задача успешно выполнена. Не села. Снова. Задержала чуткий взор на Уэнсдей. Химена была права. Энид не беспокоилась. Она изучала. Гипнотически, хищно и бесстыдно. Аддамс попыталась скрыть дрожь, но очередной рвотный позыв заставил свернуться калачиком. Когда она вновь подняла голову, от подруги остался лишь затылок.       — Почему ты согласилась? — пробилась сквозь задумчивость Химена.       Аддамс начало отпускать.       — Что?       — Почему ты согласилась съесть яблоко?       — Условие Энид.       — И? Ты же Уэнсдей Аддамс. Подобная оплошность совсем не в твоем стиле...       Уэнсдей Аддамс снова начала четко видеть. Мигрень уползла в кокон. Пальцы стали тверже.       — Считай, что Синклер взяла меня на слабо.       — Что же ты скрываешь, Уэнсдей Аддамс...       Аддамс пожала плечами.       — Черт с тобой, — Гутьеррес махнула рукой. — Давно эти голубки встречаются?       — Голубки? — Уэнс опешила. — А... эти. Не помню, с момента моего приезда.       — Да все ты помнишь. У вас с Аяксом странная химия. Вы ядом друг в друга брызжите. И дело не в его змеях.       — Ты помнишь, что я сделала с его девушкой.       — Ладно этот шут. Дело в тебе. У тебя, подруга, какие-то личные счеты. Откуда такая ненависть к ее парню?       Уэнс неловко повела плечом. Действительно, откуда?       — Раздражает его отношение.       — К кому?       Уэнс заправила выбившуюся прядь волос. Действительно, к кому?       — Отстань. Не беси меня.       Химена вскинула ладони вверх в знак капитуляции. Уэнсдей стало жарко и душно. Она вернула любезно отданный шарф, сняла куртку и допила остатки черной жижи. Свет в зале погас.       Спустя час просмотра Уэнс и не заметила, как стала заинтересована в происходящем на экране. Начинался фильм скучно. Парень — сын владельца картеля. Девушка — дочь охотника за головами недобропорядочных бизнесменов. По воле судьбы им было суждено влюбиться друг в друга. По воле судьбы они ничего не знали о семьях друг друга. По воле судьбы их любовь запретная, даже смертельная. И прочие розовые сопли. Так казалось поначалу. Уэнс все чаще поглядывала на прижавшуюся к Аяксу Энид. Уэнс все чаще думала о розовой пряди. О розовой бандане. Все чаще прокручивала в голове последний диалог про Петрополуса. На минуту позволила себе представить, как Синклер прижимается к ее груди, как никакого магнетического поля между ними больше не существует. Как Уэнс никогда не сжимает шею соседки. Как Энид никогда не скармливает ей яблоко. Аддамс тряхнула головой, отогнав странные мысли. Прикрыла лицо, почувствовав скатившуюся по щеке слезу. Сердце заколотилось. Яблоки в карамели. Запретный плод. Энид Синклер — ее яблоко в карамели. Энид Синклер — ее ваниль в горьком шоколаде. За манящей сладостью скрывается горечь поражения. За отталкивающей горечью — сладость греха.       Противиться мыслям стало тяжело. Пора признаться, что тяга к Энид имеет не только озвученные вслух и рассортированные по полочкам мозга оттенки. Это не только чувство вины или дружеская забота. Не только природный магнетизм или банальный интерес к загадке. Не только чародейское влияние. Когда она согласилась вкусить запретный плод, Синклер не использовала чары. Это глубже. В самом центре больше не бьющегося ровно сердца. Пугающее нечто, что ей не удалось испытать ни в детстве, ни в подростковом возрасте. Это чувство. Необычное, незнакомое чувство. Чувство, которое однажды познали ее родители. Чувство, которое пылает в них до сих пор. На экране загорелись титры. Уэнс их не заметила. Зато заметила, с какой нежностью Энид целует Петрополуса.       С момента возвращения в Невермор Аддамс не проронила ни слова. Оставила Химену в недоумении и закрылась в ванной. Через полчаса вышла и коротко бросила:       — Я на балкон. Позвоню родителям.