Легенда об ундине

      Рауль рывком сел на постели, провел руками по лицу, осознав, что вырвался, наконец, из плена ночного кошмара. Настенные часы показывали половину четвертого, до подъема оставалось еще два часа, но уснуть все равно уже не получится. Он прошел на крохотную кухоньку и закурил. За окном опять мело — проклятая нескончаемая зима.       Сюжетов своих кошмаров Рауль никогда не помнил, только эмоциональный фон: тревога, переходящая в панический ужас, вызывающий желание бежать, и одновременно ощущение полной обездвиженности. Все это началось около года назад, после ранения, и не отпускало до сих пор.       Посмотрев еще несколько минут на падающие хлопья снега, подсвеченные мертвенным светом прожекторов, он решил дописать ответное письмо Джоан. С письмом, к своему стыду, он мучился уже неделю. После описания суровой офирской зимы он выдавил из себя пару строк с заверениями в любви, настолько вымученных и неубедительных, что самому стало неловко. На этом письмо застопорилось. А ведь ему казалось, что он действительно любит Джоан. Перед мобилизацией он подарил ей открывающийся кулон из нейзильбера с их фотографиями внутри — вещица недорогая, но со значением. Джоан тогда так расчувствовалась, да и он тоже. А какие длинные нежные письма они писали друг другу, и слова всегда находились. Война ли развеяла эту нежность или трехлетняя разлука так отдалила, но Рауль больше не чувствовал этой любви. Перечитав коротенький текст, он так и не смог ничего добавить и закончил письмо вопросами о здоровье. Потом посетовал на крайнюю загруженность, чтобы как-то оправдать краткость, и с облегчением ткнул кнопку «отправить» — комм отозвался легкой вибрацией.       Утром все еще мело. Пленных вывели на построение. После распределения работ, сегодня основная масса была задействована в уборке снега, Рауль занялся изучением досье вновь прибывших из транзитного лагеря «Дельта-2».       Несколько раз заходил комендант Толмен. Рауль относился к нему неприязненно, старался общаться сухо, подчеркнуто официально, но Толмен словно не замечал и настойчиво набивался в друзья. Говорили, что раньше он был начальником лагеря в Ялве и, по слухам, расстрелял военнопленного при попытке к бегству. Каким-то образом информация дошла до правозащитников, поднялась шумиха, и Толмена перевели в провинцию. Неизвестно, так ли все было на самом деле, рассказывали и другие версии произошедшего, но дыма без огня не бывает. Пока Раулю не приходилось быть свидетелем жестокости Толмена, но он не раз замечал, что с появлением того на плацу или во время обхода лагеря не только пленные, но и охранники отводили взгляд. Наверняка тому были причины.       На обеде Толмен подсел за стол к Раулю, громко хлопнув при этом подносом, и принялся набирать чей-то номер на комме. Он явно был сильно взбудоражен. Так и не дозвонившись, он перегнулся через стол, словно хотел сообщить что-то секретное шепотом, но выпалил неожиданно громко:       — Вы уже слышали эту приятную новость?!       Рауль, вздрогнув, удивленно посмотрел на него.       — Какую?       — К нам едет этот чертов военкор — Эрих Бейтс! Как вам такое?       — Эрих?!       — Вы знакомы?       — Мы вместе учились в академии. Но друзьями не были. Зачем же он приезжает?       — Полагаю, делать репортаж о нашей дыре. Но не странно ли это? С чего бы прославленному национальному герою, с его бравыми репортажами из горячих точек, вдруг заинтересоваться лагерной рутиной, — Толмен нервно потер лоб ладонью, потом взъерошил темные волосы.       «Он явно не в себе», — подумал Рауль.       — Не вижу ничего странного. В конце концов, это может быть госзаказом.       — О нет, тут явно иное. Не копает ли он под кого-то, не вынюхивает ли что?       — Вы надумываете, Толмен.       — Возможно, возможно… Неважно чувствую себя последнее время, лезет всякое в голову, — поспешно согласился тот и уже спокойным тоном произнес: — Что ж, будем готовиться к гостям.       Позже Рауль, размышляя над этим эпизодом в столовой, пришел к выводу: если кто что-то и вынюхивал, так это Толмен. Узнал, что Рауль учился вместе с Эрихом в академии, и пытается выяснить общаются ли они сейчас, не знает ли Рауль подробностей о цели визита.       То, что они с Эрихом не были друзьями, являлось правдой лишь отчасти. Рауль не мог дать определение тому чувству, которое он испытывал к Эриху, наверное, это было восхищение, примешивалась к нему и некая зависть, но было что-то еще, трудноуловимое, щемящее.       Тогда, во времена учебы в академии, они состояли в молодежной демократической партии «Крылья». Партия являлась нелегальной, но дело было даже не в этом. В восемьдесят девятом власть Империи была уже устоявшейся, и некоторая оппозиция допускалась в рамках игры в демократию. И пусть вся их «борьба с тиранией» сводилась к расклеиванию листовок и многочисленным собраниям, сам факт того, что курсанты военной академии, организованной под эгидой Империи, участвуют в демократическом движении, являлся нешуточной опасностью, если бы это раскрылось, за исключением из академии последовала бы ссылка, а может, чего и похуже.       Бейтсы являлись потомственными аристократами. Отец Эриха занимал должность государственного контролера. Вилла Бейтсев площадью около четырех тысяч квадратных метров гордо возвышалась на вершине одного из холмов Чартона. Одним словом — это была богатая и влиятельная семья. Оттого Рауль и недоумевал, слушая выступление Эриха на очередном собрании: «Зачем ему эта партия. Против чего он борется? Против себя и своей семьи?»       Говорил Эрих веско, аргументированно, его слушали затаив дыхание. Он мог бы зажечь кого угодно, и за ним бы пошли, но не зажег, а, наоборот, сам как-то погас. Стоял потом, подпирая стенку, и мрачно молчал, но никто особенно не замечал, что в нем произошла какая-то перемена. Никто, кроме Рауля.       «Подойти, спросить, что случилось?» — думал он, но решиться не мог. Как подойдешь, если даже не общаешься. Просто наблюдаешь из своего уголка, чуть ли не раскрыв рот в немом восхищении, словно за божеством каким — и нелепо, и стыдно, и тоскливо отчего-то.       Потом Эрих вообще перестал приходить. Рауль все надеялся, что однажды он снова появится, выискивал его взглядом в толпе. И он появился. Вошёл в зал какой-то весь помятый, мрачный, осунувшийся. На сцене выступал кто-то из новеньких, говорил все о том же, о необходимости настоящих действий, но его особо не слушали, обсуждали воскресные события на площади перед императорской резиденцией. Во время мирного митинга силовики открыли огонь по демонстрантам, пытаясь разогнать протестующих. Двадцать человек были убиты, число раненых точно было неизвестно.       Рауль все смотрел на Эриха не в силах оторвать взгляд, потом и другие его заметили, закричали: — Эрих! Эрих пришел! Пусть Эрих лучше скажет!       — Скажу! Я здесь как раз за этим! — Эрих поднялся на сцену, потеснив незадачливого докладчика. — Скажу, что пока вы тут играетесь в борцов за освобождение народа, этот самый народ на площади расстреливают. Я все смотрел и думал, ну хоть кто-то, хоть кто-нибудь замечает, что вокруг творится?! Но вы же сюда, как в клуб ораторов ходите… Нет, я не могу больше этот цирк выносить.       Он закрыл лицо руками. Постоял так минуту и вышел из зала в оглушающей тишине. И когда за ним захлопнулась дверь, Рауль вдруг четко осознал — без Эриха все будет не то. Вообще все.       Потом они иногда пересекались в академии и тогда кивали друг другу. Больше ничего.       Через полгода, на выпускном, Рауль сел к нему за столик в ресторане. Эрих был уже порядком пьян. Может, поэтому Рауль решился.       — Знаешь, я всегда тобой восхищался…       Эрих хмыкнул, чуть прищурив светлые голубые глаза.       — Нет, правда, — поспешно добавил Рауль. — Ты тогда уже все понял, а я только теперь осознал, какая это все была чушь, ребячество.       — Ах вот ты о чем. Теперь ребячество закончилось. Начинается эпоха новых героев, патриотов Империи. Я записался добровольцем на фронт.       — Ты идешь на фронт?! Подожди, мне казалось, что ты по другую сторону, — изумился Рауль.       — У меня не было выбора, — криво ухмыльнулся Эрих.       — Не понимаю, о чем ты …       Договорить Раулю не дали. Подбежала Джоан, потянула его за руку к вальсирующим парам. А когда танец закончился, то Эриха за столиком уже не было, в ресторане тоже. И Рауля внезапно пронзила такая мучительная, острая тоска, что он закрыл глаза, привалившись спиной к стене.       — Что с тобой? — ахнула испуганно Джоан.       Больше они с Эрихом не виделись. А сейчас так ярко все вспомнилось, что тоска снова всколыхнулась из глубины. Весь вечер он искал заметки об Эрихе в сети, с какой-то маниакальной точностью выстраивая хронологию событий — служба, ранение, награждение Серебряным Крестом за оборону Аугсхейма. После ранения он был комиссован и начал деятельность военного корреспондента. Рауль просидел до глубокой ночи, то рассматривая фотографии Эриха, то читая его репортажи.       Писал Эрих хлестко, в той же манере, как говорил на собраниях во времена академии, но Раулю не показалось, что патриотично, в текстах не было никакого пафоса, бравады о непобедимой имперской армии, и снимки были не постановочные. Эрих пытался донести до читателей трагизм войны, и это совсем не походило на госзаказ.       Рауль скачал на комм понравившуюся фотографию Эриха. Снимок был черно-белый. Эрих в кожаном бомбере и операторском шлеме стоял вполоборота, смотря в камеру.