Печаль
26 февраля 2024 г., 16:06
Если я останусь здесь дольше, мне действительно понадобится флейта, — подумал Вэй Усянь, направившись из поместья семьи Мо куда глаза глядят.
Если бы он хотел снова стать обычным Вэй Усянем: отправиться на ночную охоту и использовать злобу измученных душ в своих целях, — тогда да. Но для каких целей
она была нужна ему сейчас? Требования Мо Сюаньюя были выполнены, и хотя Вэй Усянь мало что сделал для этого, проклятие всё же исчезло, а раны, которыми было испещрено его новое тело, зажили.
У него не было оснований оставаться в этом проклятом месте. Оказавшись здесь не по своей воле, ему пришлось смириться с жизнью в этом мире. Он имел достаточно денег из сбережений семьи Мо, чтобы ни в чём себе не отказывать в поездке через Шаньдун. Этого было достаточно, чтобы приобрести осла, купить достаточно еды, не оставаясь на постоялом дворе, взять кувшин вина и чернила для талисманов. Осла Вэй Усянь назвал в честь своего любимого фрукта — Яблочко. Правда тот медленно передвигался, впрочем, Вэй Усянь никуда не спешил.
Он никогда прежде не странствовал. Полный ожиданий, он рассчитывал на малое: ничего, кроме простора гор и лесов, которые окутают его своим прохладным туманом под распростёртыми кронами, ничего, кроме встречающихся по пути диких ручьёв. В первый день он не встретил ни одной человеческой души ни на привале, ни около источников. Тропинки были протоптаны всюду: они петляли, и Вэй Усянь подумал, что в эти места часто забредают, чтобы отдохнуть от мирской суеты.
Уже в ночи на берегу реки он развёл огонь, и каждый человек, который его случайно встречал, приглашал отправиться с ним в странствие. Бумага для талисманов лежала в кармане седла, которое носил Яблочко, так что Вэй Усянь не нуждался в защите или помощи. Он сделал глоток из кувшина с вином.
Жизнь он получил незаслуженно: он спокойно её покинул, не познал, как следует. Было бы лучше, подумал он, проживи я её спокойно.
Он старался обращаться с изношенной одеждой Мо Сюаньюя бережно, держал её в чистоте. Когда стемнело, Вэй Усянь полез в реку и вскрикнул: до того вода была холодная. Она смыла с него этот день и то происшествие, которое случилось в доме семьи Мо, а также пудру, которую Вэй Усянь наносил каждый день и ходил с ней, как призрак. Вскоре о он заметил, что его припасы почти закончились — необходимо было их пополнить.
Вторая ночь его новой жизни. Вэй Усянь не спал до самого утра и потерянно, но с надеждой, смотрел в молчаливое ночное небо.
На следующее утро он проснулся под щебетанье птиц и заново развёл огонь, который потух за ночь, и принялся готовить Конджи. В семье Мо он сделался настоящим поваром, наводившим ужас на округу. Он бурчал себе под нос, что справится: «Вы же не хотите, чтобы я умер с голода? В противном случае я стану призраком и получу то, что вы мне не дали при жизни» — и щедро приправлял специями, травами и перцем, которые завалялись в сумке и которые он растирал в порошок с помощью двух камней. Как бы он ни любил острую еду, перец он добавил в неё только однажды, «на слабо» заставив Цзян Чэна это съесть. Тогда им было по 9 лет. Вэй Усянь плакал и кричал: это было несправедливо по отношению к тому, что любит он сам. Однако при всём этом он думал, что чуть ли не убивает Цзян Чэна. Годы шли.
Сегодня, подумал Вэй Усянь, Цзян Чэн больше бы так не отшучивался. Он съел своё варево, а затем вместе с Яблочком отправился на поиски поляны со свежей травой. Какое-то время они шли по лесу, пока не достигли открытой горной местности. Спустя несколько поворотов, ведущих в разные деревни, тропа стала шире: много путешественников пользовались ею. Либо они находились в северной части небольшого городка, либо, как предположил Вэй Усянь, здесь находился храм, известный в этой местности. Они остановились у колодца, чтобы Вэй Усянь мог наполнить свои кувшины для воды. Его подозрения подтвердились. Поскольку он, как и Мо Сюаньюй, припудрил лицо белой пудрой и накрасил губы в кроваво-красным, другие путешественники держались от него подальше, что было весьма на руку. Но Вэй Усянь заметил, что многие из них направлялись к горе Дафань, чтобы у её подножия посетить храм Танцующей богини. Он знал этот храм не по наслышке и искренне надеялся, что и в нем наступили мирные времена. Вэй Усянь пошёл дальше даже не задумываясь о том, чтобы посетить это место. Как и любой человек, он знал, что подобные места обладают особой силой. Хотя Вэй Усянь меньше боялся ожившей статуи Танцующей богини, чем воспоминаний о своей прошлой жизни, он не хотел бросать вызов своей удаче.
Поэтому он свернул с тропы, которая уходила к горе Дафань и побрёл по другой. Она петляла и становилась уже, приходилось пробираться через заросли травы. Когда он подошел к непонятному сооружению, поросшему кустарником и травой, ему стало любопытно. Это должны были быть могилы, но какая семья, какой клан разрушил их? Каменные плиты, покрывавшие разрытую землю, были большими и многочисленными, но им было уже несколько десятилетий, и из-под них пробивалась дикая растительность. Что здесь произошло?
— Уважаемый господин, вы пришли выразить свое почтение семье Вэнь? Или они его недостойны?
Человек с седыми волосами, собранными в тугой пучок высоко на затылке, шёл навстречу Вэй Усяню, опираясь на метлу.
Вэй Усянь, должно быть, ослышался.
— Семья Вэнь? — спросил он, поднявшись на несколько ступенек вверх к каменным плитам, которые уже были наполовину разбиты.
Этого не может быть, подумал он.
— Эта ветвь ордена была странствующими целителями, которые поселились здесь, — объяснял человек, пытаясь счистить с каменных плит грубую грязь своей метлой.
На нём была выцветшая старческая одежда, а глаза были так сильно прищурены от яркого полуденного солнца, что Вэй Усянь сомневался, что он может его самого как следует разглядеть. Это также объясняло, почему теперь, когда он «видел» его белое напудренное лицо и накрашенные губы, он не испугался и не оттолкнул его. Вэй Усянь подумал, что даже если бы он смог разглядеть черты его лица и призрачный его вид, это было бы не самым страшным, что он когда-либо видел за свою долгую жизнь.
— Когда? — спросил Вэй Усянь.
— О, эти гробницы существовали много десятилетий, — ответил человек, — много лет, прежде чем великие кланы попытались забрать солнце с неба над Цишанем.
Все иероглифы на каменных плитах выцвели до неразборчивости, так что Вэй Усянь больше не мог найти никаких зацепок, даже проходясь по камню кончиками пальцев.
— Можете ли Вы рассказать мне, как они умерли?
Старик рассмеялся, и это прозвучало так же тепло и безобидно, как и та скудная, но общая трапеза, которую Вэй Усянь делил с Вэнь Нином и Вэнь Цин на горе Луаньцзан.
— Мирно в своих постелях. Если Вас беспокоит злоба Вэней: никто из тех, кто был наполнен ею, не пережил войну и то, что последовало за ней. И эти души не знали насилия в конце своей прошлой жизни.
Вэй Усянь почувствовал вкус едкой крови на своем языке, и боль, которую он ощутил кончиками пальцев, напомнила ему, что это его новое тело, и он хотел бы относиться к нему бережно.
— Не знали насилия? — повторил он.
— Нет, не эти души.
Не эти, но все остальные, все остальные Вэни.
Все Вэни, независимо от того, сражались ли они на войне, лечили или мирно занимались земледелием. Все они познали насилие, и самые большие кланы позаботились об этом. Они познали власть других, эти добрые души, только из-за своего имени! В каком мире они жили, где одно имя решало так много, а по делам мало судили? Все просто наблюдали, и только он что-то сделал и принял меры. И куда это его привело? Из жизни в смерть и в новую жизнь — и для чего?
Вэй Усянь чувствовал, как его прошлое и настоящее проникают в каждую клеточку нового тела. Они въедались в его кожу горячими слезами, они ложились на его язык как едкий дым, и там, где когда-то было Золотое ядро, они нашли пристанище, и Вэй Усянь наблюдал за этим действом и позволил свершиться этому. Он бы отомстил за семью Вэнь. Он принял бы их злобу и предоставил бы в их распоряжение свое тело, свою новую жизнь. Вэй Усянь наконец сделает то, что думали о нём все могущественные кланы, а также простые люди, то, что ожидалось от Старейшины Илин: он принесет им смерть и погибель.
Не для всех, в конце концов, он был монстром. Но когда он опустился на колени у могил ордена Вэнь, ему быстро вспомнилось несколько имен влиятельных заклинателей, которые стояли в стороне, когда клан Цзинь гнал людей, как скот, и которые также не предотвратили будущих гонений. Вэй Усянь знал, как подобное потрясение может заморозить кровь в жилах до состояния льда, но он также знал, что лёд способен и оттаять. Но никто ничего не сделал, пока он сам не последовал за семьёй Вэнь: Вэй Усянь, который был принят в клан Цзян, но лишенный авторитета и уважения, — а они не сделали ничего! Конечно, ему было меньше терять. Когда Вэй Усянь вытащил мертвого Вэнь Нина из воды, отчаянный голос сестры Вэнь звенел в ушах, как разбитое стекло. У него всё ещё не было никаких возможностей и влияния, чтобы исправить это.
Что бы произошло, задавался вопросом Вэй Усянь, если бы главы кланов тогда объединились и бросили вызов высокомерию Цзинь Гуаншаня и жестокости Цзинь Гуанъяо? Что бы произошло, если бы Лань Сичэнь, будучи доверенным лицом, выразил сомнение? Или Не Минцзюэ? Цзян Чэн… Цзян Чэн был Цзян Чэном, и он потерял свой орден из-за Вэнь Жоханя. В том, что Цзян Чэн не встал на сторону пленников, Вэй Усянь хотел обвинить его, но не мог. Вэй Усянь видел ужас на лице Цзян Чэна, когда тому пришлось наблюдать за тем, как клан Цзинь обращался с оставшейся в живых семьёй Вэнь. Но в глазах Цзян Чэна была и жестокость, когда тот вспоминал, кто ещё носил это имя: они истребили орден Цзян, за исключением одного маленького ребёнка.
Нет, Цзян Чэн был… Он был братом Вэй Усяня, и даже если Цзян Чэн разорвет его в клочья, когда узнает, что он снова жив, Вэй Усянь всё ещё не мог винить брата в страданиях семьи Вэнь так же, как и другие ордены. К тому же запах крови на стебле цветка лотоса был ещё слишком свеж, а крики сражающихся были ещё слишком громкими.
Когда призраки прошлого в сердце Вэй Усяня начали затихать, он снова прислушался к шуршанию деревьев, и кустов, и ещё к чему-то, чему он не мог подобрать названия и что сначала принял за биение своего собственного сердца. Звук был хоть и приглушенным, но не размеренным. Он огляделся по сторонам: ясное небо без грозы. При этом ощущалась сила этого места. Когда Вэй Усянь услышал крики, помимо глухого, громкого и повторяющегося грохота, он понял, что ветер донёс до него эти звуки с горы Дафань.
— О, она снова ходит, она снова ходит, — сказал старик, который продолжал заботливо подметать могилы, — как думаете, кого она пригласила на танец на этот раз?
Вэй Усянь сразу подумал о странниках, которых он встретил по пути, а после вскочил и побежал в ту сторону, откуда доносились крики.
***
Когда Вэй Усянь переступил порог храма Танцующей богини, больше не могло быть и речи о том, чтобы предаваться спокойным размышлениям. Небольшая пещера была заполнена заклинателями — среди них были и юноши из ордена Гусу Лань, которые пытались сковать цепями статую богини и предотвратить её дальнейшее передвижение. На мгновение Вэй Усяня одолели воспоминания о том, как он тоже когда-то стоял и сражался. Но сейчас ему необходимо было сосредоточиться на настоящем, чтобы не утонуть в мыслях об их с Лань Ванцзи юношеском безрассудстве. Каким бы решительным и нерасторопным он тогда ни был, мысленно он всё ещё пребывал в прошлом. Какой-то юноша пытался привлечь внимание богини стрелами и громкими криками. Несомненно, орден плохо его воспитал. — Цзинь Лин, держись позади! Неужели ты думаешь, что справишься в одиночку там, где не можем даже мы вчетвером? О нет. Цзинь Лин, Цзинь Жулань: это имя прозвучало в голове Вэй Усяня, как удар колокола, и земля будто бы на мгновение ушла из-под ног. Он как раз собирался отослать этих юношей домой к их родителям, когда услышал имя своего племянника, и его сердце сжалось от боли, как будто он ступил с обрыва в объятый пламенем ад. Да, это было нелегко. Было ли уготовано Вэй Усяню место по ту сторону жизни? Он твердо верил, что Цзинь Цзысюань и шицзе проживают уже свою следующую жизнь только ради своего сына — они омыли свои имена кровью и слезами, чтобы их сын жил дальше. Когда в сражающихся полетел большой кусок камня, Вэй Усянь, как и молодые заклинатели, вместе со своим племянником, быстрыми шагами выбрался из пещеры. Туда прибыли и другие заклинатели, чьи одеяния не отличались скромностью, но которые, повинуясь приказу, тоже отступили от входа. Хотя тело богини было громоздким, а шаги неуклюжими, своей длинной каменной рукой она словила многих заклинателей, когда те бежали из храма. Не все смогли быстро спастись и пострадали от ударов, которые, по крайней мере, сломали им кости. Некоторые из них летали на мечах, другие пытались нанести удары по её ногам, чтобы лишить равновесия и повалить на землю. Вэй Усянь, затаив дыхание, наблюдал, как все постепенно покидают храм и пробираются на пологий склон холма. Мой племянник! — однако, похоже, эта каменная статуя, одержимая злобой, не испытывала ни благоговения, ни страха. Цзинь Лин подпустил её слишком близко, продолжая натягивать лук и пуская стрелы, которые просто отскакивали. Разумеется, он не прислушивался ни к другим заклинателям, ни к воплям Мо Сюаньюя, поэтому пришлось действовать по-другому. Ножом, который висел за поясом, Вэй Усянь срезал у обочины стебель тростника и на пробу сыграл: звук был просто ужасным и резким. Смог бы он сравниться в своей жестокости с Танцующей богиней? Этот никчёмным стебель тростника, ругал он себя, но что ещё оставалось делать? Статуя неуклюже покачнулась в сторону заклинателей, собравшихся вокруг Цзинь Лина, который натягивал лук с тремя стрелами. По крайней мере, она еще не нанесла удар! Но если бы Вэй Усянь не смог извлечь из тростиночки больше, чем непонятное кряканье, это был бы только вопрос времени. Мальчик не сдвинулся с места ни на шаг, и Вэй Усянь, медленно заглушив в себе волнение, заиграл снова. После особенно пронзительного вопля его импровизированного инструмента из подлеска внезапно выскочила тень, и злоба, которая окружала её со всех сторон, мощно прокатилась по земле и по волосам на затылке. Та злоба была древней, но в то же время смешанная с тоской, которую Вэй Усянь не понимал. Но размышлять было некогда. Он услышал отчасти испуганные, отчасти восхищённые возгласы заклинателей. Между ними теперь металась тень и тоже сражалась с Танцующей богиней. С рук этой сущности свисали длинные железные цепи, которые использовались в качестве оружия дальнего боя. Но даже сквозь грохот камней и свои дрожащие звуки флейты Вэй Усянь внезапно понял причину охватившего его ужаса: Вэнь Нин! — Вэнь Нин! — Это Вэнь Нин, Призрачный генерал Старейшины Илин! Берегитесь! — Но Старейшина Илин мёртв! И его генерал тоже! — Разве ты не видишь? Это Вэнь Нин! Как только одна опасность была устранена, заклинатели приготовились устранить следующую. Вэнь Нин был мертв. Вэнь Нин мертв, Вэй Усянь знал это со стопроцентной уверенностью, даже если не помнил почему. Что они с тобой сделали, почему ты здесь? Вэй Усянь окутался злобой, словно плотной мантией. Той, от которой веяло холодом и сыростью, а также криками и воплями, которые доносились до него от заклинателей. Знакомые ноты, теплота, разливавшаяся внутри от криков вокруг — всё это звучало в голове и в сердце. И всё же он должен был прислушиваться ко вселенной, к тому, что она ему говорила, и к тому, как она на него смотрела. Он увидел Вэнь Нина. Это был его старый друг, и он нуждался в крепком плече рядом, чтобы идти правильным путем. Так Вэй Усянь и надел эту мантию злобы, как и любой другой предмет одежды, потребовал, чтобы флейта помогла его другу, и заставил голоса измученных душ кричать в его голове. Он выстоит, он всегда выдерживал, и этот раз будет лишь одним из многих в его новой жизни, он знал это. В тот момент, когда Вэй Усянь перестал играть, истерзанный труп Вэнь Нина стоял, беззащитный перед нападками всех стоявших вокруг. Если это действительно был Вэнь Нин… Флейта издала несколько быстрых, высоких звуков — и истерзанный труп теперь мог блокировать удары и уворачиваться от них. По памяти Вэй Усянь подбирал мелодии, и первые пришедшие на ум были поистине громогласными: Вэнь Нин, о робкий Вэнь Нин, подхватывал их, набираясь силы, и отвечал на удары. Даже без меча он наносил сильные удары руками и цепями, расползшимися вдоль его туловища. Через некоторые время несколько заклинателей с болезненными стонами упали на землю, и позади них Вэй Усянь снова увидел своего племянника. Это не могло продолжаться бесконечно. Ему нужно было успокоить Вэнь Нина. Это было его обязанностью. Между вкрадчивыми и злобными мелодиями, которые заполняли его мысли своим шепотом «Не забывай нас, мы тебе все еще нужны, не забывай нас», Вэй Усянь вспомнил одну тихую песню. Она напомнила ему вымерший лес и засохшие поля горы Луаньцзан. Одну тихую песню, которая согревала его, когда он не мог заснуть, которая заставляла мечтать, когда тарелки и желудки семьи Вэнь были пусты, а дни протекали в размышлениях о безнадёжности. Песня заиграла куда более аккуратно, чем все мелодии до этого. Его дыхание, его губы, всё его существо вслушивалось в эти звуки, и тут Вэнь Нин замолк, и буря в сердце Вэй Усяня тоже затихла. Погруженный в игру и смутные воспоминания о том, как впервые услышал эту мелодию во тьме, Вэй Усянь слишком поздно заметил, что какой-то человек подошёл к нему и положил руку на плечо. И кто бы это мог быть, как не Лань Ванцзи? Человек, чьё прощение и утешение он так жаждал и боялся принять, стоял рядом с ним. Лань Ванцзи был совершенно невозмутим в своей доброте — этот факт и даровал ему титул все эти годы. Если бы Вэй Усянь хотел успокоить Вэнь Нина своей игрой на флейте, ему нужно было контролировать своё дыхание. Но пара взглядов издалека несколькими ночами ранее не подготовили к тому, чтобы снова встретиться лицом к лицу со своей родственной душой. Знала ли она это? Нет, ведь это не так просто. Теперь он другой: Мо Сьюаньюй, не Вэй Усянь. Лань Ванцзи теперь не мог просто посмотреть ему в лицо, схватить его за руку и опознать, это он — Вэй Усянь, душа, навеки принадлежащая ему одному. Нет, это не могло произойти вот так. Если в последние дни Вэй Усянь был уставшим и попросту никаким, то теперь воспоминания пробудили его, как солнечный свет, пробивающийся сквозь растопыренные пальцы. Или как яркий звон колокольчика, когда он снова и снова переписывал в библиотеке правила ордена Гусу Лань и когда один вид прямой спины Лань Ванцзи вызывал желание убежать куда подальше. Или как потрескивающая бумага фонариков, которые они отправили в небо со своими самыми сокровенными желаниями, и молчание, которое последовало вслед за их мечтами. Как глухой рокот Черепахи-Губительницы, когда они оба, прислонившись к стене пещеры, ждали своего конца или освобождения. Как и проливной дождь: в тот день Вэй Усянь вместе с семьёй Вэнь шёл по такой узкой тропе, что обязательствам и преданности Лань Ванцзи на ней не нашлось места. Теперь Вэй Усянь не знал, кого Лань Ванцзи видит перед собой. Ещё до того, как они успели обменяться парой слов, на поле боя вышел человек, которого Вэй Усянь очень хорошо знал. Его пурпурные одежды, жёсткая выправка и сверкающий кнут дали понять, что Цзян Чэн узнал его. Вэй Усянь должен был искупить вину за смерть шицзе и её мужа в аду. Цзян Чэн лично повёл бы его туда. Цзян Чэн бы спускался бы и смотрел, сколько бы удалось выдержать, сколько дней и ночей, адских дней и адских ночей, потребовалось бы, чтобы сломить Вэй Усяня. В своей первой жизни Вэй Усянь всегда был бы упрямым и кусал бы губы до крови, но не издал бы ни звука. Но рядом с братом, который всегда был свидетелем его боли, он мог бы позабыть о своей гордости. Если бы Вэй Усянь мог, он бы отправил Цзян Чэна обратно в царство живых, чтобы тот рассказал об адских муках Старейшины Илин каждому, кто пострадал от его рук. Но Вэй Усянь верил, что, как только он попадет в ад, ему перекроют кислород. — Вэй Усянь! Прояви благосклонность и не прячься, как трус, — крикнул Цзян Чэн. Его шаги были размеренными. — Другое лицо ничего не изменит! Не думай, что мы тебя не узнаем! С тех пор как ты сбежал, поджав хвост, я преследовал других заклинателей, которые использовали твои методы! И Вэй Усянь мог понять, как. В конце концов, оружие, которое принадлежало матери Цзян Чэна, — Цзыдянь — могло раскрыть в людях всё: ложь, правду или изгнать злобного духа, если он насильственно вселился в человеческую оболочку. Вэй Усянь был уверен, что часто за последние 16 лет Цзыдянь калечил людей, которые упивались злобой мертвых и которые не больше 1 раза сталкивались с Вэй Усянем в своих ночных кошмарах. Он тут же бросился бежать в ближайший куст. При первом ударе хлыст с шипением лизнул только лодыжки, но второй попал прямо по пояснице. Он чувствовал, чего хочет от него кнут: он хотел изгнать его душу. Но Вэй Усянь, несмотря на все шепотки, уже распространившиеся среди заклинателей, точно знал: он никому не принадлежал. Мо Сюаньюй воззвал к нему, и Вэй Усянь поступил так, как ему было велено. Но гнев брата лишал того возможности здраво мыслить, по крайней мере, сейчас: ведь там, где он проходил, расползалась чернота.
