Палата для двоих

      Тени сгущались над головой. Мраморный пол холодил колени и пальцы ног, на которые она опиралась. Дрожащие руки бесполезно прикрывали грудь и лобок — Он все равно видел ее насквозь. Взгляд самой смерти заглядывал прямо в душу, кровавые глаза горели в полутьме, отчего по обнаженному телу прокатывались волны дрожи, которые Гермиона не могла остановить, как бы ни боролась. Она свела ноги, прижала бедра друг к другу, опустив таз на собственные икры, и напряглась, чтобы ощутить хоть какую-то опору и безопасность, но ледяной холод пробирал до костей, покрывая кожу мурашками, заставляя волосы встать дыбом.       — Жалкая грязнокровка, — змеиное шипение Волан-де-Морта звучало внутри ее головы, несмотря на то, что Он восседал прямо перед ней на троне на возвышенности, а она стояла на коленях где-то внизу. — На что ты готова, чтобы твоя еще более жалкая мать выжила?       Гермиона сглотнула, борясь с приступом судороги, тело постепенно отказывало ей, и лишь сила воли управляла ею, подталкивая повернуться вправо, где над гигантским котлом была подвешена в воздухе миссис Грейнджер, чья голова безвольно свисала вниз, и лица не было видно, конечности распластались в стороны параллельно полу, с рваной одежды капала кровь, отчего из котла раздавалось зловещее шипение, словно жидкость внутри выжигала и поглощала все, что в нее попадало.       — На все, — стуча зубами, выдавила Гермиона, борясь с тисками, сжавшими горло. — Забери мою жизнь вместо ее.       — Какие же вы никчемные создания, порочащие великую волшебную расу, — выплюнул Волан-де-Морт с омерзением. — Так легко променять свою жизнь на другую. Ради чего?       — Она моя мама, — просто ответила Гермиона, борясь со слезами, бесконтрольно потекшими по щекам. Ее уже невыносимо трясло, ледяные щупальца забрались под кожу, захватив каждую клетку организма и покрыв инеем.       — Нет у тебя больше матери! — эхо замогильного голоса сотрясало ее изнутри, заполнив сознание и все вокруг, отражаясь от невидимых сводов тронного зала. — Она мертва.       Миссис Грейнджер подлетела вверх, подхваченная потоком магии, и с душераздирающим криком рухнула в чугунный котел, расплескав ядовитое шипящее зелье, которое прожгло дыры в начищенном мраморном полу. Шипящие и булькающие звуки, предвещавшие смерть, парализовали Гермиону — отчаянный крик боли разрывал ее изнутри, но снаружи она словно окаменела.       — Мама!       Покрытое испариной тело выгнулось и задергалось на кровати.       — Нет! Мама, пожалуйста! Забери меня...       Катаясь по влажной простыне, она, надрывая глотку, истошно орала, выпуская тьму, цепкими когтями впившуюся в ее сердце.       — Мама!       Острый запах нашатырного спирта пробился сквозь пелену дурмана, и Гермиона, вздрогнув, распахнула веки. Слезы заливали глаза, мешая увидеть того, кто сжимал ее плечи.       — Мисс Грейнджер, все в порядке, — успокаивающий сонный голос медленно возвращал ее в реальность. — Вам приснился кошмар.       Гермиона с трудом дышала, словно после пробежки, грудную клетку сковало колющей болью так, что невозможно было шелохнуться.       — Моя мама, — всхлипнула Гермиона. — Мне нужно убедиться... что она жива.       — Все в порядке, мисс Грейнджер. Вы живы, как и ваша мама, это лишь ночной кошмар. Бывает у впечатлительных людей после событий насыщенного дня. Ваша психика всего лишь пытается подстроиться, — убеждала ее санитарка Миллер, склонившись над кроватью и поглаживая по плечу. — Вставать еще рано. Попытайтесь уснуть, хорошо?       Легко сказать...       Гермиона чувствовала себя сиротой с тех пор, как самолично стерла матери и отцу память, которую так и не удалось вернуть. Ее родители по-прежнему беззаботно жили в далекой Австралии, пребывая в полном неведении о наличии дочери в Великобритании.

***

      Гермионе нужно было действовать, начав с поиска союзников. Она привыкла к командной работе, будучи частью золотого трио, хотя негласно являлась лидером. В этом зыбком месте, похожем на болото, необходимо было быть особенно осторожной. Если раньше она знала, где друзья, а где враги, то теперь границы размывались, тут не было конкретики. Лишь смутная тень нависающей угрозы. С утра, взглянув на себя в зеркало, Гермиона ужаснулась тому, как изменилось ее лицо, став болезненным, как потускнели глаза, покраснев из-за тяжелой ночи. Будто она не спала несколько дней, а пила виски в каком-нибудь магловском прокуренном баре. Приехав сюда вполне здоровой, теперь она ощущала себя паршиво. Непонятное недомогание, причину которого нельзя было идентифицировать.       Она проигнорировала миссис Мейзел на входе в столовую, забрала свой поднос с едой в пункте выдачи и медленно зашагала по проходу между рядами, незаметно осматривая сидящих и тихо переговаривавшихся, как в библиотеке, людей. Гризельда Марчбэнкс занимала пустой стол, опустив взгляд в поднос. Подходит.       — Доброе утро, мисс Марчбэнкс, — приветливо обратилась Гермиона, подсев к старушке, и та подняла трясущуюся голову, помутневшие глаза словно смотрели сквозь Гермиону.       — Ты адаптируешься, это похвально, — прошамкала та, почти не имея зубов. Чем же она жевала?       — Простите?       — Волосы собрала. Выбрала правильное место, — Гризельда закивала как болванчик. — Ешь, деточка. Делай вид, что эта жижа вместо каши тебя устраивает.       — Извините, — по болезненным глазам старухи ничего невозможно было понять: говорит она серьезно или шутит? Можно ли ей верить? Однако было ясно, что пока это единственный в «солнечной дурке» человек, пребывавший в своем уме. — Я хотела спросить, как вы сюда попали?       — Сама пришла, — горькая усмешка.       — Значит, вы можете уйти по своей воле?       — Посмотри на меня, деточка, куда мне идти? И зачем? У меня никого нет… Я свое отжила.       — Но как же... — десятки аргументов закружились в мыслях, но все они разбились о преграду непробиваемой убежденности престарелой волшебницы в том, что ее время прошло.       — Лучше поговорим о тебе, — попутно Гризельда старательно работала челюстями, пытаясь справиться с куском огурца. — Я думала, после вчерашнего тебя уже не увижу. Отсюда еще никто не выходил, но уж ты-то смогла бы.       — Никто не выходил?       — Если только в карцер, после него люди могут пропасть.       — Что вы имеете в виду?       — Предполагаю, что, если они живы, то лежат где-то в палатах.       — Постойте, и все об этом знают? — Гермиона расширила глаза, обдумывая полученную информацию. — И никто ничего не делает?       — Кто «все», деточка? — старуха наконец проглотила переработанный кусок. — В пижамах сидят такие же овощи, как и этот огурец, — она указала на овощную нарезку на подносе. — В форме же нелюди, нет им названия, на мой взгляд, Пожиратели и те лучше, ведь они скрывают лишь лица, но не намерения. Тут же наоборот, понимаешь?       Гермиона уже какое-то время незаметно наблюдала за Малфоем, что повторялось во время каждого приема пищи, при этом картина никак не менялась. Словно в том конце столовой на стене постоянно крутили один и тот же кинофильм.       — Вы знаете что-нибудь о Драко Малфое?       — Я знаю лишь одно, — с трудом подняв стакан, Гризельда хлебнула чая и громко сглотнула. — Если не будешь шуметь, то ты выйдешь отсюда, потому что не нужна им — ты лишь мешаешь им. А вот он уже не выйдет. Никогда.       — Вы знаете что-то конкретное, мисс Марчбэнкс? Где его держат? Что с ним делают?       — По нему видно, — Гризельда слабой рукой оттолкнула поднос, но тот сдвинулся вбок совсем немного, — он не жилец.       Вот и поговорили.       План созрел мгновенно, стоило надзирателю повести Малфоя на выход. Гермиона извинилась, встала и вышла из столовой следом за ними, делая вид, что направляется в свою палату и соблюдая дистанцию. Каково было ее удивление, когда она обнаружила, что Малфой содержится на ее этаже в конце коридора, однако они ни разу не пересекались.       Палата номер пятьдесят два. Наверняка ее постоянно держат запертой.

***

      Приходить в кабинет руководителя отделения в качестве пациента — совсем другое дело. Подчиненная позиция. Гермиона уже не чувствовала себя так уверенно, как при первом знакомстве, когда сидела здесь в министерском пиджаке в качестве гостя, предлагавшего свое покровительство. Она теребила край пижамной рубашки, размышляя, как правильнее себя вести.       — Прошу прощения, мисс Грейнджер, что не занялся вами вчера, — вздохнул доктор Славич и поправил презентабельные прямоугольные очки на широком сосредоточенном лице. — Как вы себя чувствуете?       — Спасибо, относительно нормально.       Эту тему лучше с ним не обсуждать.       — Как вам у нас?       — Непривычно, — тут она не соврала.       — Мисс Грейнджер, скажите, пожалуйста, почему мой портрет из вашей палаты оказался на улице?       — Мистер Славич, я не привыкла к чрезмерной опеке, у меня есть санитарка, милейшая мисс Миллер, — она натужно улыбнулась. — Этого вполне достаточно.       — Вы не хотели бы находиться на связи со мной на постоянной основе? — он хмурился так, словно она отказывала ему в романтическом свидании. — На всякий случай. Такая услуга не предлагалась другим пациентам. Вы первая.       Какая честь. А не подскажете, какой такой всякий случай?       — Безмерно вам благодарна, но меня смущает присутствие взрослого мужчины, который годится мне в отцы, в моей личной комнате, понимаете? — она испуганно расширила глаза, намекая на двусмысленность ситуации.       Славич побледнел так, будто она обвинила его в домогательствах.       — Понимаю, — он сглотнул и перевел тему. — Вы хотели бы чем-то поделиться со мной? Все ли вас устраивает?       Стоит попробовать.       Она в деликатной форме пересказала ему суть вчерашнего собрания, убрав эмоциональную составляющую и собственные оценки, оставив лишь голые факты, цитаты миссис Мейзел и реакции на них участников сборища. В конце лишь намекнула на возможное превышение полномочий или некомпетентность — пусть руководитель сам покажет ей отношение к своему заместителю и к ситуации в целом.       — Хм... — он демонстративно задумался, но Гермиону посетило ощущение, что ему давно обо всем доложили, и ответ был готов заранее. — Миссис Мейзел, к вашему сведению, одна из самых компетентнейших сотрудниц отделения, посвятившая жизнь профессии. На ней держится вся работа. В подтверждение этого вчера она сразу доложила мне о ситуации. Такие случаи часто происходят с новыми пациентами — к нашим методам необходимо привыкнуть. Видимо, вы чрезвычайно впечатлительны и неверно трактовали происходящее на стандартном собрании.       Ну, конечно.       — А вы опрашивали участников собрания, доктор Славич? — хмыкнула Гермиона, не сдержав внутреннее возмущение. — Может, кто-то из стареньких был расстроен или тоже не понял происходящего?       — Жалоб от пациентов не поступало.       Неудивительно. Они там все зомбированы.       — Возможно, на вашем восприятии сказывается чрезмерное напряжение? Усталость? — он поднял руку и из его раскрывшейся ладони выпал и повис медальон на цепочке, который закачался на манер маятника. — Следите за ним внимательно, мисс Грейнджер.       Хотите и меня загипнотизировать?       Гермиона непроизвольно взглянула на блестящую поверхность медальона с искусной резьбой и сверкающим солнцем в центре, и уже не смогла оторвать взгляд. Чертов отвлекающий маневр.       — Обливиэйт!       Вспышка. Мгновенное помутнение в голове.       Гермиона проморгалась, ощущая странную легкость, не в силах вспомнить суть диалога. Что они только что обсуждали? О чем она думала?       — Так вот, мисс Грейнджер, как я уже говорил, мы продолжим наблюдать за вами, чтобы вынести окончательное заключение по вашему состоянию. Можете посещать все, что у нас есть, кроме собраний. Пока воздержитесь от коллективного общения.       — Ммм... спасибо, — на автомате ответила она.       — Тогда идите, я вызову вас, когда придет время.       Она растерянно встала и на ватных ногах покинула кабинет со странным навязчивым ощущением, будто у нее только что отняли что-то важное и невосполнимое. Вернулась в свою палату и машинально легла на кровать, отчего в кармане пижамы что-то хрустнуло. Гермиона достала сложенный лист пергамента и развернула его — написанное собственным почерком письмо, обращенное к ней самой, поначалу удивило, но к концу она испытывала лишь разъедающую злость. Ей стерли память о вчерашнем собрании, которое она в подробностях расписала для себя на случай подобного магического вмешательства в работу мозга.       «Если ты не помнишь этого, значит, Славич хорошо владеет чарами забвения», — саркастичным тоном перечитала она последнюю строчку.