Cradle

Фортуна была красивой. Красивой, если ты никогда не видел куда вели старые тропы и где скрылись ветхие здания с облупившейся краской, о которых не упоминают в путеводителях. Она и сейчас красивая, даже под вечным статусом восстановления — и опять же, только если не знаешь сколько жилых домов так и осталось без внимания за тенью возвышающейся над горожанами церкви. Кирие всегда знала. Она бывала в них чаще, чем в родном доме; дрожащими руками меняла пеленки замерзшим деткам, оставшихся без родительского внимания. В роддомах взрослые медсестры били ее по тонким пальцам, когда она позволяла какой-нибудь брошенной девочке прижаться худощавым тельцем к ее теплой груди; в детских домах она старалась ни к кому не привязываться, зная, что запутается, как эмбрион в пуповине. Ее ступни постоянно болели — ей редко приходилось сидеть. Ее глаза слезились от тусклого освещения и постоянных переживаний, но опускать руки, когда на них спит чужой ребенок — плохая затея. Тетю Ки любили детки. Они просыпались с улыбкой на лице, когда чувствовали ее ладонь на своих впалых щеках и засыпали утомленными учебой и играми, ловя ее робкий поцелуй в лоб. Они не знали, что возвращаясь домой, она ни разу не отдыхала. Тетя Ки расчесывала волосы маленькой неспокойной озорницы и думала: «Это ли материнский опыт? Будет ли со своими также? Будет ли отпускать их больнее?». Когда ей исполнилось двадцать три, кто-то схватил ее за запястье в хлебобулочном отделе и прошептал: — Тетя Ки… А мы прорвались. Ты нас помнишь, тетя Ки? В ее памяти навсегда осталось имя каждого ребенка. Кто-то остался яркой улыбкой, заразительным смехом, кто-то — выгравированной на камне надписью. Сейчас, вспоминая их, ее взгляд невольно ловит резвящихся детей в их с Неро доме и пытается смириться мыслью, что когда-нибудь их тоже придется отпустить. Она вытирает полотенцем мокрые руки и развязывает фартук. Она слышит, как дверной звонок оповещает о прибывших, как спускается на первый этаж Неро. Она чувствует его счастье, и старается быть счастливой вместе с ним. Поэтому когда ее встречает два разных взгляда двух одинаковых людей, она добродушно улыбается, принимая цветы и угощения.

***

За столом они собрались полным составом. Неро, как положено, рядом с ней, Нико нашлась в левой стороне, напротив — Данте и… Вергилий, а у детей свой столик. Этот ужин оказался намного более неловким, чем она могла себе представить, но кажется, Неро ожидал исхода хуже. — Спасибо, что приехали. Я очень благодарен, — иксренне говорит Неро и поднимает в воздух бокал вина. За детским столиком кто-то из детей за ним повторяет, и в стакане с нарисованными пчелками заплескался яблочный сок. Кирие делает пометку в голове больше не доставать алкоголь в присутствии детей. — Конечно, а ты как думал? Мы же семья, да? — хохотнул Данте. Его слова заставили ее обратить на него внимание, и тогда слова Неро по телефонному звонку о внезапно объявившейся семьи заиграли новыми красками. Отца Неро она видела по-другому. До того момента, как его существование подтвердилось, образ белокурой матери в ее представлении мелькал больше. У Вергилия нет нежной женской улыбки, от него не пахнет молоком и печеньем, его короткострижженные колючие волосы нельзя было собрать в длинный толстый хвост, но лицо его, печальное и утомленное, выглядело точно также, как и должно было выглядеть у женщины, бросившей своего ребенка. Стекло бокалов забилось друг о друга — Кирие пропустила чью-то речь. Единственное, что она успела заметить, прежде чем Неро положил ей руку на плечо, а Нико о чем-то пожаловалось — это то, как дернулись губы Вергилия в чем-то, напоминающее ту самую материнскую улыбку. И ей тогда все как-будто стало понятно. Общение с этими личностями оказалось весьма энергозатратным. Будучи весьма похожими внешне друг на друга людьми, Данте и Вергилий оказались совсем разными: один — жгучий, как огненное пламя, второй — настолько же острый и холодный, как свисающая с крыши кристальная сосулька. Она не задумываясь включает воду и обжигается. Тарелка соскальзывает из пальцев, но вместо звенящего треска слышит все еще непривычный, но уже знакомый голос: — Было бы неприятно, если бы она разбилась, верно? Почему вы не со всеми? — Он ловит ее перепуганный взгляд, ставит тарелку столешницу, поправляет влажной рукой волосы. Ей понадобилось пару секунд, чтобы ответить. — От шума голова разболелась. А вы почему не со всеми? — Мне показалось, вам нужна помощь. Кирие вытерла стакан и поставила его на полку. — Было бы славно. Почему так внезапно? Она вручает ему в руки вымытую посуду, и Вергилий, кажется, полностью повторяет ее предыдущее движение — вытирает до суха, складывает в стопку. Его прямая осанка и уверенные движения кажутся правильными, но общая картина все равно не складывалась. Вероятно, он давно этим не занимался, но Кирие ничего не знала о его прошлом. — Хотел поговорить.

***

Полная луна прошла совсем недавно. Уже темнело, и ее убывающий силуэт был слишком большим, чтобы стать полумесяцем, но до этого оставалось совсем немного. — Эти дети твои? — первое, о чем он ее спрашивает. — Нет, мы приглядываем за ними, с того момента, как началась реконструкция, — немного помедлив, Кирие добавляет, — у меня никогда не было своих детей. — Вот как, — понимающе кивает, — а хотелось бы? — Мое окружение твердит, что только так женщина обретет счастье. Вергилий знает эту песню. Мама не знала счастья лучше до их рождения, мама обрела душевный покой ровно в тот момент, когда прижала их плачущие лица к своей груди; мама всегда говорила: «И ты дождешься своего счастья, любимый». Отец в такие моменты молчал, но по вечерам его приглушенный голос даже за стенами грохотал так, будто где-то шло землетрясение. Никто не осквернит моего мальчика так. Не было страшно — было обидно. — Ты думаешь, это правда? Задернув шторы и скрыв пронзительный взгляд луны, Кирие распустила высокий хвост и повесила тряпку на батарею. Словно находясь в раздумьях, она не спешила отвечать. За кухонной дверью послышался детский смех, а потом возмущенный крик Неро («чему детей учишь?!») и на улице засвистел ветер — но дома у сына тепло. Почти также тепло, как было вечером в шестой день рождения. — Нет, не для каждой. Но если у меня появится возможность, я ухвачусь за нее… Это не слишком нагло, м? — Внезапно интересуется она и глупо улыбается. — Неро и ты — два взрослых человека. Я не могу мешать вашему счастью. Тихий смешок гармонично слился с общим шумом. Перестала бежать вода, последний стакан отправился на полку, стрелка часов привлекла к себе внимание. — Уже почти одиннадцать. Детям пора спать. Вы уже видели свою комнату? — вспоминает Кирие. Она улыбается сквозь легкую тревогу и страх. Ей хочется задать еще множество десятков вопросов, но она не хочет показаться навязчивой. — Да, спасибо. *** Комната, которую сын им любезно выделил, не была просторная, но опрятнее чем то, что есть у них в магазине. Так, после стольких лет жизни в пыли и грязи, Вергилию нравится больше. Дверь захлопнулась сама, а вместе с ней и замолкли чужие голоса. Он всмотрелся в окно: это положение луны нельзя было не заметить. В свое шестое день рождения ему подарили увесистые сборники стихов и парочку энциклопедий. «Кочевники поклоняются небу» — было сказано в цветастом учебнике, а на иллюстрациях изображены созвездия, видные простому человеку и фазы луны. По ним, закутанные в шерсть и китайский шелк мудрецы и воины шли по караванным путям, вглядываясь в изменения на темном ночном полотне. Для девушек в то время луна значила многое, Вергилий сам догадался почему. Ему всегда становилось плохо на второй неделе цикла. Когда полная луна медленно угасала за своей тенью, что-то в ответ просыпалось в нем. И хотя в Аду она не светила, он все равно наизусть знал ее фазы — тогда хотелось ударить себя чем-нибудь тяжелым, острым и чтобы навсегда… Но Ямато тогда не было рядом; вместо ее рукояти пальцы рефлекторно хватались за воздух. Ямато бы поняла, она всегда понимает. Она чувствует перемены. За столько лет жизни вместе, она стала вечной спутницей, послушной супругой. Она дрожала, когда предчувствовала бойню; тяжелела в руках, когда близилась кровь. Неважно, своя или чужая. Замахиваясь, Вергилий слышал ее зов, и ее клонило в бок, и она вела вперед, и в детстве он едва за ней поспевал. Представлял, как, наверное, хорошо ею управлял отец и завидовал. Когда выпуклый живот мешался, и смотря вниз он больше не видел носков, а перемещаться так было мучительно неудобно, Ямато тогда сама будто бы направляла себя острием к телу, нагревалась даже в мороз. Была готова поджечь глиста, что питался силами ее хозяина. Она была очень чуткой, и если бы могла говорить, все шептала бы и шептала. И сейчас она словно шепчет. Где-то внутри него, просится вырваться наружу, успокоить его собственные внутренности, и пусть это будет больно. За слоем кожи, жировой прослойкой будто что-то тянуло, трепыхалось, как дикое насекомое. Жужжало и плакало, как цикада. Он почувствовал еще утром. Утром, когда брат разбирал оружие. Сталь звякнула, Данте взял пистолет. Его руки работали быстрыми, заученными движениями: отцепить магазин и снять затвор. Чистой тряпкой протереть кольт, удостовериться, что блестит, как новый. Аккуратно очистить и смазать ствол. Вергилий наблюдал. Отец когда-то учил их разбирать Калашникова, ставил таймер на двадцать секунд, и когда стрелки на позолоченных часах отбивали свое, на столе уже лежали идеально собранные автоматы. С тех времен, он больше никогда не держал в руках автомат, но стрелял из «девочек» Данте. — Нравится? Красивая, ведь так? — он довольно гудит. Той же, уже испачканной тряпкой, в попытке оттереть сажу от рук, он только размазывает черное по ладоням. — Нормально, — бросает Вергилий. Он не смотрит на отполированную Эбони. У Данте на указательном пальце торчит заусенец. — Не понимаю, как ты можешь отказываться от таких прелестей. Тогда, Вергилий берет ее, разглядывает быстро, как-будто ему совсем неинтересно. Направляет дуло на брата и нажимает на курок. Глухой щелчок. Ничего не происходит. Улыбающееся лицо Данте не превращается в однородную кашу и пуля не застревает у него во лбу, и тот смеется. — Если хочешь убить меня, то тебе понадобится нечто большее, чем это. — Как жаль. Следующей на очереди была Айвори. Данте проделывает с ней то же самое, умело повторяет предыдущий процесс. В этот раз, Вергилий мысленно считает секунды. Раз, и мышцы предплечьей слегка напрягаются, когда Данте отделяет приклад и снимает затвор. Два, и руки брата кажутся непривычно большими, когда они вынимают пружинку. Три, опытные пальцы кружат над столом, колдуют над кольтом, крепко удерживают его… Семь, Данте медленно-медленно вводит в ствол шомпол, прочищает. Тщательно смазывает маслом. Когда Вергилий ловит его взгляд, брат смотрит исподлобья. Нахально ухмыляется, прежде чем снова обратить внимание на оружие, которое вот-вот задрожит под его давлением. И он называет их «девочками»… Вергилий потерял счет, во рту пересохло. Пистолеты отложены, запачканные тряпки и салфетки выкинуты в урну под столом. Днем того же дня Данте распечатывает письмо и читает вслух: — Хочу провести праздник с вами. Приезжайте, будет тесно, но весело… И громко, да? Он ждет ответную реакцию, но у Вергилия от раздражения начинает кружится голова. Ему не терпится выйти на свежий воздух и расслабиться, однако даже морская влага не в силах справиться с его напряжением. Оно скопилось в толстый узел и завязалось где-то в груди, животе, под языком… Это все Данте, внезапно думает он, хотя понимает, что это совсем не так. — Верно.

***

Это все он, снова проскальзывают в мыслях, когда он садится на застеленную постель. Просто Данте повезло больше. Тот и сам это понимает. Это все он, убеждается Вергилий. Природа над ними злостно пошутила или решила, что земле не хватает новых Гасбурсгов, когда кропотливо выстраивала цепочку их ДНК. Это все он, повторяет. Мама кладет смоченное водой полотенце ему на лоб и кидает взгляд на запертую дверь и вполголоса говорит: «Данте, прошу, вернись в свою комнату, иначе заразишься». Тогда они не понимали, может брат и сейчас не понимает, поэтому дверь уверенно распахивается. Вергилий все давно понял. Тень накрыла его, как купола церкви закрывают солнечный луч. — С тобой все хорошо? — Нет, уйди. — Ты дурак? Куда я уйду? «В свою комнату» — хочется ему ответить. Он оказывается ближе, совсем в сантиметрах, тянет руки, чтобы потрогать и приходится столкнуться со спинкой кровати в попытке этого избежать. — Куда-нибудь. Нельзя рядом. Данте недоуменно смотрит. Наверное, сам не замечает, как все-таки касается его — убирает волосы за ухо и это ощущается, как пронзающий удар мечом. Также неприятно и страшно, как толпа голодных монстров, облизывающих пасти при виде его раздвинутых ног. — Почему? Данте настойчивый. Когда он дерется не с ним, он много отлынивает и даже не старается. И только против него он может довести себя до полного утомления, заставить кожу сливаться с цветом своего плаща или порванным валяться в километрах от их побоища. Только на него он тратит столько сил. Это можно назвать своего рода ответственностью… Мокро. Ему приходится прижать бедра друг к другу, чтобы убедиться в этом. Под такт биения сердца на коже отдается другая пульсация, которую он ненавидит. Жарко. Несмотря на сквозняк, спина покрывается липким потом и хочется губами словить воздух. Он тоже горячий.