Любовь слепа

Найти родственную душу в Аду — очень тупая и очень серьёзная ошибка, огромный такой проёб, способный испортить всё. Он перёчеркивает разом все немногочисленные победы, все труды и, что не менее важно, все цвета привычной жизни, оборачивая в неминуемую вечную тьму. Наверное, когда природа задумывала эту хрень она подумала, что это будет пиздец как весело. Связать двух совершенно незнакомых людей такой крепкой связью, что никак не разорвать — и ей совершенно плевать на вкусовые предпочтения. Был геем, держи соула девушку; лесбиянка? Исправим, дорогая, мне же виднее. О, кстати насчёт виднее — чтобы вы не попытались друг от друга убежать заберу-ка я и ваше зрение, оно же вам, людям, не нужно особо, да? Вот потыкаетесь, как слепые щенки, во все углы и обратно сойдётесь, ведь хочется-то жить почти нормально, а не существовать. Ебитесь с моим даром как хотите, дети мои! Когда Энтони ещё был жив, ему казалось, что это пиздец какая хорошая шутка. Его семья была целой, в ней почти не было ссор, а абсолютно слепые родители наяву показывали, что даже такое серьёзное увечье могло быть наградой, даром за столь огромное и чистое чувство. Ему было абсолютно непонятно, как его мать, с её остекленевшими глазами, пронзающими окружающую действительность, могла не ошибиться, выбирая патроны в магазине или спокойно находить на кухне ту или иную вещь, которую они даже специально перекладывали на другое место. Не мог он понять, как его отец, который всегда смотрел куда-то сквозь и чуть выше его лица, когда рассказывал что-то, не ошибался с направлением, когда вёл машину или стрелял. У Энтони никогда бы язык не повернулся назвать их слепыми, если бы не знал, что это правда. Он неоднократно видел, как братья и сёстры не по одному кругу пытаются выведать эту манящую тайну слепой ловкости, расспрашивая родителей, но те в ответ лишь улыбались ласково. И всегда, безошибочно пересекались друг с другом не видящими ничего кроме темноты глазами, синхронно пожимая плечами. И было в этих действиях что-то такое, что заставляло понять — они знают. Просто объяснить никак не могут. Вместо этого они рассказывали, как постепенно это происходит, делились ощущениями первого безмерного ужаса, а потом, когда принимали участь вечного единства, несоразмерного счастья. Энтони рос и небезосновательно предполагал, что все нормальные люди будут сразу признаваться своим соулмейтам, тем самым не доводя до страшных последствий в виде слепой смерти в одиночестве. Но время шло, а он так и не встретил того, с кем бы его сердце подписало негласный договор, оставляя лишь собственное чутьё из сплетений чувств и ощущений, заменяющих зрение, хоть и менял партнёров как перчатки. И чем больше уходило дней на поиск, тем чаще он смотрел на небо, на улицы, на мир вокруг, и тем чаще задавался вопросом: готов ли он всего этого лишиться? И всё чаще приходил к выводу, что нет. Какое-то неясное чувство, что многие даже объяснить толком не могут, того не стоит. Лучше, чтобы они никогда не сходились с тем самым, хотя бы просто потому, что дорога, выбранная подростком однажды, наверняка сильно развела их по разные стороны. Энтони чёртов наркоман — и дурь, единственное, что поддерживает его во время тяжёлых будней. После смерти, попав в Ад, и встретившись с большинством членов его семьи, являющихся «ужасными людьми» при жизни, он понял, что родственные души были и тут. Что более важно, даже умерев и приняв новый облик в виде пауков из-за их преступной паутины, слепота оставалась с теми, кому так «повезло» при жизни. Узы вечного единства преследовали их даже здесь. И хоть это был не первый случай, когда Энтони видел неприятные последствия подобного, это впервые ударило по нему так сильно. Потому что всегда непоколебимая сестра спустя пару дней буквально рыдала у него на глазах, на груди, оставляя мокрые пятна на футболке, и бессильно прижималась всем телом. Давилась, выплёвывая чуть ли не по слогам рассказ о потере пары, что осталась там, на Земле, так как ещё была жива, а её трость, бережно уложенная на покрывало ещё в начале беседы, насмешливо покачивалась при каждом резком движении. Здесь она была абсолютно беззащитна и слепа, и не было того чутья из сплетений чувств и ощущений, заменяющих зрение. Потерять родственную душу в Аду — гораздо более серьёзная ошибка, пиздец какой огромный такой проёб, перёчеркивающий буквально всё жирным могильным крестом. Чуть позже, когда он пожелал отделиться от семьи и строить судьбу сам, он собственными глазами — всеми парами — лицезрел, как слепые демоны-одиночки представлялись лёгкой мишенью. Как они погибали во время зачистки, неспособные найти укрытие, как их запросто похищали для самых разных целей — и там уже как повезёт. Как они сами на раз-два ломались, не выдерживая такого существования. Счастливых демонов-соулмейтов можно было запросто пересчитать по пальцам и для этого даже не требовались дополнительные пары рук. Чем больше Энджел был в Аду, тем больше ужасался собственной наивности и неразумности. Здесь, в обители грехов и преступлений, нельзя щёлкать клювом, иначе не заметишь, как объебут по полной программе или убьют ненароком. Пусть и не сразу, но он научился скрывать своё истинное, более чувствительное и неуверенное «я»; прятать нежные чувства под слой толстой брони, потому что в Аду нельзя ожидать бескорыстного проявления доброты и тепла от окружающих. И лишь встреча с Валентино смогла породить в нём зерно сомнения. Сам Оверлорд смог разглядеть в Энджеле нечто, о чем он и не догадывался. Он оказывал знаки внимания в своей манере, дарил подарки и обещал прославить. А ещё у него была самая первоклассная дурь, что дополнительными цепями удерживала в его паутине. Даст не знает в какой момент умудрился окончательно запутаться в ней, но он впервые поверил кому-то в Аду. И даже умудрился влюбиться, что понял не сразу. Просто в какой-то момент сердце стало странно реагировать, замирая, когда Вал говорил. Просто в какой-то момент он стал замечать за собой то, что ловит и фиксирует надёжно в памяти любое выражение лица босса. Просто в какой-то момент ему до отчаянного хотелось повиснуть у того на шее, как какой-то ванильной девочке, мурча на ушко всякий милый бред. Просто в какой-то момент он впервые за всё время задался вопросом, почему же зрение никак не уходит. Энджел ради признания демона чуть ли не наизнанку выворачивается: смотри, папочка, ты можешь делать со мной что хочешь. Хочешь — режь, хочешь, туши окурки, хочешь, чтобы меня натягивали сразу восемь членов? Хорошо, согласен. Хочешь платья, хочешь БДСМ и плётки? Всё прощу, только люби-люби-люби. Хочешь душу мою? Отдам. Добровольно цепь в руки вложу. Пусть и не соулмейты, она только тебе теперь принадлежит, держи. Энджел пихает ему всего себя, буквально на раскрытой ладони преподносит и задыхается, загибается, сгорает в страсти и жаждет чего-то человеческого, ласкового. Ждёт терпеливо, когда же тот, кого от так отчаянно, но не истинно любит, наконец поддастся чарам и будет то самое «долго и счастливо». И только со временем начинает понимать, снимать и с треском разбивать, ломать розовые очки — это голодное и безумное животное ничего из того, что он так отчаянно ждёт, дать ему не может. Просто потому что не хочет. Изначально ему подсунули лишь красивую романтичную обёртку, внутри которой лишь секс под соусом из синяков и ссадин. Валентино, с его подписью на контракте, теперь берёт себе по праву владыки причитающееся, ни разу не ласково кусая, хватая и сжимая; он смешивает рычание и укусы, побои и саркастичную нежность, восторг и пренебрежение, он берёт-берёт-берёт, но ничего отдавать взамен не желает. Довольствуйся, пирожок, крышей над головой, громким именем, собственной рожей, что транслируется по всему Аду и бьёт все рекорды, и отъебись уже нахуй, пока снова к ноге не позову. Это совсем не та сказка о чём Даст мечтал, но выхода у него уже нет. Остаётся лишь послушно прогибаться под хозяином, забываться в его жарких и напористых объятиях, больше похожих на удушение, в его яде. А после накидываться Ангельской пылью и алкоголем до безумия, до отключки, до пламенеющей эйфории, разливающейся по телу горячим плавким железом. А потом судьба будто даёт ему пощёчину, показывая каким всё могло бы быть. Сама ебаная принцесса ада даёт ему шанс. Рассказывает взбалмошно про идею с отелем, что должен искупить грешников под её покровительственным крылом, лишь иногда замолкая, когда её девушка вспыльчиво перебивает на половине предложений. Агрессия Вэгги (ну и имечко же выбрала), конечно, направлена не на Чарли, да и не является как таковой «агрессией», просто, видать, шило в жопе, она чувствует прям долгом своим вставить пять копеек. Энджел с первого же взгляда на них понимает — соулмейты. Это, конечно, не сразу заметно, если не знать, куда смотреть, но вашу мать — он с детства наблюдал за двумя счастливыми, но абсолютно незрячими людьми. И эту атмосферу, когда, как под приходом, от чужих чувств чуть ли не галлюцинации мерещатся с цветочками, радугами и срущими бабочками единорогами, он запомнил на две жизни сразу. Блять, он буквально только успел покурить, ему такие излучения радости на трезвую башку — всё равно, что бельмо на глазу. И оттого так неприятно становится в груди бездушной, что уровень саркастичности неосознанно поднимается всё выше и выше с каждым словом, пока принцесса вдруг не приближается к нему так быстро, что он даже не успевает отпрянуть, укладывает руку ему на грудь и не говорит сокровенно, привычно прикрывая и так бесполезные глаза: «в тебе гораздо больше хорошего, чем ты думаешь, мы хотим помочь!». Энджел потом долго над ее словами думает, прижимая в ласковом объятии Наггетса. Он ни черта не верит в возможности искупления грешников, но слишком уж заманчиво звучит возможность переехать в бесплатную комнату, где за квартплату не придется заглатывать чужой хер по горло. Слишком уж заманчиво звучит то, что у него, возможно, есть ещё шанс избежать вечного служения уже осточертевшему хозяину. И слишком уж заманчиво звучат последние слова полностью слепой Чарли. Возможно, иногда для того, чтобы разглядеть в нём что-то, что он давно похоронил, зрение действительно не нужно. Нужно лишь внимательно присмотреться? Сдавленный, болезненный смешок пронзает тишину комнаты, боже, ну и бред.