Любовь слепа

Хьюго с детства знал, что соулмейты это полное дерьмо. Пиздец, какая плохая шутка природы. Ведь слепота комфортна лишь рядом с любимым человеком. Если его нет, то и тебя, по сути, больше нет. Ты пустая оболочка, дрейфующая по течению, утопающая в тёмных мыслях. Поверьте, он знает о чём говорит — его мать была вдовой, отец скончался от рака, когда мальчику было года три. Он с детства наблюдает, как она пытается вылечить искалеченную душу, занимая себя чем угодно. Как она пытается напичкать и научить его всевозможным способам выживания, чтобы если вдруг его судьба решит пойти той же дорожкой, что и её, он мог оставаться на плаву. Время с мамой драгоценно — они вместе учат английский и немецкий, и даже шрифт Брайля; готовят, собирая сборную солянку из различных рецептов на столе; изучают базовые знания первой помощи. Потом, когда он подрастает лет до пятнадцати, он наблюдает, как нужда и отчаяние толкают её на крайние меры, заставляя снова выйти замуж, в попытке затмить воспоминания о потерянном, заменить их новыми чувствами, что дарил зрячий ухажёр. Этот мужчина Хьюго не нравился от слова совсем, но он позволил себе всё спустить на тормозах — в конце концов его мать действительно заслуживала счастья. Но она всё ещё была слепа, из-за чего слишком легко купилась на фальшивую обёртку, а он слишком юн, чтобы разбираться в людях. Удар судьбы надёжно вбивает шестнадцатилетнему парнишке в голову первый ценный урок: доверяй своему предчувствию и больше не будешь наблюдать, как то, что тебе дорого, просто исчезает перед глазами, проскальзывает, как песок сквозь пальцы. Мать умирает, убийство на почве денег. Новый отчим оказался просто охотником за тем немногим состоянием, что у них было. Хьюго срывает горло и бьётся в истерике, но ничего не может сделать. Ничего. У него просто связаны руки знанием, что против взрослого мужика с оружием он бессилен. Его спасает от печальной участи то, что убийце два трупа не нужно, и тот просто сматывается в туман, когда забирает все деньги, пока он баюкает на руках холодное тело матери, захлёбываясь в своем горе. В одно мгновение мальчик остаётся круглой сиротой и без дома, поскольку у него нет и гроша в кармане. У него нет даже возможности отомстить — местный помощник и шериф оказываются бессильны в поисках убийцы. Второй урок горячим клеймом выжигается в голове: если ты никто и звать тебя никак, хуй тебе кто поможет. Вместо этого могут даже добавить — какой-то умник пускает предположение, что это он сам маму грохнул ради пособия. И убийцу выдумал, раз никого не нашли, и теперь лишь имитирует скорбь. Хьюго просто в ужасе с этого, он что, артист театра или клоун? Но общественное мнение такая штука, оно разделяется на два лагеря, от чего нихуя не легче. Он впервые задумывается о смерти. Но накладывать на себя руки не позволяет обещание — потому что мама, впервые выпив до состояния нестояния, как-то поделилась с ним тайной, что первые годы после смерти отца желала совершить подобное всей душой. Но её удерживало знание, что он нуждался в ней; что она не могла так легко бросить собственного рёбенка, олицетворяющего всю силу их любви. Она заставила его тогда дать слово — никогда не сожалеть о том, что рождён на свет, и никогда не пытаться лишить себя жизни, как бы ни было сложно, — а он просто не смог отказать, когда её слепые глаза смотрели на него так, как никогда не смотрел и не умел ни один зрячий. В самую душу. Будто она знала, что ему уготовано судьбой, будто знала, что однажды он останется совершенно один и у него не будет совершенно ничего, за что он мог бы сражаться, что удержало бы его от падения в эту глубокую пропасть, ради чего он бы хотел жить. Тогда он решается на рискованный поступок — идёт добровольцем на войну, в самое пекло, в самую горячую точку из возможных, где желает найти утешение. А находит крики и кровь, круговерть пыли и гравия, бесконечную дорогу, что сводит с друзьями и сослуживцами, многие из которых ничего не видели, сводит с точно такими же людьми, только по другую сторону баррикад и именуемых врагами. Ебаные соулмейты были даже там. И он уже не знал, что и думать. Наблюдая, как слепые безошибочно ориентируются в пространстве, никогда не промазывая в направлении при обстреле, он искренне не понимал, что за хуйня происходит. Наблюдая, как каждый вечер одарённые судьбой бережно прижимали к груди портреты жён и подруг, слепо шарили глазами по кусочкам фотобумаг, оглаживая пальцами, а на следующее утро шли в бой с новыми силами, как ни в чём не бывало, несмотря на чудовищное расстояние между половинками, он искренне не понимал, как, блять, так можно. Впервые за всё время он осознаёт, как мало знает о теме родственных душ, из-за того, что годами она была под табу — у мамы никогда не хватало смелости заговорить с ним об этом, рассказать, что да как, ей было слишком больно вспоминать, что он принимал, не желая терзать её и без того кровоточащую, не способную зарасти даже уродливым рубцом рану. Чужая боль становится его собственной, обжигая внутренности врождённой силой эмпатии — Хьюго учится пить за себя и остальных, лишь бы заглушить пожарище в груди. Шрамы накладываются друг на друга, за два года всё смешивается в единую массу — жестокость ради жестокости, голод, холод, гибель товарищей, крики. И так много трупов, что приходится идти по их головам. Скоропостижно умирать уже не хочется, это желание забылось ещё на первых днях, когда первый обстрел был. Утешение нашлось на истекающей кровью земле. Из малых достижений у Хьюго — в копилку знаний добавляются навыки стрельбы и умение одеваться за минуту; мат на вьетнамском, каким-то чёртом беглый китайский и азы японского, и новое пристрастие к азартным играм. Вообще, дурацкие шоу старых фокусников, что иногда проходили ещё в Лас-Вегасе прямо на оживлённых улочках, ему нравились ещё с детства. Так что последнее достижение не так уж и удивительно было для него. Война не заканчивается, но он уволен со службы и изгнан домой, будучи найденным сильно раненым под пулями и осколками. Хьюго не боится, но увольнение ранит. Больше не нужен. Разбит. Он в отставке и дышит еле-еле. Он не слеп, но видит всё чёрно-белым, сквозь призму, сквозь тысячи миль, туда, где находится обитель холода и смерти, Вьетнам, и совершенно не хочет возвращаться обратно на мёртвую землю. Он снова в Лас-Вегасе, устроился там жить в казино и пытается алкоголем стереть отпечатки былого, забыть, как удобна смерть близких у ног. Он поступает совсем как мать, занимая себя чем угодно: в копилку добавляются итальянский и испанский языки из-за лексического совпадения, и навыки игры на саксофоне. Соулмейт… О нём он не думает. И встречи не ищет. Он терпим к ним, но сам совершенно не хотел впадать в такую зависимость от кого-то, чья смерть могла бы растоптать последние остатки души с холодной усмешкой. Хотя потеря зрения для его пары действительно хороший вариант, ведь его внешний вид непривлекателен физически. Это также способствовало тому, что у него напрочь отсутствовали предпочтения, когда дело касалось сексуальных партнёров. Годы летят, хозяин казино собирает вещи и всех своих парней — Вегас хорош, но что-то засиделись. Хьюго недолго думая отправляется с ними. Сидеть на одном месте и разлагаться — пиздец какая плохая идея. Но если вдруг что, он всегда может вернуться — в конце концов гонорары обещают хорошие. Первый пункт назначения Лондон. Казино работает в основном по ночам, так что часто рано утром мужчина уходил смотреть достопримечательности: он издалека смотрит на Биг-Бен и даже со своего места слышит, как его знаменитый звон разносится по Лондону; подходит относительно близко к Букингемскому дворцу, где его интересуют не столько внутренние убранства, сколько почётный караул, ежедневно сменяющийся на посту; посещает Лондонский Тауэр, что славился тем, что за время своего существования успел побывать и дворцом, и крепостью, и хранилищем драгоценностей, и арсеналом, и тюрьмой, и даже зоопарком. Хьюго даже лицезрел знаменитых воронов, являющихся символом грозной крепости, и, подслушав имена птиц, смог услышать, как те с готовностью отзываются на них. Стоунхендж он благоразумно пропускает, топать, смотреть на выстроенные кругом камни во время дождя не кажется веселой затеей. Вместо выстроенных булыжников с многовековой историей, он отправляется в первый сэндвич-бар, открывшийся лет десять назад, а по пути обратно в казино наворачивает немного кровавой колбаски и рубленую печень с овощами в горчичном маринаде, и пробует джин, что в своё время вызвал настоящий фурор. Хозяину птички напели, что будет бомбёжка, он опять велит собирать шмотки и Хьюго незамедлительно слушается — он с нетерпением ждёт нового места, коим оказывается Дания. Там он посещает королевский дворец Кристиансборг, построенный на месте Копенгагена, а также прогуливается мимо Фредериксборга. С удовольствием пробует местные рыбные блюда и морепродукты. К своим пятидесяти годам Хьюго повидал многое и перепробовал разные кухни: они были в Амстердаме, Гренландии, Мексике, и вот остановились в Италии, где ему особенно понравился сыр моцарелла. Он прожил значительно дольше, чем отец или мать, он всё ещё одинок, а ПТСР никуда не делось, порой напоминая о себе и сжимая горло костлявой рукой. Он пропащий пьяница и картёжник, и даже не думает бороться с зависимостью. Он держит обещание и действительно благодарен родителям за свою жизнь, несмотря на всё, что пережил. Хьюго испускает последний дух на Земле в семидесятых годах, чтобы наполнить лёгкие кислородом от мощного столкновения с асфальтом при падении, и очнуться уже в Аду. Теперь у него была новая оболочка в виде демона-кота, правда, почему-то с крыльями, и относительно чистый лист жизни, на котором он мог писать свою историю как вздумается. Нужно ли это было Хаску? Мм, ответить точно трудно. Зато ему больше не нужно было горбатиться за зарплату, в конце концов, это был ад и его загробная жизнь, что однозначно должна быть свободна от этого. Копилка знаний разбивается вдребезги, выпуская на волю всё то, что он успел туда сложить за все годы. Навыки пускаются в ход и спустя десять лет — для грешника так высоко подняться за подобный срок неплохое достижение — он Оверлорд, у него своё казино и бесплатная выпивка. Все в аду знают, что кичиться перед ним убийством одарённых судьбой не стоит — это мгновенно приводит его в ярость, а сами одарённые, в свою очередь, всегда желанные гости у его бара. Хаск знает, что ни мать, ни отца в Аду не встретит, сколько прошло-то с момента их смерти, но делает всё для удобства незрячих. Таких можно легко сосчитать по пальцам, так что на первый взгляд изменения и незначительные особо. Ему есть чем гордиться, и есть о чём сожалеть, но последнее он делает нечасто, предпочитая заглушать это бухлом. В обители грехов и преступлений он чрезмерно ленив, а скука толкает его на рискованные вещи, желая разбавить градус однообразия. Не каждый грешник может похвастаться тем, что может поставить душу на кон ради бутылки хорошего вискаря. Хаск азартен и знает, что однажды всё может кончиться плохо, но пока у него есть всё для хорошей жизни, он мало об этом думает. Он всё ещё не встретил своего соулмейта, да и не особо рвется искать. Он твёрдо уверен: быть слепым в Аду это полное дерьмо. Пиздец, какая плохая шутка судьбы.

***

Удача рано или поздно кончается. На крупную рыбу всегда найдется рыба покрупнее. Хаск проигрывает Радио-демону быстро и с треском. Проигрывает всё, до последней нитки. Проигрывает душу. Это раздражает. Злит. Задевает. Но сделанного уже не воротишь. Но даже тут ему относительно повезло: этот ухмыляющийся красный мудак мог запросто убить его, выловив из казино в любой удобный момент. Но нет, он предпочел сыграть по его правилам, из-за чего между ними установился какой-никакой контакт. Возможно, именно это сыграло свою роль в будущем — несколько лет службы у него на поводке почти никак не сказались на Хаске. Он всё так же мог играть и пить, хоть теперь его положение в обществе и было похоронено. Зачастую Аластор даже не трогал его, лишь изредка втягивал в проекты, что сам считал забавными. Демону-оленю до удивительного нравился его сварливый характер — когда все боятся и слово лишнее сказать, общение с котом было сродни глотку свежего воздуха. Тут только руки попробуй запустить в мягкий мех, как тебя трёхэтажным матом на всех языках — правда, в приоритете у мохнатого товарища стояла больше русская брань, — покроют с ног до головы, даже ни разу не повторившись. У них даже нашлось несколько общих тем, что удивительно, ведь обычно бывший Оверлорд питал мало удовольствия к вещам, выходящих за рамки его очень узких интересов. А ещё Аластор до жути любил готовить, и у него это прекрасно получалось, и играть на различных инструментах — как-то раз они даже заебашили неплохой дуэт, благо, саксофон подходит практически к любому виду инструментов, на которых этот рогатый разносторонний демон умел балакать. Короче, сдружились, спелись, для полноты ощущений не хватало только ослепнуть одновременно для полного счастья, но этот дар благоразумно обходил их стороной пока. И тем не менее, хоть с Аластором они и считались почти что друзьями, Хаск ни на день не забывал, что душа ему самому не принадлежит. Он мог ругаться и ворчать сколько влезет, но никогда не переступал ту черту, что могла бы стоить ему жизни. А потом, в один день, криворогий улыбашка просто пропадает со всех радаров. Ну ладно, бывает, — думает кот, — день, два, неделя, месяц, ну максимум год, и этот придурок вернётся. Появится неожиданно, когда всё только-только устаканится, и снова перевернёт всё вверх дном. А даже если сдохнет… Ну хоть душа вернётся на место, какой-то плюс будет. Аластор не появляется ни через год, ни даже через три. Хаск не знает, что думает по этому поводу, но раз душа всё ещё не на законном месте — всё с другом в порядке. А раз так, то меньше всего ему хотелось забивать голову этим вопросом, ведь какая разница? — кот хмыкает довольно под нос, решительным шагом направляясь в очередной бар. На пути ему встречается слепая, но счастливая пара импов, державшаяся за руки. Они ловко избегают с ним столкновения, приветливо кивая и, тихонько посмеиваясь над чем-то в своей беседе, быстро уходят прочь. Хаск замирает на месте как вкопанный, оборачивается им вслед, не способный свести глаз. Лишь ухо лениво подёргивалось при звуке проезжающих рядом машин, и ощущение такое странное, необъяснимое, в груди разрасталось до невиданных размеров. Конечно, многие знали его мнение на счёт соулмейтов, но демон злился на себя от того, что не имел чёткой убеждённости. Вот Аластор точно тот человек, который никогда не задавал себе этот вопрос. Олень, для которого зрение — вся его жизнь, уже давно сформировал в себе безоговорочный немой отказ от того, что действительно ему не нужно. Порой, он завидовал ему. Он правда не знал, хотел ли испытать это.

***

Аластор возвращается спустя семь долгих лет. Возвращается тихо, бесшумно, без заливания Пентаграмм-Сити своим голосом из всех радиовышек. Хаск слышал слухи, что рогатый говнюк мелькал среди прохожих то тут, то там, но сам искать не спешил — если он потребуется демону, тот и сам его откуда угодно достанет. Даже из-под земли. Но он совсем не ожидает, что тот перетащит его к себе в тот момент, когда он почти срывает весь куш. Кот почти в отчаянии смотрит, как деньги быстро растворяются в воздухе точно иллюзия. Дерьмо! Если бы он открыл карты минутой раньше, он бы выиграл! А теперь он опять без денег! Аластор на его возмущённое шипение же не обращает никакого внимания. Хаск, конечно, мог и поорать как заведённый, но с большим усилием воли подавлял этот порыв — красного ублюдка лишь позабавила бы его реакция. Олень вкратце объясняет свою идею благотворительности в отеле, что недавно гремел по ящику в казино. Даёт ему место за барной стойкой, подкупает это дело бутылочкой дешёвого пойла ловким движением руки на манер фокусника. Блять, ебучий боже. Он слишком хорошо знал, как его задобрить. О том, что принцесса слепа, Хаск понимает быстро, когда она ловко приближается к нему для приветствия, аж едва не принимая демонический вид от возбуждения. Ему это подсказывают её остекленевшие глаза и направление взора куда-то сквозь и чуть выше его морды. Но он всё равно вздрагивает, от неприятного ощущения, что принцесса смотрит так, как не умеет ни один зрячий. В самую душу. Хаску такое, с действующим-то контрактом, совершенно не в кайф. Да и теребит воспоминания о прошлом неприятно. — Как интересно… — шепчет Чарли, когда он утверждает, что «давно потерял способность любить» и как-то странно поглядывает на девушку в розовом, что оседлала блондинку без глаза в порыве спора, загадочно улыбаясь. И, будь она проклята, что это, нахер, значит? Хаск совершенно ничего не понимает, а потом к нему подходит эта розовая бестия и выясняется, что это нахуй парень. Парень, который тянет к нему свои ручонки и буквально всем видом показывает, как уже мечтает залезть к нему в штаны. Кот рычит на него и с ещё более большим энтузиазмом припадает к бутылке. Нахер всё это, просто нахер. Дайте-то хоть прийти в себя немного. Благо, олень заводит шарманку и все отвлекаются на его танцы. Финал песни обрывается феерично: на отель нападают. Но Аластор бой не затягивает и одним заклинанием отправляет неудачника кучей щупалец куда-то в портал. А потом они все дружно идут есть джамбалайю, где он уже по-нормальному знакомится с представителями этого местечка. Среди старых знакомых обнаруживается Ниффти — Радио-демон как-то попросил за ней приглядеть буквально полчаса и за это время маленькая бестия высосала из него все соки. Хаск потом с оленем ещё три дня не разговаривал, ударившись в запой для восстановления. Нет, серьезно, он за те полчаса потратил больше энергии, чем когда-либо за всю новую жизнь! И повторения не желал! Про Энджела Даста сказать можно было только два слова: фальшивая блядь. Он на показуху весь из себя такой сладкий, что зубы сводит — каждый его пошлый намёк вызывает ощущение вяжущей, терпкой кислоты в глотке. Он весь такой доступный, кажется, руку протяни, весь твоим будет, вот только ложь всё это. Весь его образ, все его чувства — всё настолько фальшиво, что Хаска это не столько трогает, сколько вызывает отвращение. Чарли и Вэгги. Ну, что про них скажешь, кроме уже известного: соулмейты. Правда такие разные, что кот лишь в очередной раз удивляется забавам природы. Сочетание ангела — а в том, что Вэгги именно бывший экзорцист, он не сомневается — и демона он встречает впервые. Зато их проблемы почти как у многих, что он уже повидал на своем веку — одна страдает тем, что помогает другим, забывая про себя, вторая осуждает всех и вся, потому что с собой никак смириться не может. Хотя. Хаск коньяк в бокале качает, косясь на парочку. Счастливых соулмейтов он видел крайне редко — один-два раза на все триста шестьдесят пять дней. Зато разбитых морально — хоть отбавляй. И все они ищут друг друга, слепо тычась и собирая все углы по пути, но какой у них шанс на успех при учёте, что они должны отыскать этого «кого-то» в центре столицы грешников, кого Ад изменил до неузнаваемости, и которые зачастую меняют имена. А ещё берём в расчёт смертность при неудачных обстоятельствах, попадание в день зачистки, похищения, смерть от голода… О, и не забудем добавить, что и сами ищущие могли спокойно сдохнуть в любом переулке будучи слишком лёгкой мишенью. Короче да, потерять родственную душу в Аду — пиздец полнейший. Но найти среди всей этой срани — так удивительно, круто, что его сердце против воли заходится в груди. Блять… Хаск резко опрокидывает в себя бокал, едва не расплёскивая алкоголь. Он действительно не знал желал ли этого.