спасибо, малой.

Тело невольно вздрагивает, как только в голове появляются воспоминания — а там лишь зловещие ухмылки, колкости и смех бывших одноклассников. Антон идёт молча, придерживая рюкзак; надеется, что в этой школе ему будет лучше, чем в прошлой. А рядом идёт старшая двоюродная сестра — Екатерина; её родители под опеку взяли после смерти матери девушки — Лилии; Антон на Смирнову смотрел всегда полными детского счастья глазами, она ему единственная в этом месте поддержка. А та всегда учила, кому двери нельзя открывать, кого слушаться надо, хотя всего на три года старше. — У тебя день рождения скоро,— начинает блондинка, — Надо будет ехать и паспорт тебе делать. И Антон вспоминает; двадцать девятого января наступит его четырнадцатилетие, и неизвестно, как всё пройдёт — родителям максимально похуй, как у чада их дела. — А как мы отпразднуем его?— тихо спрашивает Петров, смотря вниз. — А ты бы хотел его праздновать? — Если честно, то нет...— как и прежде, тихонько произносит младший; он голоса своего стесняется в какой-то мере, всегда все говорили, что он, как у девчонки; а он, и вправду, как у девчонки — тонкий, высоковатый, и ни разу не сломавшийся за все тринадцать лет. — Ну значит не будем,— спокойно выдыхает Екатерина, — Не бойся, в этой школе ты найдешь себе друзей. — Точно?— опуская взгляд, бормочет младший. — Да, точно,— подтверждает Смирнова, — Знаю класс, в который ты переходишь,— и вздыхает, — Седьмой «В» очень дружный. — Надеюсь,— пожимает плечами, сглатывая ком в горле. *** Антона в новом классе представляют, и миловидная учительница говорит ему садится за последнюю парту, в ряду, что возле окон стоит. На той парте не сидит никто совершенно, а значит, что Петров снова проведёт часть этого дня в одиночку. И мальчик садится, снова сглатывая и потирая костяшками пальцев глаза от усталости едкой. Урок истории проходит так, будто вечность длился, хотя всего сорок пять минут; но, это ведь почти час, да? Младшему казалось, что сорок пять минут — звучит не так уж и много, хотя длится, как вся его жизнь, и урок тупым кажется — тоже как его жизнь. И в классе, что полон его сверстников, ему кажется, что он совершенно один, ведь холод окутывает с головою, а в одиночестве всегда холодно, ведь никто не согреет и к себе не прижмёт. А звук звонка бьёт по ушам, заставляя неохотно поднять голову с парты и начать собирать вещи, чтобы пойти в другой кабинет. — Привет,— сквозь толпы шумных голосов слышится. Антон поворачивает голову, рассматривает лицо девчонки, подошедшей к его парте. — Э-э...— робко тянет блондин, пока иссиня серая пара глаз пялится точно на него, — Привет?— ответ звучит также, как туманный вопрос, на который точных слов подобрать невозможно. — Тебя ведь Антон зовут, так?— поправляя упавшие на плечи чёрные локоны, приподнимает уголки губ девочка; её волосы и вправду имеют абсолютно тёмный цвет, а Петров натуральную брюнетку впервые видит; успел увидеть всё — издевательства, насмешки, кулаки, летящие в лицо, но не чёрные волосы, густые, словно лес, — Меня Полина звать,— и семиклассница руку протягивает в знак приветствия. Петров ладонь пожимает вежливо, пока гортань не осмеливается даже на что-то подобии слов; с ним говорит посторонний человек без колкости и иронии? Это ещё что за новости? А мальчик и вправду удивлением чуть-ли не давится, ведь это всё на бред похоже, а синие глаза напротив кажутся мутными до одури, будто во сне. — П-приятно познакомиться...— еле как выговаривает Петров, — Мы, получается, одноклассники? — Ну да,— хихикает Полина, да садится рядом, на стул соседний; от неё пахнет ежевикой, — Можем на следующем уроке вместе сесть. Не против? — Не против конечно,— и улыбается совсем скромно, ведь в свои тринадцать ни разу не курил, с самой детской радостью открывая подарок на новый год, с таким же счастьем катая новую машинку и с такой же робкой невинностью благодаря Катю, давно позабыв о холоде в квартире, — У нас какой следующий урок, кстати? — Биология, вроде как,— и бархатный голос девочки звучит, как рай для ушей; она похожа на ту, за кем мальчики толпами бегают, а таким, как говорила сестрёнка, доверять нельзя; они тебе будут казаться идолами, а потом увидишь их настоящее лицо в отражении разбитого, как стекло, сердца. И младший, улыбаясь, набрасывает на плечо рюкзак, выходя вместе с Морозовой за пределы класса. *** Учительница биологии — Мария Даниловна — папкой каждый раз по столу хлопает, затыкая тихий смех семиклассников. Хихиканье Антона сливается со смешками других, ведь Полина шутит смешно, рассказывая очередную историю, что совершенно не относится к тому, что лепетают уста преподавательницы. И мальчик иногда поглядывает в окошко, а там, вместо суровых реалий, цветёт зима; блондин, будучи совсем малышом, её называл сладостью; она ведь пахнет роскошно, хоть и холодом отдаёт, а ещё осыпает землю пушистым снегом; а сладость, потому что это то, о чём Антон мечтает почти всегда; он сладкое ест редко, а зима иногда удовлетворяет потребности его вкусовых рецепторов. Точнее, не рецепторов, а души. Ещё он зиму любит за то, что у него в это время года день рождения, и двадцать девятого января Катя будет особенно нежна, строгим тоном не укажет, как правильно надевать шапку, а ещё не назовёт коротышкой просто за то, что у братика рост метр и шестьдесят семь сантиметров, и потому до верхней полки сложно дотянуться. И слушая очередную историю Полины, Антон забывает обо всём, что с ним было за последнее время, ведь когда есть друзья, становится легче. *** Рома не из тихих; он убивает в себе всё самое лучшее, трахая первых попавшихся девушек, чье лицо скрыто толстым слоем макияжа, а ещё матерится, как сапожник, бросая в хрупкую спину Смирновой бумажку со словами «Прочитай, шлюха, возбудишься», а в бумажке кривым почерком выведено «Грязная шалава», ведь когда-то Екатерина отсасывала парням из параллели за пару пачек Винстона, а ещё раздвигала для них ноги, стонала их имя, имитируя оргазм, лишь-бы получить тысячу рублей и потратить их на подарок младшему брату на новый год. Пятифанов трахал и её, ведь у неё третий размер груди, пухлые губы, выделенные бордовой помадой, и стрелки острые, словно кошачьи зрачки. Она легко опуститься на колени, а после всего сделанного уверенно поднимется, проводя кончиком пальца по нижней губе и получая в ладонь несколько пачек сигарет. От Романа она вместо награды получила лишь краткое «Бывай, шлюха, хуи заменяют сижки» и тот с гордо поднятой головой и мерзкой ухмылкой уходит из школьного туалета, оставляя одноклассницу заливаться слезами и шумно всхлипывать. Но эти солёные реки не вызовут у него жалости, ведь шлюхи — это куклы, они не умеют плакать по настоящему; не умеют плакать так, как плачут люди, а ещё не имеют сердца и зарабатывают наличием вагины. Ещё шатен беспардонно выражается матом на уроках, посылает нахуй учителей и тычет всем средний палец, заливисто смеясь. А потом идёт в школьный коридор, подцепляя кого-то из детей, что на два-три года младше, и отнимает у них деньги под смех товарищей, ударяя кулаком в живот и бросая грубое «Мне нужнее, уж извиняй». И в один из таких дней, а именно — двадцать четвертого января, он обводит взглядом мальчика, которого ранее тут не видал, подчёркивая его утонченные, круглые очки с чёрной, тонкой оправой, а ещё пушистые, светлые волосы, непослушно падающие на голубые глаза не мало видными кудряшками. Его такая мелкота бесит. Они смазливые и покорные до беспамятства, улыбнутся лишний раз, мило прикусят нижнюю губу и сделают всё, что ты пожелаешь. Они боятся темноты и увидят в тебе папочку, если ты их защитишь; прижмутся крепко, щекой к груди твоей припадут, а потом влюбятся и будут рыдать в подушку, даже не пытаясь отчаянно склеить осколки разбитого сердца и розовых очков, что точно также упали на пол, разлетаясь в острые куски; а потом они босыми ногами по этим кускам и осколкам пройдутся, когда вырастут, разодрут себе в кровь ступни, но не почувствуют боли, ведь боль была тогда, когда эти две вещи разбились, а сейчас это лишь жалкие осадки. И старший подходит почти вплотную к семикласснику, пока его дружки надменно наблюдают, шепчась о том, какой Ромка еблан, что бросается только на слабых; да, Пятифан только на слабых бросается, потому что они хрупкие, они его не осилят, и на них можно плюнуть беспардонно, а они перетерпят, потому что слабее, чем он. И шатен давно знает, как товарищи любят шептаться за его спиной, но в лицо не скажут, ибо потом их физиономии не поможет ни что, а на кулаках Ромки будут новые ссадины; просто без своих товарищей старший никто, а лучше уж такие друзья, чем одиночество. И надменно прижимая младшего к ледяной стене, парень выпаливает: — Я тебя тут раньше не видел,— скользит взглядом по очертаниям испуганного лица; глаза большие и сами по себе, но расширились сильнее в ошеломлении, а губы пухлые, чуть приоткрытые, и кожа бледная — её пара мешков под глазками украшают, ведь тёмное на фоне светлого выделяется, — Ты, типа, новенький?— по началу ведёт себя более-менее дружелюбно, но потом его кулак ударит по впалому животу. А младшему привычно будет, ведь он не впервой испытает смесь боли в теле, в душе, и новой волны унижения. — Д-да..— совсем тихо, еле слышно; Антон косится едва заметно на такую же ошарашенную Полину, стоящую рядом. Бегает взглядом по лицу напротив, чувствует горячее дыхание на себе, стесняется столкнуться взглядами с серой парой глаз. — И как зовут? — Антон...— сглатывает боязливо; он, кажется, и в этой школе подвергнется издевательствам. — Антон, значит,— усмехается, выпрямляясь; толпам, проходящим мимо, совершенно плевать на то, что происходит в этом углу школы, у них свои дела, — Деньги есть? — Нет,— мотает головой из стороны в сторону, и подметить успевает; парень, стоящий к нему вплотную, ростом выше него намного; у шатена метр и девяносто один сантиметр, уж точно не коротышка, как Петров. — А если честно?— старший снова взглядом обводит личико милое; оно настолько опрятное, что его даже портить жаль, а значит, что будет бить куда-то в тело, отбросив все мысли, что тельце у Тоши тоже девичье, хрупкое и нежное, с красивыми изгибами; отбрасывает эти мысли, ведь это неправильно; даже не потому, что младший парень, а потому, что он мелкий ещё совсем. — У меня честно ничего нет,— дрожащим голосом произносит, едва бросая взгляд в права, а от Полины и след простыл, — Можете проверить. — Ты ко мне на «Вы»?— вскидывает брови, наслаждаясь видом, как Антон растерянно бегает глазами по полу и как его грудь в сбитом дыхании вздымается. — А.. а Вам сколько лет?..— говорит первой, что мозг сгенерировал, и слышит едкий хохот старшеклассника. — Ну шестнадцать, и чё?— и продолжает взглядом сверлить. Блондин сглатывает снова; будто пытаясь удостовериться, незаметно разглядывает физиономию шатена; тот на шестнадцать не выглядит, максимум на лет девятнадцать, или даже двадцать. А пиздежом быть не может, ведь двадцатилетнему парню было бы нечего делать в школе и доёбываться до малолеток. — Чё молчишь?— пихает младшего в плечо, — Хуй проглотил? — И-извините...— не отвыкая от вежливости и продолжая к старшему на «Вы» обращаться, просит прощения. И старшеклассник не выдерживает; сука, даже ударить этого мелкого жаль, ведь он мил до одури; Пятифанов обычно гасит таких, как мышей позорных, а этот, видимо, особенный, потому-что не сопротивляется, не покрывает матом, не веет от него ароматом табака в отличии от Ромки и сверстников, а ещё на «Вы» говорит, и это шатену до безумия нравится. — Ты какая-то тряпка,— снова пихает в плечо; нежнее, чем пол минуты назад, — Твои сверстники пиздюлей отхватывали за наглость, а ты, малой, видимо целый останешься,— и усмехается хищно, пытаясь скрыть то, как хочется ему продолжать любоваться нежными чертами лица напротив, — Короче, давай я твои карманы гляну, а то мало-ли прячешь. — Да, к-конечно..— непоколебимо выворачивает карманы брюк; оттуда ничего, лишь фантик какой-то яблочной конфеты. — Конфетки любишь, да?— смеётся слабо, погладывая на обёртку зелёную. И Антон не отвечает, лишь снимает свой рюкзак, протягивая его Ромке. А тот на физиономии мягкой снова задерживает взгляд, удивляясь покорности этого мальчика и открывая портфель, звеня застёжкой. — Так-так,— тянет озадаченно, копошась в рюкзаке чужом; там он не находит ничего, кроме учебников, тетрадок, ручек, пенала и пары ещё таким яблочных конфет, — М-м,— смотрит на сладости, — Поделишься, малой? — Да, берите,— и тут же получает подзатыльник, ведь Роман через себя переступает, решаясь поднять руку на блондина, — За что?.. — За то, что тряпкой растёшь,— и хохочет слабо, — Тебе сколько лет? — Четырнадцать... — Да ну нахуй,— округляет серые глаза Пятифанов, пережёвывая конфету и снова оглядывая Антона в полный рост, — Я думал, тебе лет так десять,— приуменьшает, конечно; по началу казалось, что мальчику этому лет двенадцать, ведь рост и милое личико требуют нежностей, а рот не кажется грязным, ибо Петров не позволяет себе много материться, — Ну, я так понимаю, денег нет,— задумчиво тянет, вздыхая, — Нищий, что-ли?— и бросает рюкзак младшего на пол; вновь переступает через себя, ударяя кулаком в область печени семиклассника. Тот пополам сгибается, жадно пытаясь сглотнуть хоть частичку воздуха и медленно сползая по стене. — Сам виноват,— усмехается старший, — Я ещё не раз тебя стрессану,— а после отходит к своим дружкам. И ему этот малец кажется до безумия покладистым, что на мгновение способно остановить его и не вдарить в мягкую челюсть напротив. А у Антона мир перед глазами рушится, ведь он отчаянно надеялся, что новая школа хоть как-то изменит его жизнь. *** Катя много раздумывает, сидя за партой; поглядывает на Ромку, вспоминая каждый раз, как тот любит избивать мелкоту; надеется, что эта падаль не тронула её брата, хотя даже не догадывается, что за конфеты жуёт шатен, иногда смеясь в диалоге с товарищами. А ещё она надеется, что все сплетни о ней не дойдут до Петрова, ведь тот будет смотреть на неё совершенно другими глазами, когда узнает, что покрасневшие коленки Кати — это не от падений. *** Блондин домой приходит вместе с сестрой, хлопая дверью и разбуваясь; рассказать о том, что его успели побить, боится, хоть и знает, что Катя поддержит; всё равно боится. — Катюш,— по детски боязливо начинает Антон, — Посмотри, родители спят? — Думаю, что да,— девушка стягивает обувь и проходит вглубь дома; прикладывает ухо к двери родительской спальни, и слышит храп; храп пьяного отца и пьяной матери; она их родителями не зовёт, ведь она им племянница, но всё-же. И она выходит в прихожую, глядя на братца и выпаливая краткое «Спят». — Вот и хорошо,— вздыхает Антон, стягивая с плеч куртку; сегодня он побудет хотя-бы пару часиков в тишине, не слушая пьяный ор и руганья Карины с Борисом.