спасибо, малой.

Антон слышит собственное сердцебиение, и такое ощущение, будто щас этот полный алой кровью орган из груди выпрыгнет. Лучи солнца бьют по глазам, но младшего это не капли не волнует, он лишь смакует привкус зубной пасты во рту, ведь совсем несколько минут назад был в ванной; слышит возню на кухне, и надеется, что в родительскую спальню никто не зайдёт. Открывает кошелёк отца, смотрит в него; там тысяча двести рублей, но младший не радуется, ведь эти деньги будут спущены на водку, дешёвые сигареты и, может быть, булку хлеба, съеденную за пару дней; и съеденную далеко не Антоном, ведь тот любит опускаться на колени перед унитазом и запихивать два пальца в рот, потому что в прошлой школе его прозвали, как «конченный жирдяй». Он давно привык выблёвывать всю еду, что успел съесть, ведь не замечает плоскости своего живота и торчащих рёбер, ведь видит только жир, а лишние пятьдесят грамм ему не нужны. А ещё любит пить ледяную воду и крепкий чай по утрам на голодный желудок, а поэтому в школе мучается с рвотными позывами. Вчерашний удар в живот тоже оставил пару веских осадков, ведь дома, закрываясь в туалете и становясь на колени, блондин, приложив ладонь к животу, дабы усилить весомость процесса, почувствовал слабую боль, но всё равно запихнул пальцы почти по самую глотку. Он не видит в этом ничего странного, ведь до сих пор во снах слышит, как бывшие одноклассники смеются над ним в раздевалке, прилюдно обзывая «конченным жирдяем». Но сейчас в голове лишь слова Романа — «Я тебя ещё не раз стрессану». Значит, что сегодня история повторится, и, возможно, младший снова получит с кулака за то, что без денег пришёл. И наплевав на всё, Антон достаёт четыреста рублей из кошелька родителей, ведь ему кажется, что те, благодаря бутылке спиртного, даже и не вспомнят, какая сумма тут была ранее. — Антон,— звучит голос Екатерины из прихожей, и Петров вздрагивает, — Ты собираешься? — Да, Кать,— стараясь не спалиться, быстро кладёт две купюры в карман, выходя из спальни, — Уже иду! Мальчик неспеша надевает куртку, обувается, и вместе с сестрой любимой выходит из квартиры, пока подъезд холодом окутывает. И Антон сам не свой, ведь снова рвотные позывы мучают его, правда привык он; но голова тяжелеет, как и веки, что наровят закрыть глаза и умоляют провалиться в сон прям тут и сейчас. Но блондин терпит, следуя по лестнице и чуть пошатываясь, ведь ноги ватные и с каждым шагом тают, будто сахар в кипятке. *** — Ну, беги,— на выдохе говорит Смирнова, стоя возле входа в школу. — А ты чего не идёшь?— сверля большими глазами снизу вверх, надувает губы Антон. — Я подругу тут ждать буду,— приподнимает уголки губ, что, как обычно, выделены тёмно-красным блеском, — А ты иди на уроки. — Хорошо,— кивает, а из под воротника его куртки можно заметить, как уста его в улыбке растягиваются, — До встречи, Катюш,— и, шмыгая носом, чуть выпрямляется. Блондинка подставляет щёку, пока младший братик кратко чмокает её и заходит в здание. Он идёт неспеша по коридору, слушая общий шум от толп, проходящих мимо, и следуя точно к своему классу, иногда кривясь, ведь когда старшеклассницы проходят мимо, то от них несёт приторно-сладкими духами, продающимися явно не под крупными ценами. Первым уроком у него должна быть литература, а значит, что надо идти именно в этот кабинет, но память подводит. Он с Морозовой уже к этому кабинету ходил, да вот не помнит, где он. — Привет,— голос знакомый его из мыслей выводит, а оборачиваясь, он видит Полину, — Ты чего тут стоишь? — Не помню, где кабинет литературы,— слабо хихикает мальчик, отводя взгляд. — Антон, ну миллионы раз говорили,— начинает Морозова, вскидывая ладонями, — На втором этаже, а на двери подписано, какой урок и у каких классов проводится. Петров сглатывает, облизывая губы и вспоминая вчерашний день; его память подводила не раз, и он, если честно, в себе хороших качеств не видит, ведь смотря в зеркало видит, что он урод, смотря на тело, видит, что слабак и жирдяй, а смотря на свою психику — не видит нихуя. И звонок ударяет по барабанным перепонкам, а Антон и Полина быстро плетутся в кабинет литературы, пока блондину становится всё хуже и хуже с каждым очередным шагом, ведь уснул в три ночи, встал в пять утра, а в шесть тринадцать выблевал остатки пищи. И, заходя в кабинет, встречается взглядом с учительницей литературы — Валерией Андреевной, но та не говорит ему ни слова, как и полагалось. — На заднюю парту пойдём?— не шумно спрашивает девочка, пока её голос с голосами других одноклассников сливается. И младший лишь кивает, на подкашивающихся ногах шагая к задним партам. И когда урок начинается, то Полина снова заводит незамысловатый диалог с новым другом. — А ты, Антон, почему вообще сюда решил перевестись?— шёпотом спрашивает, не вслушиваясь в монотонную речь преподавателя. И блондин сглатывает, ведь правду говорить не хочет; боится осуждения, ведь ни от кого, кроме сестры, поддержки он не получал. — В прошлой школе была программа бредовая,— пожимает плечами, вглядываясь в потолок, — И мама решила меня перевести сюда, типа тут попроще будет,— нагло лжёт; ему бы хотелось верить, что это и вправду так, но он ещё не до конца поехавший, чтобы убеждать себя в обратном, и думать, что каждый день его будят ласковым голосом, а не разбитой посудой, пьяными родителями и сестрой, нервно защищающей братца от опекунов. Да и розовые очки он носить не желает, ведь знает, что когда-нибудь они вновь разобьются, ведь их осколки валяются где-то в его детском взгляде. — Ясно,— вздыхает Морозова, подбородком о кулак опираясь, — И да,— будто что-то вспоминая, вновь начинает брюнетка, — Ты с Ромкой лучше будь мягким. — Почему?— сводит брови к переносице; он особо этим вопросом не задаётся, ведь мягок со всеми, а тем более с теми, кто способен его ударить; поэтому полгода назад откачивал пьяную мать, когда та напилась до бессознательного состояния. — К тем, кто с ним вежлив, он не так предвзят,— озадаченно опускает взгляд в тетрадь, — Может даже поблажки делать. — Какие, например? — Например,— снова вздыхает Полина, — Требовать меньше денег, чем надо. И блондин задумывается, не отвечая ничего; а сколько он, в общем-то, берёт, раз способен требовать меньше? — Полин,— к ребятам поворачивается один из одноклассников — Саша Бабурин, так его, вроде, зовут, — Чё писать надо? — А я откуда знаю?— шёпотом возмущается семиклассница, — Вроде ничего. — Бля-ядь,— тянет Александр, откидываясь на спинку стула, — А вы о чём говорите вообще? — А тебе какое дело? — Мне скучно,— складывает брови домиком зеленоглазый, — И вообще, с хуя ли вы на уроке базарите?— и смотрит то на Антона, то на Полину, но взгляд заостряет на блондина, — Тебя как зовут ваще? — Антон,— растерянно, также шёпотом отвечает младший. — Саня,— протягивает руку в знак знакомства; ну да, самое время сделать это на уроке, — Бабурин, если что. — Знаю,— кивает, пожимая ладонь протянутую. Остальное время проходит в диалогах уже между тремя людьми, а рыжеволосого несколько раз отзывает учительница, ибо тот на уроке общается с Морозовой и Петровым, обсуждая всё вокруг и тихо хихикая. И в какой-то момент Антон зависает в мыслях; он чувствует, как к горлу мечется явная тошнота, а в животе тянуть начинает, и голова кружится; чёрт, только не здесь, только не сейчас; он ведь уже выблевал остатки еды, что этому желудку ещё, блядь, нужно? — Валерия Андреевна,— поднимая руку, отзывается мальчик, — Можно выйти? И учительница вздыхает, закатывая глаза. — Иди. Антон встаёт, пока ноги подкашиваются до сих пор; он на них к школьному туалету идёт, надеясь, что там никого не окажется. Холодные стены и мрак в коридорах — это ему квартиру, в которой он живёт, напоминает, а оттого тяжелее становится. И еле как открывая дверь в туалет, он заходит, но в нос ударяет запах табака и дыма, осадивший желание блевануть, ведь он столь едок, что аж глаза режет собою. — О, малой,— Ромка усмехается, выдыхая дым, — А ты чё тут делаешь? — Я...— дрожащим голосом, — Я в туалет просто. — Ясно,— в окно смотрит, но тут же взгляд на семиклассника кидает, — Сюда подойди. И блондин безоговорочно подходит, почти вплотную; чувствует, как на него сверлит пара болотно-серых глаз сверху, и он в который раз удивляется такой разнице в росте. — На меня смотри,— старший подцепляет рукой подбородок Петрова, заставляя его столкнуться взглядами, — Деньги есть? Антон сглатывает ком, а тошноту, кажется, как рукой сняло. — Да,— кивает, — Но с собой нет,— чувствует ледяные пальцы у себя на подбородке; они именно ледяные, словно снег в зимнюю пору, — Можно я Вам на перемене отдам? — Ты всё ещё ко мне на «Вы»? — А ч-что не т..?— и получает слабый подзатыльник, заставляющий на секунду глаза закрыть. — На «ты» давай,— подносит фильтр сигареты к губам, — Чё как не родной? И Антон мнётся; родной? Это сейчас к чему было? У него есть единственный родной человек — это его сестра. А Ромка тут причём? — Родной? — Это я так, к слову,— выбрасывает окурок в окно, — Так, чё ты там говорил? На перемене отдашь? — Да, на перемене,— кивает активно, подтверждая. — Хорошо,— шмыгает носом, мелькая взглядом по обшарпанным стенам, — Тогда возле спортзала после этого урока. — Да, как скажешь,— повинуется, как только может; надеется, что сегодня останется помилованным, и у него не появится лишнего синяка на животе. — Всё, шуруй,— совершенно забывая, что семиклассник, как бы, в туалет пришел, отчеканивает строго, отворачиваясь к окну. И мальчик уходит со вздохом, сдерживая тошноту, что снова застряла в горле. *** Роман закатывает глаза, иногда цокая языком; не слушает речи директора об отчислении за постоянные прогулы и хулиганство, а лишь глядит в потолок, надеясь, что вскоре его отпустят, ведь он умеет делать вид, что исправится и возьмётся за учёбу, ум, хотя этого не произойдёт никогда. — Почему уборщицы жалуются за запах дыма в туалете?— повышает голос директриса, обращая внимание парня на себя. — А я чё, знаю?— вяло тянет шатен, выдыхая устало, — Я там не курил. — А кто ещё мог там курить?— у Василисы Константиновной глаза горят яростью, ведь нервы сдают после выходок Пятифана. — Не знаю,— пожимает плечами, даже взгляду ледяного не бросая, — Есть свидетель. Подтвердит, что не курил я. — И кто же этот свидетель? — Антон из седьмого «В»,— выпрямляется на стуле, — Спросите у него. — А я спрошу,— и поворачивается к классной руководительнице десятиклассника, — Татьяна Александровна, будьте добры, позовите его. Женщина кивает, уходя, а Ромка за дверь выходит, опираясь спиной о стену и вздыхая. А через несколько минут у директора в кабинете сидит уже Петров, сглатывая и снова мучаясь от ощущений в области пищевода. — Скажи, Антон,— мягко произносит Василиса Константиновна, — Ты видел Рому Пятифанова в туалете? — Нет,— мотает головой в отрицании; нагло лжёт, даже не краснея, — Я его не видел. — То есть, ты хочешь сказать, что он не курил? — Получается так,— кивает, — Я, честно, не видел его. — Хорошо,— со вздохом хмурится женщина, — Ты свободен, можешь идти. И младший выходит из кабинета, а директриса Роману говорит, что на этот раз верит, даже не подозревая, что старшеклассник просто запугал блондина, и даже не замечая, как Антон трясся во время разговора. А Петров лишь стоит в коридоре, ёрзая, продолжая страдать от желания выблевать все органы и чувствуя, как правый карман брюк забит двумя купюрами и парой яблочных конфет. И бросая взор куда то в сторону, Антон замечает на себе тот ледяной взгляд, невольно вздрагивает, наблюдая за приближающейся к себе крупной фигурой. Рома подходит близко, да останавливается, кусая губы. — Спасибо, малой,— будто решаясь, произносит. — За что?..— голос дрожит, как и коленки. — За то, что перед диреком прикрыл,— усмехается презрительно, — Но учти: раз я говорю тебе спасибо, то это не значит, что я не буду тебя больше пиздить. Антон сглатывает боязливо; слабак. Точно слабак, ведь не может даже рассказать кому-то о своих проблемах. — Ах, да,— шатен чешет затылок, опираясь боком о стену, — Ты деньги отдавать собираешься? — Да,— голос младшего дрожит на пару с руками, — Вот,— и суёт ладонь в правый карман, нащупывает пальцами деньги, и, вытаскивая, протягивает их старшему. — Опа-а-а,— улыбка медленно расползается по лицу Ромы, и он берёт заветные четыреста рублей, — Это где ты столько взял, а, малой? — У родителей пришлось взять. — Ты спиздил у них бабки?— вскидывая брови, исподлобья смотрит на Антона. А Петров мнётся, ёрзая на месте и каждый рак сглатывая то-ли от попыток сдержать рвоту, то-ли от страха, сопровождающегося судорожным сердцебиением. — Ну да..— и стыдливо опускает глаза в пол; он ранее никогда и ни за что не воровал, ведь это, так-то, неправильно, да и не хочет он зеком вырасти; но в этой ситуации на кону стояло его итак еле подвижное тело, и если-бы не деньги, то на коже было-бы много ссадин. — Ну красава, чё сказать,— слабо смеётся шатен, купюры в карман олимпийки пряча, — А конфеты эти зелёные у тебя есть? — А тебе зачем?— сам того не замечая, переходит на «ты»; переходит на «ты», потому что Пятифанов так сказал. — Вкусные пиздец,— шмыгает носом, — Так есть с собой, нет? — Да, есть,— достаёт две последнии сладости из того же кармана, и снова тянет руку к старшему, отдавая то, что тот попросил. — Ахуенно,— улыбается, взяв конфеты; одну суёт в левый карман спортивных штанов, а вторую тут же раскрывает, пережёвывая; привкус этой сладости на языке остаётся почти на весь день, он старшему об Антоне напоминает, — Всё, давай, вали, мне от тебя больше ничего не надо,— руки прячет в карманы штанов, искоса наблюдая за тем, как младший кивает, уходя в кабинет английского языка. *** Набрасывая рюкзак на плечи, Антон вздыхает; куртка слегка давит, как и лямки портфеля, но ему всё равно; сейчас лишь-бы домой дойти без происшествий. Петров медленным шагом, на подкашивающихся ногах идёт к выходу; за пластиковым стеклом двери видит улицу, и на душе легче становится, потому что глоток свежего воздуха должен осадить рвоту и желания запихнуть два пальца в рот. А потому ускоряет шаг, и наконец-то оказывается на улице. Воздух обвивает собою тело, проникает в рот и проскальзывает по лёгким, оставляя ледяной осадок. Младший вспоминает, что сегодня у Катеньки на три урока больше, чем у него, а значит, что идти домой он будет в тишине и скуке, без попыток не смеяться слишком громко, когда уста Смирновой рассказывают ещё одну упоротую ситуацию из жизни. Блондин утопает в мыслях, утопает в тоске, утопает в желании захлебнуться в собственной блевотине и не проснуться никогда; просто остаться в холодной, пустой квартире с открытыми окнами, и глядеть неподвижными зрачками в потолок, проваливаясь в самый долгий и самый вечный сон, из которого выйти уже будет невозможно. Он, кстати, окна и вправду в комнате никогда не закрывает, ведь когда тепло, то в ощущения входит лишь тошнота, а когда капля свежего воздуха стекает по лёгким, то и проще на душе становится, и спать крепче можно; но, конечно, с такими родителями крепко спать не всегда получается, но что уж поделать? И пересекая очередную тропинку, Петрова заставляет остановиться возглас откуда-то сзади. — Эу,— звучит эхом по пустой улице, — Стоять, боятся, ебать!— Антон этот голос из тысячи других узнает. Семиклассник оборачивается и первое, что бросается в глаза, это хищные взгляды, будто стая волков сейчас на него идёт. Среди четверых парней он узнает Ромку, что скалится в улыбке, оголяя ровные, острые и белоснежные зубы. — Ну здорова, Антошка,— мерзко хихикает один из хулиганов; у него волосы сальные, с жирным блеском, лицо прыщами покрыто, зубы кривые и жёлтые, не такие, как у Ромки, а ещё из под куртки можно увидеть его полноту. — З-здравствуйте...— чувствует, как сердце начинает биться в бешеной скорости, как пульс зашкаливает, а ещё как руки снова начинают дрожать. — А ты вежливый, на,— вдруг заливается гортанным хохотом бурят с чёрными волосами; растягивает губы в улыбке, открывая рот в порыве смеха, и тем самым даёт разглядеть отсутствие двух передних зубов. — Короче,— подаёт голос Ромка, от чего все резко затихают; судя по всему, он главный в этой шайке диких гиен; ну, конечно, он ведь единственный, для кого девки на колени опускаются, стонут и ноги раздвигают; а ещё единственный, кто беспощадно может забить до смерти, ведь иногда не может остановиться, — Ты, малой, мне четыреста отдал, да? И Антон кивает, снова сглатывая ком, упорно вставший в области гортани. — Так вот, не найдётся у тебя сотки, м?— надменно лыбится Пятифанов; кулак не поднимается на этого смазливого и податливого мальчишку, но нужно соответствовать образу; по крайне мере, старший не верит, что это лишь образ, а не он сам — ему проще думать, что он ужасен. — У меня больше ничего нет,— руки трясутся, земля почти из под ног уходит, а голос содрогается то-ли от мороза, то-ли от страха. — Ну, хана тебе тогда, нищий,— подавая свой голос, разминает кулаки ещё один парень; у него кудри золотистые из под шапки-бини торчат, а куртка темно синяя совершено с оттенком локонов не сочетается. — Стопэ, Илюх,— оседает его говор Пятифана, — Когда я команду дам — будете ебашить, поняли? И хулиганы кивнули, устало глядя по сторонам; они за спинами главаря шушукаются, что он такой-сякой, а на деле, как псы, безоговорочно слушаются. — Вот и хорошо,— кивает, отводя взгляд и доставая сигарету, — Погнали, пацаны. И по одному лишь приказу старшего, Антона валят на землю. Илья попадает ногой по рёбрам, выпирающим из под кожи; те слегка хрустнули, но не сломались, и на том спасибо. Тот рыжий мерзавец безжалостно запинывает туда, куда только можно; то по печени пару лишних раз попадёт, то по бедру носком кроссовка попадёт, но когда невпопад ударил по лицу, а из носа мальчика кровь хлынула, то шатен резко поднял гон. — Стоять, блядь!— и подходит быстро к рыжеволосому, по пути выбрасывая толком не выкуренную сигарету, — Ты чё, охуел?!— его кулак резко и чётко впечатывается прямо в прыщавую физиономию. Жирдяй еле удерживается на ногах, хватаясь за место удара. — Ты чё, Ром,— скулит парень, — Чё я не так сделал? — Команды «по лицу» не было, толстый,— и подходит вплотную к нему, пока остальные ребята смотрят с интересом, а блондин лишь поправляет очки, вытирая кровь и также внимательно наблюдая, — Ты где-то её услышал, или чё, я понять не могу. — Нет, не слышал,— и болезненно шикает, ведь рука Романа теперь заехала ему в плечо. — Вот именно, нахуй!— грозным рыком ударяет по барабанным перепонкам Семёна, — А раз не было — значит нельзя, блядь!— и толкает парня, а сам отходит в сторону, поворачиваясь к остальным ребятам, — Пацаны, помогите ему встать,— кивает на Антона, почти лежащего на земле. Подростки грубо поднимает младшего с земли, а тот еле как отряхивается, чуть откашливаясь; снова сдерживает рвоту, ведь удары отзываются не только болью в теле, но ещё и тошнотворными позывами желудка и давлением кома на область пищевода. Роман делает несколько медленных шагов, подходя к семикласснику. Тот глазками своими хлопает, смотря снизу вверх. Пятифанов кажется до безумия высоким и взрослым, учитывая и ледяной взгляд. — Ну, малой,— задумчиво произносит Ромка, утирая собственной рукой кровь с носа мальчика, тем самым заставляя Антона вздрогнуть, — Свободен,— отчеканивает строго, и поворачивается к Семёну, — А со свиньёй я сам разберусь,— шипит сквозь зубы, заставляя рыжего дрожать и от страха слушать биение сердца; его Роман не раз пиздил, но уйти из этой шайки будет ему ценою в жизнь — он слишком крут для того, чтобы ходить среди обычных смертных. А Антон кивает, разворачиваясь и шагая медленно, тихо всхлипывая, пока слёзы катятся по щекам, перемешиваясь с кровью. Позади слышит болезненные стоны и вой Семёна, но ему даже не страшно; он слышал и видел многое, а в этом случае даже рад в какой-то мере. *** — Пришёл, мразота,— слышится рык отца сразу же, как только Антон переступает порог квартиры. — Что?— под нос, шёпотом проговаривает; неужели, спалили? Крупная фигура совсем не трезвого Бориса режет собою глаза, а в руках Петрова-старшего можно заметить ремень. Но Антон знает, что если отец бьёт, то будет избивать до посинения; сначала отлупить ремнём по спине, а потом и кулаком в челюсть, и ногами по животу. — Пап, что случил...— не успевает договорить, как его швыряют в коридор; а он успел лишь стянуть обувь и почти снять куртку, что уже валяется где-то на полу. А Карина курит сигареты на кухне, пьяным тоном иногда выкрикивая, чтобы Борис бил сына сильнее. Антон кричит, пока ему ударяют ремнём по спине несколько раз; там снова полосы бордовые от кожаного изделия останутся. — Тебе, сука, денег мало?!— неразборчиво рычит отец, ремнём выбивая из мальчика ещё один болезненный полу-стон полу-вскрик. — Папа!— пока пелена слёз замыливает видимость, кричит блондин, — Стой! Остановись!— умоляющим тоном, пытаясь вытереть слёзы, но боль в спине сопровождает всё больше вскриков, — Я ничего не брал! — Да-да, конечно!— и ударяет сильнее вдвое, — А почему у меня четыреста рублей в кошельке не хватает, сучий ты потрах?!— и отбрасывает ремень в сторону, поднимая младшего с кровати и поворачивая лицом к себе; кулак заезжает точно в челюсть, и Антон чувствует металлический привкус крови на языке; от этого тошнит ещё сильнее. Чёрт, так хочется выблевать собственные органы и помыться под ледяной струйкой воды, ведь органы — это лишь остатки его души, а ледяная вода — это то, что способно смыть с него раны, ссадины, грязь и кровь. А когда Борис идёт дальше бухать с Кариной, то блондин лежит в изнеможении; нос снова истекает кровью, губа в нескольких местах кровоточит, спина горит от ударов и слёзы не дают развидеть ничего. Но еле как приходя в себя, он поднимается с пола; идёт в туалет, закрывает двери и, снова наплевав на всё, засовывает два пальца в рот.