спасибо, малой.

Февраль уже кончается. На подходе март — родная и тёплая весна. Антон слушает небольшой шум ветра вокруг себя. Улицы по прежнему пусты, их можно назвать самым настоящим кладбищем. И Антон вписывается в это кладбище, потому что он — труп, хоть и живой. — А чего Катя не с нами?— Рома не горит желанием обратно в школу идти, но, всё-же, придётся. — Вчера ночью температура поднялась,— вздыхает Петров, словно нехотя отвечая на поставленный вопрос, — А что? — Да нет, ничего. Просто ты с ней постоянно ходишь, а тут её нет. — Я не всегда с ней хожу. — Я знаю,— и диалог, кажется, на этих словах заканчивается, словно после реплики «я знаю» ставится жирная точка. Остаётся лишь ощущать с каждым разом всё больше опасности рядом, ведь к школе подходишь всё ближе, ну и слушать тишину, которую едва глушит колыхание веток на деревьях от ветерка. *** Антону уже привычно мучаться от желания пойти домой, когда сидит на уроках. И сегодняшний день ни капельки не исключение. И ещё хорошо, что географии сегодня нет, ибо мало-ли. И смотря на время, — десять ноль пять, — Антон тянет руку, чтобы в очередной раз отпроситься в коридор и пойти в туалет. Не для того, чтобы сделать там то, что нужно делать. Не для того, чтобы выблевать еду, которую ел с утра. Ему лишь в глаза серые надо взглянуть. Больше ничего. *** Перемена перед последним уроком ощущается до боли легко. И снова посиделка, снова окно со сквозняком небольшим. И снова разговоры, а ещё до дрожи непривычная лёгкость, словно сткан прохладной воды в жару и жажду. Антон на ступеньку садится, опуская голову и обнимая колени руками. Уставший, желающий спать. И он обводит Рому взглядом, как и сигарету в его руках, как и пыльные кроссовки старшеклассника. — Ты уже на «Филипп Моррис» перешёл?— устало протянув слова и медленно моргнув, спрашивает Петров. — В магазине винстона не было,— Рома плечами пожимает, — Пришлось эти брать. — Тебе не кажется, что курить на лестничной клетке в школе — не самая хорошая идея? — Я выбрал тот этаж, по которому никто не ходит,— вздыхая, — По наслышке тех, кто тут учился, третий этаж был, но потом случилась какая-то хуйня и этого этажа теперь нет. — Почему его не снесли? — Да хуй его знает. Но ученикам сюда вход запрещен. — А ты, видимо, правила нарушать уж очень сильно любишь?— Антон видит добрую улыбку на лице Ромы, да улыбается в ответ. — Обожаю, малой. Рома и вправду обожает. Обожает настолько, что нарушил даже своё жизненное правило — не влюбляться. Хотя, если говорить честно, то тут хуй поймёшь, кто точно это правило нарушил — сердце Ромы, или же сам Рома. *** — Бяша, блядь, ну одолжи, а? Чё ты такой жлобяра? Рома зол, хоть и на коленях умолять готов об этих деньгах. Фиалки, нынче, не дешёвые. — Рома, у меня последние остались, на. — И на что ты их тратить собираешься?— Пятифан особо не вдумывается в то, что говорит, а лишь на друга смотрит с особой агрессией. Но Игорь отвечает честно, сохраняя спокойствие, которое он может сохранять, в отличии от товарища: — На Илью. Ещё вопросы есть? Рома отводит взгляд, цокая языком. Он, как никто другой, может понять. — Больше нет. — Вот и хорошо. *** Рома не знает, какие конфеты любит Антон, но берёт те, которые ему по карману. И на Антошу ему тратиться уж точно не жаль. А потому, держа небольшой пакет мармеладных конфеток в руках и букетик недорогих гипсофилов, старшеклассник стучится в давно знакомую дверь. Ничего больше ему так не хотелось, как в очередной раз подарить любовь этому прекрасному мальчику. Всю любовь, которую он в силах дарить. Хоть Антон этой любви и не ценит, хоть и надо ценить то, что дано даром, Роме плевать, если честно. Плевать также и на то, что взаимности он не получает. А может, плевать на себя? Скорее на свою гордость, которая в какой-то момент испарилась, словно дым сигареты в воздухе. — Иду!— приглушённо слышится залюбленный голос по ту сторону двери, — Рома, опять ты? — Да, я,— улыбается, понимая, что Антон про него не забывает. Дверь, как обычно, открывается. Голубые глаза, как обычно, наполнены безразличием, но, на самом деле, Антона лишь одна улыбка Ромы согревает. Просто показывать это, ещё пока, рано. — Спасибо,— бормочет, сдерживая желание улыбнуться, — О, в этот раз конфеты? — Ага. Шоколадка — это уже неактуально. Петров хихикает, незаметно облизнувшись. Сейчас, наверное, время переступить через себя? Впрочем, неважно, правильное ли это решение, но конкретно сейчас Антон считает это верным. И мальчик поддаётся вперёд, обнимая двумя руками и прижимаясь щекой к чужой груди. Рома в ступоре, потому что не ожидал. Потому что слишком тепло внезапно стало, потому что приятно до боли. Но Антону нравится это чувство — нарушение психологических границ. И, нарушая это, ему становится легче. И он решает нарушить ещё раз, пробормотав искреннее и, наконец-то, честное: — Я тебя люблю. Рома слышит это хорошо, но ушам с трудом верит. Обнимает в ответ, зарываясь носом в мягкие волосы мальчика. — Пойдём гулять?— не придумав ничего лучше, тихонько спрашивает Пятифан. — На ту же речку? — Если хочешь, можем на заброшку. — Не против,— Антон поднимает глаза, и Рома впервые видит в них что-то настоящее, а точнее — ласку и любовь, — Но для начала,— Антон хочет нарушить ещё одну границу, — Я хочу тебя поцеловать. И Пятифанов без лишних раздумий поддаётся вперёд, сомкая их губы, потому что Антон сказал, что хочет, и Рома готов удовлетворить его хотелки. Хотя, Рома и сам хочет. Он бы собственной душой поклялся, что хочет целовать Антона вечность и без остановки.