Виски со льдом

      — Бекки, Чарли, сгоняйте-ка к тете Амелии, надо кое-что отдать ей и узнать, что там с Бобстером Младшим! — слышится с первого этажа громогласный голос матери. И тон такой серьезный, как бы говорит: только попробуй возразить. Но Чарли не был бы Чарли.              — А позвонить че, не судьба?! Че мы зря кататься будем, если Бобстера еще рано?! — он орет на весь дом из своей комнаты, соседней с моей, а я снова удивляюсь, зачем нам вообще в доме стены.              Закрываю скетчбук и убираю под подушку, сажусь на постели. Меня упрашивать съездить к тете Амелии не надо.              — А я твоего мнения не спрашивала! Говорю езжай, значит, езжай!              — Ну мам! Пусть Бекки одна, у нее даже права есть! И вообще, Амелия нам не тетка!              — Считаю до десяти!              Прикрываю глаза и улыбаюсь. Вот уж точно, Амелия нам не тетя — и это просто прекрасно. Инцест, конечно, дело семейное, особенно на юге, но неловко все равно было бы. У нас в семье даже к геям так себе относятся.              Поднимаюсь, беру любимую лоскутную сумку, сшитую полдюжины лет назад под чутким руководством бабушки за кружечкой бренди и семейными историями, и иду к выходу. Только в дверях оборачиваюсь на кровать, закусываю губу и возвращаюсь за скетчбуком. Поедет со мной.              В нем вся моя жизнь и все мысли. Так получилось, что последние пару лет тема рисунков одна: любовь между девушками. Или просто девушки. А точнее — одна определенная женщина. Когда-то я рисовала природу, животных, но теперь все пропитано запахом пионов, привкусом клубничного ликера и Амелией. Хитрым блеском ее серых, как свежий, только раскатанный бетон, глаз, легким ветром в ее густых темных волосах. А еще веснушками почти по всему лицу. На лбу, висках, носу, щечках. Щечках. Каждый раз, как вижу ее, только и хочу касаться этих рыжих пятнышек, целовать их и смотреть, как Амелия морщится от смущения.              Я всегда рада съездить к маминой подруге. Чарли ее не любит, и, будь я потупее, тоже ее не любила бы, но матери все равно. Она дает задание, а мы выполняем, если все еще хотим жить на ее ранчо.              — Ну что, готова? — Чарли ловит меня в коридоре, вооруженный своей фирменной ухмылкой задумавшего что-то провернуть пацана.              На нем, как обычно, кожаная косуха без нашивок, серая футболка без принта и широкие спущенные на задницу джинсы. Чарли носит кеды и мнит себя кем-то важным из байкерского клуба, в который его пока не приняли. А еще с самого детства сидит за рулем, ведь отцу всегда было весело смотреть на то, как малолетние детишки управляются с огромными пикапами.              — Конечно. А ты? Пушку прихватил?              — Пошла ты. — Дружески пихает меня в плечо и уходит вперед.              Чарли почти слетает с лестницы, перепрыгивая через ступени, а я шагаю по каждой. Мне некуда торопиться, хотя и не терпится встретиться с Амелией. Но, как говорила бабушка Роза: «Спешка леди не к лицу. А еще ты глупо выглядишь». И хоть бабушка Роза была чокнутой сварливой дурой, помешанной на манерах, ее слова все равно въелись в подкорку. Ведь, в сущности, уверенные девушки и правда не носятся сломя голову. Они знают, где и как нужно появиться, чтобы быть эффектной. А именно так я и хочу выглядеть в глазах уверенной в себе, всегда спокойной и рассудительной Амелии.              Спускаюсь и выхожу на кухню. Чарли молча, шокированно наблюдает за тем, как мама вытаскивает из духовки огромный закрытый пирог с золотистой корочкой и стойким запахом курочки и грибов и грузит его в сумку-холодильник.              — Молчи, засранец. Отвезете ей пирог и заберете собаку. Если уже можно, — мама тыкает Чарли пальцем в грудь и строго смотрит прямо в глаза.              Он шумно выдыхает, но молча берет сумку. Мама подмигивает мне, и я, хихикая, разворачиваюсь к выходу.              Кожи касается жаркое тепло послеобеденного солнца, стоит только ступить за порог. В волосы закрадывается легкий ветерок, и я не сдерживаюсь, потягиваюсь, подставляя всю себя этому поцелую природы. Короткая вязаная майка задирается до самой груди, соски моментально твердеют, но под толстыми нитями этого не будет заметно. А жаль.              — Бекки, черт, да сколько можно, — бурчит Чарли, едва не врезаясь в меня, и идет к машине — старенькому отцовскому «Форду», пережившему четыре семейные поездки в Аризону с моими несносными братьями и прицепом с двумя лошадьми, и одну покатушку до самой Аляски, когда Чарли, закончив школу, внезапно отправился на поиски себя, которого никогда не терял.              Чарли, что называется, живет опасно. Всегда торопится и стремится влезть во всевозможные авантюры. Всегда его можно найти там, где тусуются местные стремные байкеры, пьют ли они пиво и громят собственный бар или устраивают разборки с другими клубами. Он не может понять каково это — наслаждаться моментом тишины, плыть по течению и быть умиротворенным. Но и надо мной не смеется. Ведь я — его маленькая Бекки, которую он когда-то поклялся защищать «от любых опасностей и парней». Глупенький. Мне всегда нравились девушки, но зато он обеспечивает хоть какое-то прикрытие.              Свежепокрашенный красный «Форд» сверкает хромированными деталями на солнце. Не скажешь, что ему уже двадцать лет. Отец и Чарли слишком любят свою технику, и ни один механизм на ферме не стоит в ржавчине. Скорее Чарли со своими байкерами тусоваться перестанет, чем допустит хоть одно рыжее пятно, он даже как-то забытую под дождем коробку гвоздей всю вычищал. Может, кузов и хреново покрашен, видно неровности покрытия и разные оттенки, но все довольны: Чарли красил сам. Похоже, папа решил отдать старушку ему.              Чарли садится за руль, а я — рядом. Хочется, как в детстве, забраться с ногами на кресло, но я уже не та маленькая девочка, которая могла пролезть в любую щель. Теперь придется сильно постараться, чтобы ни обо что не стукнуться, если все-таки решусь. Но приличия во мне с тех пор тоже поприбавилось. Теперь я высовываю ноги в окно.              — Ладно, хоть Бобстера заберем. Хотя бы с этого раза до него допрет, что к лошадям не надо лезть, а? — Чарли никогда не нравилась располагающая к раздумьям тишина.              — Да должен, не настолько же он тупой. Правда, его уже третий раз лошадь кусает, а если еще вспомнить, что его папаша охотно в колодец сигал… Не, сомневаюсь. У него хреновая наследственность. — Как обычно поддерживаю.              — Точно. Тупорылая псина.              — Но ты все равно его любишь.              — Еще бы!              Я смеюсь, Чарли улыбается. Искренне, широко, как в детстве. Как, наверное, не улыбается с друзьями, ведь с ними нужно быть суровым и безумным, а не сентиментальным пареньком, которому поднимают настроение комиксы про наших псов Бобстеров. Старшего и младшего, неказистых помесей бигля с чупакаброй, которых было жалко не забрать у соседей, а потом с их же новой псиной не размножить. Я видела, у Чарли в комнате висит на зеркале рисунок, где Старший Бобстер «передает» обязанности заботиться о нашей семье Младшему.              Дорога, конечно, не асфальтовая, но довольно ровная, так что вытаскиваю скетчбук. Чарли редко спрашивает, что рисую, зная, что иногда я слишком сильно нервничаю из-за того, как убого выглядят незаконченные работы, и просто ждет, когда сама покажу. Но увы, обнаженную Амелию в кресле, с раздвинутыми ногами, властным взглядом и нахальной ухмылкой я не покажу никому. По крайней мере, не в этой жизни.              Вот только долго рисовать не удается. Хоть у меня все еще скетч, а тряска мешает. Может, только в этот раз, а может, Чарли с отцом намудрили с амортизацией. Или чем? Не важно. Но зато Чарли, увидев, что я убираю скетчбук, снова оживляется.              — Может, ну ее нахер, эту Амелию? Погнали покатаемся. Я такое место офигенное нашел, такой карьер крутой, там и вода внизу, река в смысле, лететь футов тридцать, не меньше! Возьмем пивка и под костер разожрем пирог, а? — говорит заговорщицки и смотрит на меня так хитро, что я готова согласиться.              — Ты представляешь, что с нами мать сделает, если пирог не отдадим? — Голос разума побеждает в неравном бою с противоречащими друг другу желаниями.              — Да ладно, хер с ней. Скажем, что Амелия опять со своей травкой возится, а мы — дети приличные, нам такого э-э не надо, нельзя смотреть даже. Так что мы смылись на речку.              — И ты думаешь, она в это поверит?              Мы заливисто смеемся. Мама не поверит. Не поверит Чарли, которого уже не раз ловили на травке, не поверит мне, помогавшей тете Амелии с посадкой в какой-то из прошлых «сезонов». Хотя вряд ли станет долго злиться, ведь это так, мелочи, глупости. Ведь мы просто хорошо проведем время. Провели бы, если бы я не хотела так сильно увидеть Амелию, которая в сорок два со своими морщинками в уголках глаз, грубыми руками и прокуренным голосом выглядит горячее любой супермодели.              Чарли не настаивает. Травит байки, и от некоторых у меня брови пытаются дотянуться до линии волос. Но с другой стороны, хоть я и не могу проникнуться идеей четырех парней, бьющих друг друга шокером, могу их хотя бы понять. Им интересно, как он работает, и кто из них более стойкий к электричеству. Да и со стороны выглядело это наверняка забавно, так что смеюсь вместе с ним.              Я не понимаю своего брата, а он — меня, но смеемся мы об одном. Мне нравится наблюдать за ним, когда он рассказывает свои глупые истории. Когда бросает руль и поднимает футболку, чтобы показать, какой синяк у него остался на боку. Нравится, как злорадствует, вспоминая, что самый крутой из их банды выдержал на три удара меньше, чем он. Чарли безумен, и мне это нравится. Ведь он — мой брат, и другого у меня нет. Точнее, есть, аж целых три, но они совсем не похожи на Чарли. С ними я никогда не была настолько же близка, как со своим боящимся пауков тупицей.              За байками не замечаю, как доезжаем до ранчо Амелии. Чарли вводит код на специальной панели, и ворота «Черной Луны» откатываются в сторону. А у меня начинает чаще биться сердце, и я смотрю в боковое зеркало, не смазался ли макияж. Я только подвожу глаза и крашу ресницы и губы, но это все равно может поплыть. Я-то себя знаю, мне ничего не стоит потереть глаза или рот ладонью вытереть после еды — вся красота насмарку. И будет уже не эффектная леди, а симпатичная шлюха. Звучит горячо, и я понятия не имею, что понравится Амелии больше.              Амелия встречает нас, наверняка заметив на камерах. Стоит босиком на песке перед крыльцом, держа руку в кармане подвернутых до колен штанов и смотря через темные авиаторские очки прямо Чарли в душу. Он заметно напрягается.              Останавливает пикап прямо перед ней всего в футе. Амелия не сдвигается с места, продолжает ухмыляться. Она знает, Чарли нихрена ей не сделает, даже не подумает об этом, только пытается припугнуть и снова доказать, что из них двоих мужик — это он.              Не то чтобы в этом кто-то сомневался, но с той самой пьяной пострелушки по мишеням на ранчо Амелии, когда Чарли довыпендривался с трюками и пальнул себе в ногу, он не перестает доказывать всем, что у него яйца больше. Точнее, доказать он это пытается именно Амелии, зашивавшей тогда его ногу через непрекращающийся ржач. И мой в том числе.              В момент резкой остановки замирает и мое сердце. А еще от испуга, что слишком поздно и отсутствие инстинкта самосохранения у Чарли и Амелии, наконец, прикончит одного из них. И от восторга, насколько самоуверенная Амелия прекрасна. Как греческая богиня. Солнце играет в золоте оправы ее очков и в шоколаде толстой косы на плече. И как же наверняка горяча ее пропитанная теплом загорелая кожа. Взять себя в руки удается только когда хлопает водительская дверь.              — Тетя Амелия! — радостно выпаливаю, выбираясь из машины. — Как ты? Как там Бобстер?              — Привет-привет, Бекки. Чарли, — Амелия ухмыляется, наблюдая за тем, как Чарли вытаскивает из кузова сумку-холодильник. — Бобстера можно забрать, но за ним нужно постоянно следить. Если он будет носиться, точно не даст зажить лапе, придется опять латать. А это что?              — Пирог. Маманя передала, — сухо отвечает Чарли и ставит сумку перед Амелией. Будто передает деньги за товар на сделке.              — Опять? — удивляется-возмущается Амелия, и Чарли тут же, прищурившись, переходит в наступление:              — А что? Не нравится, что маманя пироги передает? Я маме скажу, что больше не надо. — И снова берется за ремень сумки. Амелия выставляет руку вперед, морща лоб.              — Нет, даже не думай об этом. С пирогами все прекрасно, — почти вымученно отвечает, а мне до безумия интересно смотреть за их маленькой перепалкой.              — Лады. Тогда я за собакой, — Чарли победно ухмыляется и идет к дому, оставляя сумку на земле. Ремень мимо руки Амелии падает рядом.              — Но и в одно горло такой тоже не засунешь. Опять придется друзей звать. — Амелия вздыхает и наклоняется к сумке.              А я, не думая, выпаливаю:              — Так я могу помочь.              Краснею. Чувствую, что краснею еще до того, как Амелия стреляет цепким взглядом бесконечно-глубоких серо-бетонных глаз поверх очков. Она подхватывает сумку и с каким-то неоднозначно-довольным «договорились» идет к дому.              Внутри ничего не изменилось, да и с чего бы Амелии что-то менять? Я на удивление — хотя почему на удивление, если я только и думаю, что о тете Амелии, — помню каждую деталь. Стыки дощатых стен и пола, создающие основу уюта старого дома. Плетеные цветастые коврики и вышитые вручную картины на стенах. Шкура овцы на широком диване с темной тканевой обивкой. И прочность каждого предмета мебели, собранного из надежной древесины настоящим плотником. Амелия как-то рассказывала маме о том, кто строил дом, но я была слишком маленькой и мне было все равно. Кажется, Амелия помогала в стройке. Возможно, даже сама вышила крестиком пару картин или собрала какую-нибудь табуретку.              Амелия уходит за Чарли в глубь дома, а я остаюсь в комнате. Чувствую себя неловко, ведь я, черт возьми, заигрываю с маминой подругой, собираюсь остаться с ней наедине под настолько дурацким предлогом… Да ко мне даже друзья Чарли так по-идиотски не подкатывали. И Амелия так легко согласилась… Как же жарко в этой огромной гостиной с открытыми окнами.              Из соседних комнат слышится собачий лай, ругань Чарли и смех Амелии. Так и вижу, как на Чарли опять напали ее стаффы, жаждущие поиграть со всем, что видят, и как Амелия не собирается оттаскивать собак, наблюдая за тем, как крутой Чарли сам справляется с проблемой. А я пока, стараясь подавить волнение и смущение, хожу по комнате, рассматривая и так знакомые углы. Могу даже припомнить половину людей с фотографий на стенах.              Взгляд цепляется за бутылку виски на столике рядом с диваном. Old No.7, хотя мог бы быть другой? Подхожу к проигрывателю, чтобы найти пластинку Синатры. У Амелии-то точно такая должна быть.              В воспоминаниях всплывает одна песня, кажется, Strangers in the Night, и медленный танец Амелии и моей матери, на их шеях одних трехметровый шарф. Они смотрят в глаза друг другу и смеются чему-то, понятному только им. Бутылка того же самого виски на том же самом столике. Все стабильно в доме Амелии, настроения те же, вкусы тоже, разве что стакан для виски другой. И он один, а под ним — такой же одинокий след на некрашеной деревянной столешнице. Посещает такое глупое чувство облегчения, что становится стыдно. Хотя о чем я? Конечно же, я рада, что у Амелии никого нет. Может, плеснуть себе для храбрости? Почует ли Амелия запах любимой «семерки» на моих губах? Будет ли она так близко ко мне, чтобы почувствовать его?              — Да-да-да, понял я, не давать засранцу бегать и заботиться о нем. Со мной будет спать, не первый раз уже, знаешь ли, я умею о своей собаке заботиться. Бекки, погнали.              Вздрагиваю от неожиданности, отрывая руку от лица. Даже не заметила, когда кончиками пальцев коснулась губ. Как пошло… Надеюсь, Чарли ничего не заметил. Хотя вряд ли — все его внимание должно быть на беспородном любимчике Бобстере и такой же беспородной в его глазах сучке Амелии. Впрочем, то, что он не стесняется любви к собаке при «враге» настолько мило, что не будь я его сестрой, уже бы... В общем, не помню, чтобы кому-то удавалось его подколоть за любовь к собаке, и наверняка поэтому он Амелии все же нравится.              — Езжай, я останусь. Помогу тете Амелии с пирогом, — произношу и сама ощущаю, насколько по-идиотски это звучит. Теперь Чарли точно все поймет.              Он останавливается, окидывает меня испытывающим взглядом, но в конце концов хмыкает, пожимает плечами и выходит из дома.              — Ну и ладно. Забирать я тебя не буду!              Хихикаю. Будь моя воля, и не надо было бы.              Амелия выходит из дома, так и не обувшись. Выскакиваю за ней, и мы вместе провожаем Чарли. Он не замечает изменений во мне, а я думаю, что надо быть слепцом или идиотом для этого. И что же больше подходит моему дорогому братцу? Желание убраться с ранчо нелюбимой тетки.              Чарли круто разворачивается и уезжает прочь, а Амелия поворачивается ко мне. Сжимаю сцепленные за спиной пальцы сильнее. На ней уже нет очков, взгляд оценивающий, раздевающий… Нет, я явно выдаю желаемое за действительное, ведь она смотрит мне в глаза. Но это чувство, что все происходящее — лишь предлог для того, чтобы перейти к сексу, уже бьет по мозгам. И добивает ощущение того, что мы обе это понимаем. А вечер только начался.              — Ну что, пойдем, помогать будешь, — ухмыляется и делает приглашающий жест в сторону дома.              Как же ей идет кривоватая ухмылка и хрипотца в голосе. Эта стальная уверенность, прямая спина и сильные рабочие руки. Она похожа на подполковника Килгора, не хватает только пафоса. Идеальный образ типичной южанки. Если бы я только могла взяться за скетчбук и зарисовать ее.              — Конечно. Начнем прямо сейчас?              Заходим обратно в дом. Руки так и тянутся к сумке. Взять листок и хотя бы украдкой набросать Амелию со спины на фоне Чарли, бережно укладывающего собаку на пассажирское сиденье пикапа.              — Можно и сейчас, пока теплый. Но для начала, — она ухмыляется и за горлышко хватает бутылку со столика, еще двумя пальцами — стакан, — растопка. Наконец-то твоя мать больше не будет бить по рукам, что при детях пить нельзя. Будешь?              — Буду.              Как я могу отказать любимой тетушке Амелии в распитии любимого теннессийского виски с ней? Она рада, что мне можно пить. Наверняка мама достала ее замечаниями. И неважно, что ребенок уже сам давно не дурак приложиться. Эта очаровательная забота заставляет улыбнуться, пока иду за Амелией.              Кухня отделена от гостиной лишь кухонным островком, как барная стойка пристроенным к стене, и я сажусь за него на высокий стул. Дальше — территория другой хозяйки, и мне на ней не место без особого приглашения. Да и отсюда открывается великолепный вид на Амелию, за которой можно без стеснения наблюдать. Как она достает второй стакан с полки для сушки посуды, промывает оба, бросает в один пару кубиков льда. И несет к стойке.              — Как говорил мой папаша: все начинается с виски, — Амелия ухмыляется. Ставит стаканы на стойку и разливает — на вид, пару пальцев.              — Значит, отсюда начинается хороший вечер. — Приподнимаю стакан и закусываю губу. Неловко от того, что говорю, а главное — кому, но отступать уже некуда. Либо идти до конца, либо не надо было даже начинать. И последнее уже не выбрать.              — Точно.              Чокаемся. Болтает виски в стакане и делает небольшой глоток. Смакует. Повторяю за ней маленький ритуал. Рот обжигает, но это быстро проходит, и становится теплее. Хочется глотнуть еще, и я не отказываю себе. А пару лет назад от одного только запаха воротило.              — Рассказывай, как дела в колледже? Когда заканчиваешь-то?              Дежурные вопросы, дежурные ответы. Я не для того сюда приехала, не для того держу спину ровно, не для того ловлю каждый взгляд Амелии. Но как перевести тему к чему-то более интересному? Идея приходит сразу же.              — Последний год. Да к черту эту экономику. Буду художником. Независимым, знаешь.              — Вот как? А чего тогда не пошла на художку сразу?              А круто я тему свернула. Аж теперь не знаю, что и ответить. Сказать, что не воспринимала это серьезно до недавних пор — скучно. Что это влюбленность в нее подтолкнула заняться рисованием — пошло. Потрясающий выбор в стиле «Южного Парка».              — Ну, знаешь… Я только недавно поняла, что это действительно то, чем я хочу заниматься, — произношу, кашляю в сторону и делаю глоток виски. Даже получается не поморщиться.              — Понятно, — отвечает с каким-то особым пониманием в голосе, что ли. Кивает, ставит стакан на стойку. Садится напротив. — Что рисуешь?              — Людей в основном. — Снова хочется выпить, но это уже явно будет подозрительно. Не хватало только глаза в сторону отвести и вытаращиться, как обычно. — В последнее время, точнее, только людей.              — Нарисуешь меня?              Не сдерживаюсь. Делаю большой глоток виски. Еще чуть-чуть — и стакан опустеет, а ведь лед даже таять еще не начал. Какой кошмар. Пути назад нет, пути назад нет! Амелия все поняла, все просчитала и сама перешла в наступление. Я же говорю, что это все было слишком очевидным! Глупый слепой Чарли!              Медленно выдыхаю. У Амелии в глазах едва ли не пламя пляшет. Испытывает меня, как Чарли испытывает, ищет момент, где сломаюсь так же, как и он, чтобы потом этим пользоваться, только меня не подкалывать. Ну да, конечно, так я и поддалась. Это была лишь минутная слабость. В конце концов, это я приехала клеить подругу матери.              — Я рисую только обнаженные тела, — произношу ровно. Болтаю в стакане кубики льда с остатками виски.              — С этим могут возникнуть проблемы?              Твою мать. Опять. Подцепила не просто на крючок, а на огромный крюк, и дернула на себя. Еще и как бровь изогнула с этим-то невозмутимым тоном… Бессовестная. Сучка.              Осушаю стакан. В рот попадает небольшой кусочек льда, сую за щеку. Хоть что-то будет немного охлаждать.              — Выбирай позу, — говорю чуть сдавленно.              Амелия ухмыляется, неторопливо отпивает. Снова смакует виски, перекатывая во рту. Дышу тяжелее, наблюдая за ее чуть сведенными бровями, прикрытыми глазами. Ловлю едва слышный стон удовольствия. Да эта женщина с ума меня решила свести! Испытывает. Точно, испытывает. А я поддаюсь, как малолетняя дура, хотя для нее наверняка такая и есть. Неважно. Сейчас только я, Амелия, ее обнаженное тело и карандаш с бумагой. Как долго я этого ждала.              — Уверена? — спрашивает, наконец, сглотнув. Пошло так сглотнув с вытянутой шеей. А у меня не то что внизу живота все сворачивает, уже руки подрагивать начинают. Хочется шумно выдохнуть, застонать, хочется… Ее хочется.              Хочу ли я, чтобы Амелия выбрала позу? Да, безусловно. Самую вульгарную, самую агрессивную, какую только придумает. Да пусть хоть на лицо мне сядет и схватит за волосы! Нарисую. Вслепую нарисую, смотря только ей в глаза.              — К-конечно. Могу предложить как в «Титанике» или, ну не знаю…              — Как в «Титанике»? — Амелия посмеивается. — Почему бы и нет?              — Хорошо. Раздевайся, — приказываю с азартом, смотря прямо в глаза. Мне все еще удается держать себя в руках и хотя бы пытаться перетянуть ситуацию. Я не сдамся так же легко, как мой братец.              — А тебе бумагу с карандашом взять не нужно?              — Сначала неплохо бы настроиться, знаешь ли. Выбрать ракурс. Мне нужно присмотреться.              Ухмыляется снова. Однобоко улыбается своей слишком довольной, дьявольской улыбкой. Допивает виски и принимается развязывать узелок на рубашке, а я, кажется, если вытянусь еще сильнее, перевалюсь через стойку. Но так хочется увидеть все-все от начала и до конца! Амелия раздевается передо мной, для меня!              Она грациозна. Но не как вульгарная кошка или какая-нибудь недобитая лань. Выходя из-за стойки и снимая рубашку, не виляет бедрами, не растягивает движения. Она проходит мимо меня, а рубашка спадает с ее плеч и ложится на пол. Убеждается, что я смотрю, простреливает взглядом насквозь, и снимает майку, высоко задирая руки, чтобы поднялась обнаженная грудь с небольшими твердыми сосками. У Амелии нет детей, и ее упругой груди так и хочется коснуться. Расстегивает кожаный ремень, сует большие пальцы под брюки на бедрах, и у дивана уже оказывается полностью раздетой.              Амелия грациозна, как ястреб, хватающий мощными лапами ту самую кошку, чтобы свернуть ей шею и полакомиться внутренностями. Она уверена и спокойна, будто ничего неправильного, ничего необычного не происходит. Будто это очередной наш день, стандартный вечер, где мы вместе или хотя бы просто спим друг с другом и я рисую ее.              Слетаю со стула, выплевываю лед в стакан, хватаю сумку и рывком вытаскиваю скетчбук и пенал. Падаю на колени и бросаю лишнее рядом. Амелия неторопливо ложится на диван, поворачивается и заносит руки за голову. Так ли было в «Титанике»? Такой же сексуальной и желанной была тогда Роуз для Джека? Так ли он ловил взглядом каждый вдох, каждый подъем груди? Ухмылялась ли Роуз так же довольно, рассматривая взбудораженного Джека? Внутри бушует такая эйфория, которую наверняка даже Лонни Дюпре не испытывал на горе Денали в одиночку зимой. Камни и снег наедине со стихией — и неоткуда ждать помощи. Расчет только на свои силы. И я на пике немой влюбленности в женщину, чувства к которой не одобрил бы никто, наконец, получаю ее. Нет, моя эйфория сильнее.              Карандаш быстро бегает по бумаге, а я едва успеваю за ним следить. Тону в образе Амелии, не могу оторвать взгляд от ее великолепного тела. С ее чуть мягкого живота, худых ног с элегантным не сильно заметным рельефом мышц. С ее легкой небритости между бедер, с разбросанных по рукам шрамов, которых она никогда не стеснялась.              Не жарко, но хочется раздеться. Хочется быстрее закончить рисунок, снять одежду и лечь рядом с Амелией. А лучше сесть на ее бедра. А лучше, чтобы она села на мои. Смотрю на нее все меньше, чтобы быстрее закончить рисунок, быстрее дорисовать детали, тени, очертить линии.              — Зарисовала? Как насчет серии рисунков? — предлагает с ухмылкой и резко садится.              Вздрагиваю от неожиданности, карандаш замирает. Хмурюсь. Какого черта она придумала? Никаких других рисунков, я хочу ее, рисунок Амелии не лучше самой Амелии!              — Нет, — отрезаю, захлопываю скетчбук и бросаю на пол.              Скрещиваю руки под грудью и смотрю в нахальные глаза. В голове мечутся мысли. Что делать? Подождать ее ответа, ее действий? Перейти в наступление? Начать раздеваться или подойти и поцеловать? О, Богиня, это невыносимо. Но ей, похоже, нравится моя твердость. Блеск в глазах не угасает.              — Почему же? Разонравилось? — спрашивает почти властно и поднимается. Подходит ко мне.              Чувствую, как потеют ладони. Задираю голову, стараясь держать тот же недовольный вид. Прямую спину. Сжимаю пальцы. Стискиваю челюсти и медленно выдыхаю. Миллисекунды растягиваются в бесконечности. От грехопадения останавливают только мнимые рамки приличия. Между мной и Амелией всего полшага, а по ощущениям — целая пропасть из огромной по сути разницы между нами. Мили рвов и баррикад, целая линия Мажино. Хлипкая, слабая, безнадежная.              Сегодня я — Франция. И мои баррикады не выдерживают натиска уверенной комплексной атаки. Ни одно «нельзя, потому что» не приспособлено к защите от теплых пальцев Амелии, забравшихся в волосы на затылке.              Она наклоняется ко мне и касается губ нетребовательным поцелуем. Проверяет, дает время привыкнуть к вторжению на территорию моих моральных устоев, дает принципам и пониманию происходящего перегруппироваться. Сегодня я — Франция, и сдаюсь после непродолжительных боев, случившихся на самом деле годами ранее.              Я отвечаю на поцелуй лучшей подруги мамы, своей неродственной тетки. Выращивающей травку, гонящей муншайн дикарки, что по своему ранчо ходит без обуви. Из положительного — образованность и работа ветеринаром. А я даже не знаю, что родня на самом деле думает об однополых отношениях.              Амелия садится передо мной. Одна рука у меня на затылке, вторая медленно гладит щеку. Не выдерживаю внутреннего противостояния вредности и эмоций и углубляю поцелуй. Первый поцелуй с Амелией.              Она горяча. Действительно горяча. Ее мягкая кожа ощущается под пальцами прохладной и раскаленной одновременно. Мои движения несдержанные, хаотичные. Хочется приласкать ее везде и сразу, хочется огладить все ее тело, да еще и так, чтобы ей понравилось, и я теряюсь. Теряюсь, касаясь мягких выпуклостей ребер, касаясь действительно упругой груди. Теряюсь, срываясь поцелуем на шею. Теряюсь в ней, в ощущениях близости.              Амелия постоянно улыбается. Полу-улыбается, ухмыляется. Постанывает. Хрипловато протягивает «Бекки», когда прикусываю сосок. Как и в моих мечтах она не любит нежность. Она прижимает к себе крепко, целует агрессивно и уверенно лезет под одежду.              Валит меня на пол и нависает сверху. Заглядывает в глаза, Богиня, она заглядывает мне в глаза. Она хочет не мое тело, а меня саму. Сознание простреливает мыслью: «А вдруг она тоже в меня влюблена?», и я готова растаять. Захватывай меня, Амелия, вот мой белый флаг прямо под крошечными джинсовыми шортами.              — Саттон, открывай! Допрыгалась, у меня ордер!              Грохот голоса и стука кулаком в дверь заставляют вздрогнуть. Амелия вскакивает и хватает одежду. В страхе пытаюсь подорваться следом, но ноги не слушаются. Разгоряченное, расслабленное тело отказывается поверить, что все закончилось, что поцелуи Амелии остались в прошлом, что ее пальцы больше не находятся под белыми стрингами. Отползаю к дивану и беспомощно смотрю то на дверь, то на Амелию.              — Быстро одевайся. Дэнверс вряд ли окружил дом, но рисковать не стоит. Иди на кухню, сделай вид, что чем-то занимаешься.              Амелия говорит четко, одевается быстро, будто давно к такому привыкла. Я все еще испуганно смотрю на нее и отдергиваю задранную майку. Дрожащие пальцы никак не могут просунуть пуговицу на шортах в дырку.              — Саттон, твою мать! Не на свиданку зову, открывай давай, пока дверь не выбил!              Грохот продолжается.              Амелия, чертыхаясь, подскакивает ко мне. Она уже полностью одета, и только растрепанные волосы выдают, что только что она каталась по полу с молоденькой девицей.              — Погоди, Джек, сейчас открою! — кричит она, помогая подняться. Быстро окидывает меня взглядом и отправляет на кухню.              Забегаю за стол и наконец застегиваю чертовы шорты. Отворачиваюсь к раковине, чтобы взять стакан и налить воды, краем глаза замечая, как Амелия распускает косу. Я мечтала о том, чтобы она это сделала при мне, но явно не так.              Дверь открывается. Слышно топот ботинок по деревянному полу. Замираю, сжимая стакан до побеления костяшек. Меня еще никогда не ловили копы. Я не хочу в тюрьму. Мы не курили траву, мне уже есть двадцать один, и однополые браки разрешены в Техасе, меня не за что брать. И я ничего не скажу об Амелии.              — Ну, доктор Саттон, доигрались вы, наконец! Есть у нас ордер, вот! — Слышу за спиной второй мужской голос, помоложе. И уже хочу вскрыть глотку ехидному гаденышу.              — Заткнись, Дэнни! — рявкает первый. Проникаюсь симпатией. — Это правда, Акуленок, ты поедешь с нами. Хоть раз ты ко мне на работу заглянешь, — ухмыляется и замечает меня. — Ребекка?              Сердце сжимается от страха, падает на пол и разбивается на осколки, что обязательно вопьются в кожу. Дрожа, поворачиваюсь и криво улыбаюсь, все сжимая несчастный стакан. Так и не отпила.              — Здрасьте.              Моим писком только детей смешить. Амелия смотрит на меня напряженно, молодой говнюк — с подозрением, а мужик постарше, помощник шерифа Фостер, как-то устало, что ли.              — Поедешь с нами, — бросает он Амелии почти спокойно, затем поворачивается к своему дружку: — Пакуй. И повежливее давай!              Он рычит на своего напарника, а на Амелию — нет. Та спокойно обувается, подставляет руки, чтобы самодовольный говнюк надел наручники, и выходит из дома, лишь бросая с не самой уверенной улыбкой, что все будет в порядке. Верю, даже в то, что это уже не первый раз, но все равно страшно.              Помощник Фостер подходит ко мне. Цепляется своим копским взглядом за бутылку и стаканы на стойке, чуть щурится. И откуда во мне такая трусость? Я ведь знаю его! Столько раз здоровались, даже на обед к нам несколько раз приходил, а тут дышать боюсь. Глазами хлопаю только, как дура, хотя что я могу сделать-то? Лишь бы он не понял, чем мы тут на самом деле занимались.              — Ребекка, я очень надеюсь, что ты никак не причастна к ее травке, — Фостер начинает нравоучительную телегу, но вдруг оглядывается и говорит уже куда тише, — а если да, то вообще ничего не говори. Никому.              Морщу лоб, при том, что глаза сами по себе широко распахиваются. Неужели папа именно это имел в виду, говоря, что некоторые копы действительно о нас заботятся?              — Да я ничего не знаю, мы с Чарли Бобстера Младшего приехали забрать, пирог привезли. Я нарисовать тетю Амелию осталась, давно договаривались, — мямлю. И так стыдно за себя становится. Амелия не растерялась, действовала быстро и четко, а я что? Вот уж хорошая партия. Как глупо было думать, что между нами может быть что-то серьезное.              — Бобстер поправился? Хорошая новость, — Фостер быстро улыбается. И вообще звучит гораздо спокойнее. — Я отвезу тебя домой, и там ты расскажешь маме, что произошло. Думаю, за Амелию можно будет внести залог, так что скоро ее выпустят. А там дальше… — вздыхает, — посмотрим. Может, легко отделается. Не переживай, все будет в порядке.              Дерганно киваю, но становится немного легче. А ведь правда, мне он ничего не сказал, не сделал, даже вопросов никаких не задал. Предложил отвезти. Заботливый. И его спокойствие действительно дает надежду на то, что все будет хорошо. Стал бы он мне врать? Надо будет спросить у родителей можно ли ему верить. И что знает о нем Чарли.              Хочется так много спросить, но не решаюсь. Фостер сказал молчать, и я не хочу подставлять Амелию и, наверное, его тоже неудобными вопросами. Он говорил о травке, значит, именно на этом она и попалась. Насколько помню, за нее грозит меньше, чем за муншайн, тем более Амелия никому ее не толкала. Наверное. Действительно, все можно додумать самой. А сколько ей грозит и как она может отмазаться, уже посмотреть дома в сети.              — Ладно. Я сейчас, — произношу негромко и осушаю стакан. Я же налила, значит, хотела пить, значит, надо. Глупо было бы вылить, это бы явно что-то значило. Хотя я и так очевидно в шоке, может, прокатило бы. Неважно.              — Отлично. Иди в машину и не забудь рисунки, — говорит все так же спокойно, а у меня снова сердце замирает.              Заметил! Скетчбук валяется на полу, заметил! Конечно же, своим копским взглядом выцепил самое важное, прямо как в видеоигре, у него наверняка улика подсветилась, чтоб ее! Грохаю стакан в сушилку и на негнущихся ногах бросаюсь к скетчбуку.              Насколько у Фостера хорошее зрение? Расскажет ли он об этом родителям? И какой, к черту, Акуленок?..