Глава 2
19 ноября 2020 г., 18:00
Я сижу на огромном угловом диване в гостиной, поджав ногу под себя. Мама держит меня за руки, взволнованная. Хорошо, что я догадалась позвонить и предупредить, что меня привезет помощник шерифа. Боюсь даже представить, что было бы с ней и со мной, если бы она просто увидела свою безобидную, домашнюю дочь, выходящую из полицейской машины.
И спасибо Фостеру, без него домой я бы вряд ли добралась. По пути он рассказал как вести себя, когда в дом врываются копы, и даже пошутил, что перед тем, как что-то смывать, это что-то надо вытряхнуть из пластикового пакетика. Не очень приятно было слышать намеки уже второй раз, но у него все равно получилось разрядить обстановку. И голос, наконец, вернулся с предательского писка к человеческому сопрано.
Маме пятьдесят три, но она все еще очень бойкая. Выслушала официальную версию Фостера, а когда он ушел, спросила уже настоящую. Вот только ей опять пришлось слушать официальную. Хотя я добавила про виски, чтобы не возникло сомнений в моей честности.
— Дорогая, это точно все, что ты хотела рассказать?
И все же маму обмануть тяжело. Но она пока не готова знать, что… Да я пока сама ничего не знаю. Что это вообще было? Амелия набросилась на меня, а я отдалась ей. Точнее, я осталась, чтобы Амелия на меня набросилась. И чтобы мы переспали. А что потом, и чувствует ли она что-либо ко мне… Хотела бы и я знать эту версию.
— Да, мам. Больше ничего, — отвечаю предельно честно.
— Черт, а можешь еще раз рассказать? Это просто охренительно смешно! — вклинивается все никак не способный заткнуться Чарли. Он тоже меня встретил и слушал обе истории с самого начала, стоя от нас подальше, чтобы глаза маме не мозолить. И все хрюкал в кулак, говнюк самодовольный.
— Да заткни ты уже пасть, Чарли! — не выдерживает мама. — Иди займись чем-нибудь, бестолочь, не мешай!
— Ну мам! — Он резко выпрямляется, меняется в лице и смотрит так обиженно-обиженно, так невинно. Но у мамы еще четыре детеныша.
— Пошел вон, я сказала!
Украдкой хихикаю. Чарли расстроенно скулит и быстро убегает наверх, делая вид, что смертельно обижен и будет плакать. Будто ему все еще семь. Мама закатывает глаза и устало вздыхает.
— Ладно, Бекки, я надеюсь, ты действительно не куришь. Я и Амелии давно говорила завязывать с этой подпольщиной, да только слушала она меня? — Снова вздыхает. — И знаешь что? Я ведь ее предупреждала, так что пусть сидит в камере и ждет суда. Должны же были мозги вырасти к сорока-то двум, верно?
Замираю на мгновение. Как это, пусть сидит в камере и ждет суда? Нет, так нельзя, это же тетя Амелия, лучшая подруга и моя… Моя возлюбленная. Черт, да, я влюблена в нее, ладно, и хочу быть с ней. Но как уболтать маму?
— По-моему, это жестоко, мам. Я не предлагаю вносить за нее залог самим, но может, у нее что-то есть? Надо с ней поговорить.
— Вот еще. — Мама сдвигает брови. — Я ей много раз говорила завязывать. Ты ведь тоже это слышала, верно? Верно. А она и сама прекрасно знала, что за ней однажды придут, и не удастся вечно заниматься вот этим всем. Есть и нормальные способы отдохнуть. А ей и вообще отдыхать не от чего! Так что свои дурацкие закидоны пусть теперь надзирателям показывает.
Я тоже хмурюсь. Все имеют право на свои развлечения, если это никому не вредит. И Амелия тоже имеет право жить опасно, жить так, как хочется. Да, она немного нарушает закон, но кому от этого плохо кроме нее самой? Подумаешь, не платит налоги с продажи алкоголя. Налоги вообще не все платят.
— А она тебя что, ни разу не вытаскивала из сложных ситуаций? — спрашиваю напрямую, чуть задирая подбородок. Спокойный разговор закончился.
Мама возмущенно вскидывает брови и отпускает мои руки.
— Из таких — никогда. Я бы не позволила себе курить травку, и тем более меня на этом поймать! Я не буду ничего делать для Амелии, пусть выбирается сама. Если хочешь — валяй, помогай ей. Но денег я не дам, не проси даже. И папаша твой не даст, а у братьев и так брать нечего.
Она поднимается и скрещивает руки на груди. Качает головой, выходит из комнаты, оставляя меня в непонимании и обиде. Даже злости. Как она отказывается помочь лучшей подруге? Зачем тогда вообще называть Амелию лучшей подругой? Это настолько глупо, лицемерно и неправильно, что становится тошно. Вскакиваю с дивана и взлетаю вверх по лестнице. Нужно узнать, как я могу помочь Амелии. Но сначала успокоиться.
Запереться бы в своей комнате и порисовать, но я точно знаю, что мигом похолодевшие и задрожавшие руки не дадут и линии ровно провести. Стучусь к Чарли.
— Я плачу, зайдите попозже! — кричит он из-за двери. Хочется одновременно прибить и обнять его.
— Чарли, это я! Впусти!
Открывает с ухмылкой на довольной роже, но, видя меня, меняется в лице. Даже какую-то пластиковую деталь, что держал в руке, откладывает на тумбочку.
— Ты чего, что случилось? Тебя тоже в комнату отправили?
— Нет. Поехали на твой карьер. Пивка попьем, с обрыва попрыгаем, ноги об мелкое дно поломаем, а?
— Э, ну давай, ладно. Ты только купальник, наверное, возьми.
Выгляжу я, похоже, слишком взбудораженно, раз он аж купальник предлагает взять. Совсем бедняга растерялся, все шутки забыл. Молча разворачиваюсь на пятках и топаю в свою комнату. Зуб даю, со стороны выгляжу, как тот сердитый пес из «Том и Джерри».
Нахожу в шкафу купальник, бросаю в сумку и так же быстро сбегаю по лестнице. К черту все, надо успокоиться, подумать, принять какое-нибудь взвешенное решение, а это возможно только вне дома. И без рисунков, черт, чтобы со страниц на меня не смотрели десятки обнаженных Амелий, поверх которых взгляд услужливо начертит решетку. Но рука все равно машинально хватается за скетчбук.
Выхожу на улицу и замираю на крыльце. Дело близится к закату, и солнце уже не светит так ярко. Сразу вспоминаются блики в волосах Амелии, ее босые ноги на песке. Хочется снять кроссовки, носки и пройтись точно так же, и пусть трава щекочет, земля липнет, а камешки колят пятки. Наверняка в этом что-то есть, должно быть. Не ходила бы Амелия просто так босиком. Она вообще вряд ли делает что-то без причины. Только ради удовольствия.
В низу живота снова скручивает от мыслей, что Амелия получала удовольствие со мной. Конечно же, получала. И наверняка давно этого хотела, иначе не набросилась бы так резко. Я, конечно, не помню, но не могла же я раньше к ней не подкатывать намеками, неужели она не замечала? Хотя нет, наверняка замечала и хотела лишний раз убедиться. О да, буду успокаивать себя этой мыслью.
— Да Бекки, чтоб тебя! — ругается Чарли, едва успев меня обогнуть и чуть не упав с крыльца. — Опять ты на проходе стоишь! Собью же однажды, сама плакать будешь. «А-а-а, Чарли злобный говнюк меня сбил, мама, теперь все болит, скорее дуй на меня всю!»
Опять он паясничает, ни минуты без дурацких шуток не может. Закатываю глаза и усмехаюсь коротким «пошел ты», ведь это он под ноги не смотрит. Но таков мой младший из старших братьев. Иду за ним к пикапу.
Из дома вслед за нами вылетает беспечный пес. Никакая боль в лапе не позволит ему отпустить хозяина одного, и Бобстер Младший, названный в честь дядюшки Боба и откликающееся на Лобстер, не знающий усталости и боли, поедет с нами. Его такой же беспечный и дурной хозяин не будет слушаться рекомендаций ветеринара, ведь как это — оставить собаку одну? Иногда мне кажется, что Бобстер — соулмейт Чарли. И они друг другу подходят.
А я буду всю дорогу начесывать дурную собачью голову, ведь он — такой милашка. Возможно, Чарли тоже достанется.
Первым делом мы едем в магазин за пивом. Чарли пытается поднять мне настроение и рассказывает, как сам попадался копам. Он всегда был прямым и простым, как палка, которой можно ударить, и бьет разговорами всегда в лоб, промеж глаз. Меньше всего мне хочется слушать о копах и участке, решетке и сокамерниках, сразу в голову лезут мысли, как там Амелия, хорошо ли с ней обращаются, и как повезло, что меня не взяли вместе с ней.
Но все-таки история о том, как Чарли сбегал из участка с помощью вусмерть пьяных друзей заставляет задуматься, насколько слепые и тупые копы на дежурстве и насколько удачлив и хитер мой брат. И на подъездах к магазину я уже думаю только о том, как же сильно устают наши стражи порядка с вот такими придурками.
Чарли выходит из машины, и Бобстер выскакивает за ним. В магазин без поводка и намордника — местные привыкли к славному псу Бобстеру, не сожравшему еще ни одной неоплаченной вещи. Иду следом, чтобы приглядывать за ними обоими.
Четыре упаковки по шесть банок пива встают на конвейерную ленту, кассирша пробивает с полным безразличием. Я надеюсь, что мы не собираемся это все выпить за сегодня, хотя загадывать не приходится. Расплачивается Чарли, ведь он настоящий джентльмен. Хихикаю, в голову приходит мысль, а не похожи ли мы на парочку дебильных подростков, сбежавших от родителей на свиданку. Так тупо.
Мы снова на дороге. Я, мой любимый брат и наш глупый пес. Позволяю Бобстеру Младшему залезть мне на колени и высунуть голову в открытое окно. Счастливая морда стоит царапин от когтей на коже. Чарли поглядывает на нас с не менее счастливой мордой.
Он включает музыку, и мы вместе воем любимые песни. Чарли слушает хэви-металл, я — джаз, а поем мы каверы Эла Янковича. Потому что наедине друг с другом мы свободны от образов и опасений, и можем делать что и когда хотим, не стесняясь и не таясь, не извиняясь и не оправдываясь. Мне вдруг безумно хочется нарисовать Чарли за рулем с задранной головой, воющего под «Amish Paradise». Нет, лучше в простеньком костюме обычного амиша и сидящего на капоте пикапа в позе настоящего гангста. С широченно раздвинутыми ногами, сгорбленной спиной, задранным подбородком и надменной мордой. Ему определенно пойдет.
Когда доходит до кавера на Нирвану, мы едва не врезаемся в телефонный столб.
***
— По-моему, это не карьер. — Ну и что? Зато тридцать футов вниз. — Чарли пожимает плечами и протягивает банку пива. Беру. Вскрываем вместе. Молча смотрим на голубое безоблачное небо, чокаемся и продолжаем стоять на холме с речкой внизу, думая о своем. Действительно, какая к черту разница, как называть кучу земли и речку под ней, какая разница, был ли счастлив так же сильно Лонни Дюпре на своей дурацкой горе, и какая разница, будет ли мать вносить залог за лучшую подругу? Это все такие глупые мелочи, не стоящие вообще никакого внимания. С Амелией я решу проблему сама, а вот Лонни — наверняка адреналиновый наркоман или что-то вроде того, и это все равно что сравнивать Германию и СССР. Треть банок на двоих спустя приподнимаю свою полупустую к солнцу. Смотрю поверх нее на рыжее закатное небо и незакрытый кусок почти не слепящего солнца. Странный жест, глупый даже, не знаю, зачем это сделала. Но Чарли приобнимает меня за плечи и касается моей банки своей. — Отличная идея чокнуться баночкой хорошего портера с Богом! Только он в другой стороне, сестренка. — С нахальной ухмылкой кивает на себя и допивает пиво. Следую примеру. Бобстер рядом мирно грызет выданную кость. Вскакивает, когда мы возвращаемся к машине. Пора переодеться и наконец узнать, какая глубина у этой речки. Умрем ли мы сегодня? Может, только сломаем ноги и будем, теряя силы, ползти в гору до машины? А может, я ударюсь головой о камни в полете, потому что спрыгну слишком близко к краю, и Чарли вынесет меня из воды на руках? Бесстрашный, мокрый, верный. Повезет в больницу. Там спасут мою не слишком-то ценную жизнь, а я приду в себя и не узнаю ни родных братьев, ни родителей. Буду думать, что я попала куда-то не туда и долго-долго вспоминать, кто же я есть на самом деле. И только когда Амелия через несколько лет выйдет из тюрьмы, все встанет на свои места и картинка сложится. Переодеваюсь быстрее. — Кто последний, тот поведет домой! — кричу и срываюсь к обрыву. Я бегу под теплым закатным солнцем в одном пестром бикини с абстрактным геометрическим узором, без браслетов, колец и кулонов. А мой еще полуодетый братец, слишком долго игравший с Бобстером, несется рядом в носках и джинсах. Мы смеемся и машинально хватаем друг друга за руки перед самым обрывом. Летим вниз вместе, и я визжу от страха и счастья. Мы свободны. Мы молоды и безрассудны, глупы и беспечны. И делаем что хотим. Мы вместе падаем в прохладную воду, и первые секунды я не могу сообразить, насколько глубоко нахожусь. Выпускаю руку Чарли, но он перехватывает запястье и тянет вверх. Ото дна не получается оттолкнуться, значит, мы не просто живы и целы, а далеки от смерти. Далеки от участи ползти до машины и лечить мою память. А если напиться и прыгнуть еще раз? Выплываю на поверхность и шумно вдыхаю. Легкие болят, в носу мерзко тянет, и хочется на берег. Страшно, кажется, будто при падении вода залилась в каждое отверстие тела, но это ощущение быстро проходит. Чарли рядом. Всегда рядом. — Ну как, порядок? Еще разок? — спрашивает с широченной лыбой, придерживая меня одной рукой. — Да! Это охренительно! — кричу и отталкиваюсь от него к берегу.***
Еще спустя сколько-то банок я уже отказываюсь лезть в воду. В конечностях и языке такая мягкая слабость, и хочется либо обняться и потанцевать, либо сесть и говорить о чем-то серьезном, важном. Возвышенном и недосягаемом. Я пьяна и хочу к Амелии. А сижу рядом с любимым братцем в ночи перед костром. Рядом лежит Бобстер Младший, в спокойных глазах которого пляшет огонь. А из магнитолы доносится тоскливая электрогитара. И все еще тепло. Чарли кладет рядом длинную палку, которой только что ворочал другие палки покороче в костре и поворачивается ко мне: — Что, сестренка, разморило? — ухмыляется. Однобоко улыбаюсь в ответ. — Ну давай, рассказывай, чего тебе там мать такого наговорила? Улыбка растворяется. Хочется взять еще банку, но если поведу я, то мы точно не доедем. Хотя зачем нам возвращаться сегодня? Мы уже ночевали в машине, и не раз. И еще чаще Чарли садился за руль пьяным, а ведь с обрыва мы прыгнули вместе. Его штаны висят на борту кузова пикапа. Все-таки беру еще одну, вскрываю с таким эротичным хрустом, что устоять невозможно — присасываюсь мгновенно. А пока глоток за глотком — можно подумать. Если начну рассказывать все как есть, то даже Чарли поймет, что у меня не так с Амелией. А если не рассказать, то зачем тогда было его вытаскивать? Зачем было вламываться и требовать внимания? Конечно, всегда можно сказать, что я просто идиотка, и он поймет, что я не могу. Но надо же когда-то начинать говорить. Раньше мы были с ним ближе, чем протоны с нейтронами, а потом я влюбилась в женщину и уже не могла быть настолько же откровенной. Но я понятия не имею, как Чарли отреагирует на черный треугольник. Самое время узнать. — Она не хочет вносить залог за Амелию, — начинаю с самого важного из начал этой истории и по хмурому лбу Чарли понимаю — слишком далеко. — А я так не могу. Если она не хочет помочь лучшей подруге, то я сама ее вытащу. — Побег или залог? Нет. Чарли совсем не тупой. Решительный, принципиальный, безрассудный. Но не тупой. — Залог, конечно. — Ты когда разбогатеть успела, а? — ухмыляется. — А ты когда о ненависти к Амелии забыть успел, а? — а я вспыхиваю. Он снова хмыкает. Отхлебывает пива и качает головой, все растягивая кривую лыбу. — Так бы сразу и сказала, что хочешь поговорить об Амелии. Что случилось, она тебе понравилась? Вздрагиваю. Знала, что он догадается, но не так быстро. Не так резко. И спрашивает еще так буднично. Где же мой дубиноголовый братец, которому нужно по лбу ударить, чтобы заметил уже, наконец, о чем толкуют? Или это я настолько тупая и самоуверенная, что не замечала, что все и так в курсе моей влюбленности? О, Сатана, да у меня же по всей комнате разбросаны рисунки… — Очень… — выдыхаю, отводя взгляд в сторону. Съеживаюсь, будто голая под пристальными взглядами короля и королевы школы. — Уже несколько лет как. — Че, серьезно? Нет. Это все-таки мой Чарли. Мой дурной братец, случайно угадавший правильный ответ. Смеюсь с его распахнутых глаз и отвалившейся челюсти, и с его-то невинности при байкерском образе жизни. А спустя всего полминуты он уже смеется со мной, искренне, понимающе. Какой же он все-таки хитрый. Я бы даже сказала — мудрый. — Я влюбилась еще года три назад, наверное. Я еще тогда рисунки перестала показывать и истерила, если кто-то просит скетчбук полистать. — А, так вот чего это было. И что там, бабы голые? Дай посмотреть? — вытягивается, высматривает мою сумку. Вот глупый, она же в машине. А я ближе. — Нет, даже не проси. Могу тебе нарисовать кого-нибудь, но Амелию не дам. Ты ее не любишь. Ты ее… испортишь, я не знаю, даже думать об этом не хочу! — Эй, в смысле?! — возмущается так же искренне, глаза опять округляет, выпрямляется резко, будто удивленная птица. — Ты зря так обо мне плохо думаешь. Гони рисунки! Дай хоть посмотрю, ну, не буду я их с собой брать! Подрывается с места. Я тоже. Смеюсь и загораживаю собой пассажирскую дверь. Чарли надвигается на меня со взглядом полным демонического пламени. Но я знаю, что он будет осторожен. Когда-то я была влюблена в своего брата. Он ведь идеальный. Простой, верный, понимающий, легкий на подъем. Всегда знает, что нужно девушке, всегда не просто готовый, а подставляющий плечо. Хоть он и уличный парень, а все-таки есть и всегда было в нем что-то джентельменское. Придержать дверь, подать руку, защитить. Утешить, побыть рядом. Даже в чаепитие поиграть, ведь это нужно любимой младшей сестренке. И совершенно не стыдно с хвостиками и розовыми заколками на отросших патлах выехать в город с родней, лишь бы повеселить, как в детстве. Как можно было не влюбиться в него, ведь мы так много времени проводили вместе, были почти одним целым? Гоняя ночью на байке, защищая друг друга от ничего-не-понимающей родни, рассказывая друг другу вообще все? И даже ночуя иногда вместе. Он подходит ко мне вплотную. Смотрит сверху-вниз, ухмыляется. Вжимаюсь спиной в дверь. В низу живота слабо покалывает, но это всего лишь химия. Я больше не хочу своего брата. Он прекрасен, без сомнения, будь я не его сестрой, принадлежала бы только ему. Но я больше не влюблена в него. И он в меня тоже. А может, и не был никогда, но главное: мы оба это понимаем. И только поэтому он не задерживается надо мной, сгребает в охапку вместо того, чтобы горячо целовать в шею, и оттаскивает от машины. Рывком распахивает дверь, хватает сумку, но он слишком честен, чтобы копаться в моих вещах самому, так что протягивает мне. А я уже сижу на траве и смотрю на него снизу-вверх. Во мне уже хрен знает сколько пива, а в нем — целое море принципов и предустановок по системе оценки вдохновленной девицы. И, наверное, за это я его и люблю. Любила и всегда буду. Мой невероятный братец, который может шутить и ругаться сколько угодно, но делать то, что нужно. Необходимо. И желательно. Вытаскиваю скетчбук, открываю на первой попавшейся странице и отдаю Чарли. И все это, так же смотря на него. На рисунки — неловко, да и хочется все-таки видеть его реакцию. Я призналась, а теперь пусть убедится. И оценит, как вырос мой уровень. А может, заметит в рисунках ту самую утонченность деревенского образа, прямоту и твердость при плавности и даже некоторой нежности, в которые я и влюбилась? Может быть, он тоже сможет рассмотреть в Амелии что-то большее, чем мерзкая тетка, от присутствия которой свербит в заднице? Чарли ухмыляется, хмурится, щурится, листая страницы, вертя скетбчук в руках. Да, иногда, малюя очередной внезапно возникший образ, я совершенно не смотрю на ориентацию в пространстве листа. Каюсь. Но этот хаос мне все-таки нравится, ведь такие рисунки самые искренние. И теперь они, а вместе с тем и я, открыты для брата. — И когда ж ты уже вырасти успела?.. Вроде только вчера «Кошки против собак» смотрели, а тут на тебе. Сиськи, блин, письки голые, — бормочет, переворачивая очередную страницу. Все с той же расслабленной улыбкой смотрю на него, не шевелясь, но чувствуя, как горячеет кожа. Какой. Же. Стыд. Моргаю очень медленно, сосредоточенно, вкладывая в такой же медленный выдох нарастающее желание вырвать скетчбук и швырнуть в реку. — Знаешь, Бекки, я всегда думал, что твоему первому мужику, ну, там, не парню, а мужику именно, хотя чего я, и парню тоже, я дам в рожу. Думал, не выдержу, что какой-то козел мою сестренку обижает. Прыскаю со смеху. Внезапные отцовско-братские чувства и «обижает» вместо «трахает». Так и подмывает спросить, что было бы, если бы я все-таки решилась его соблазнить, но ломать ему психику окончательно сегодня мне совсем не хочется. Ему еще обратно нас везти. — Да ладно, ты же ненавидишь Амелию, можешь и ей в рожу дать. Ну, попробовать хотя бы. — Гаденько хихикаю. — Нет, ну что ты. Одно дело, что она меня бесит, а другое ударить женщину. Да и она же все-таки тебе нравится, ну чего я буду портить отношения, да? Кажется, он смущен. Все смотрит в рисунки, не бросая на меня даже коротких взглядов. Точно смущен. Теперь мне даже интересно. — И ты не против? За смехом всегда проще задавать тяжелые вопросы. Так получается больше похоже на шутку, больше похоже, будто это на самом деле не так уж и серьезно. Однополые браки разрешены в Техасе. Но в головах людей все еще традиционалистский мрак. Кровь и почва, семейные ценности. Как отнесутся к моему выбору родители, прожившие в браке тридцать четыре года? Как отнесутся к моему выбору братья, двое из которых уже женились и завели детей, а еще один — только признался в любви бывшей замухрышке с его класса по физике? И как отнесется к моему выбору Чарли? И смогу ли я принять его мнение, скрываясь точно так же за улыбкой и дерзким взглядом? Может, мы рассоримся, может, он назовет меня сумасшедшей. А может, признается в давней запретной любви к главарю своей банды? Но он задает самый простой и самый в-его-духе вопрос: — А должен? — И после паузы: — Это же тебе с ней спать. Поднимаюсь и подхожу к нему. Вплотную. Обнимаю крепко, а он едва успевает убрать скетчбук. Слышу, как шелестят страницы. Мнутся? Без разницы. Нарисую еще, а сейчас главное — Чарли. А мне-то казалось, что он будет против до самого конца. — Ну ладно тебе, эй. Я всегда знал, что ты у нас особенная. — Чарли тихо посмеивается, сжимая меня в объятьях и зарываясь носом в волосы. — Пошел ты, Чарли, — улыбаюсь ему в ответ. — Самая особенная. Молчу. И он тоже молчит. И стоим так, а в небе зажигаются звезды. Одна за одной вспыхивают то там, то здесь. Слушаю дыхание Чарли. Успокаивает, умиротворяет. Кожи касается прохладный ветер, но тепло его тела компенсирует. Носа касается родной его запах. Безумно скучаю по Амелии, но вдруг понимаю, что не помню ни запаха, ни тепла ее кожи. Помню, мы были рядом, а случайных прикосновений и тем более близости почти не было. Только горячие поцелуи сегодня днем, и распаленная кожа, жар под пальцами, а все равно — не то. Не та температура и не та нежность. Не о таком думаешь, засыпая в мечтах о новом дне. Отпускаю его. Возвращаемся к костру и обсуждениям ареста, а главное того, как вытащить Амелию. Чарли рассказывает, что знает о заключении. Называет его предварительным, и у меня нет причин ему не доверять. Я слишком пренебрежительно относилась к юридическим вопросам всю жизнь, хотя столько братьев-идиотов, столько раз они попадали под арест… Но всегда находился кто-то другой, кто разбирался и помогал. А малютка Бекки могла дальше витать в облаках и не погружаться в дерьмо человеческой жизни. Чарли обещает, что через день-другой Амелию выпустят под залог. А потом уже будет суд черт знает когда, где решится судьба моих отношений. От всех этих вопросов, всей этой серьезности из головы выветривается алкоголь. Беру еще банку пива, хотя и хочется быть серьезной. Но одновременно с этим — страшно, и страх надо как-то успокаивать. — А я смогу заплатить за Амелию? — Конечно. Вообще без разницы, кто будет платить, на самом деле. Там только денег немерено, скорее всего, потребуют. Так что думай, где возьмешь. — Чарли тоже берет еще одну. С не менее сексуальным чем у меня хрустом открывает и бросает в карман отломанный ключик. — Думаю, у Амелии может быть что-то? Вот только где найти… Мне же вряд ли дадут с ней поговорить, да? — Смотрю с надеждой на Чарли, но ответ знаю заранее. И он смотрит в мои все понимающие глаза так болезненно. Так не хочет меня расстраивать. Пожимает плечами, хотя это лучше чем точное «нет». Вздыхаю. Он тоже. Протягиваю банку, и он касается ее своей. Молча пьем. Морщусь. Все-таки пиво — это не для меня с его горько-сладким непонятным вкусом и пузырьками. Мне бы просто сладкое. Чтобы на вкус — влюбленность в прелестную красавицу. А на градус — реальность ее жизненного опыта. Да, с Амелией мы слишком разные. Она гораздо старше — плевать. Не в эластичности кожи дело. Она гораздо мудрее — проблема. У меня ни опыта, ни ошибок, ни умения ценить и оценивать. Мне легко захотеть одно и поверить, что это навсегда, а потом влюбиться в нечто иное и долго из-за этого переживать, боясь уйти. А она уже знает, на что стоит обращать внимание, на что — нет. Для меня все — серьезно, ей — порядок. Это ей легко уложить на лопатки дочь лучшей подруги, а потом так же легко будет и отпустить. Любовь не начинается с постели. Если только Амелия не влюблена в меня хотя бы наполовину так же давно, как и я в нее, но это точно вряд ли. Она бы не стала столько выжидать. — Хотя мы можем вломиться к ней в дом, — вдруг с ухмылкой предлагает Чарли. — Там как раз должны были уже обыск провести, так что по горячим следам, так сказать. Точнее, по горячим уликам… Короче, хуже не сделаем. — Обыск? А вот об этом я даже не вспомнила. У нас никогда не было обысков, хотя, наверное, и поводов тоже. Братьев принимали за их ублюдское поведение, а не хранение чего-то запрещенного. Насколько же все серьезно. — Ну да, обыск. Ты не переживай, копы-то у нас нормальные, особенно если Фостер, Майерс или Салливан участвовали. Да, черт, кто тут воровать-то будет, серьезно? Кретин этот новый, что ли? Вряд ли, он слишком принципиальный. Да и под присмотром. Так-то все друг друга более-менее знают, а тем более половине Амелия лечит животину, а другой продает муншайн. Так что забей, все нормально будет. Там траву искали, не более того. Зайдем, покопаемся в ее трусах, гаражную распрадажу устроим, а? И смотрит так воодушевленно. Какой же гад. Так легко рассуждать об обыске в доме моей возлюбленной, а потом лепить свои тупые шутки. Тошнит от него. Хочется за отсутствие участия по голове банкой пива огреть, чтобы и не больно, но обидно, что пивом за шиворот полило. Хотя с другой стороны… Он ведь уже сталкивался с правоохранительными органами. Общался с помощниками шерифа, наверняка даже с самим шерифом. Точно общался, тот любит устраивать разъяснительные беседы с молодежью. Да и все действительно здесь друг друга знают. Так, выходит, Чарли — просто реалист, а не идиот? Хотя есть ли разница? Хотя нет, есть ли вообще на этой планете кто-то кроме идиотов? Вскакиваю с места. Мне нужно действие. Нужно отвлечься. Амелия, моя дорогая Амелия, я давно влюблена в тебя и не смогу забыть. Но сегодня я хочу успокоиться. Хочу развеяться, хочу еще немного побыть малолетней идиоткой. А уже завтра я буду решать твои проблемы. Наши общие проблемы. Срываю с себя майку и бросаю в сторону. Замираю, все еще не могу решиться. Взгляд на брата — он, удивленно-заинтересованный, смотрит на меня во все глаза. Сидит, опершись о заведенные за спину руки. Ухмыляюсь, стаскиваю кеды, расстегиваю джинсовые шорты, снимаю и бросаю еще куда-то. Срываюсь с места и бегу к обрыву. — Бекки, стой! — кричит вслед Чарли. И Бобстер лает вместе с ним. Босые пальцы зарываются в землю и траву. Чувствую даже некоторую близость с Амелией.
