Виски со льдом

После того, что Амелия устроила на кухне, и я не думала, что она может быть такой нежной и неспешной. Теперь она не напирает, не пытается сожрать меня или заставить чувствовать себя очень неловко. Вместо этого мягко и не слишком-то охотно отвечает на поцелуи, позволяет себя касаться и лишь слегка гладит да обнимает, не прижимая к себе. Между поцелуями ловлю ее усталый, хотя и все еще внимательный взгляд. Моя дикарка умеет быть спокойной и милой, кто бы мог подумать. Кто бы мог подумать, что для этого надо всего лишь дать ей влезть себе в трусы, а самой влезть ей в душу. Рука не поднимается с ее талии переместиться ниже. Ну вот, я хотела сделать ей так же приятно, как было и мне, но, похоже, это только опошлит нашу близость. Хочу быть такой же вульгарной, как и она, но не хочу быть неуместной. Видимо, это есть оно — чувствовать момент. Но мы не забираемся под одеяло, не собираемся спать. Только и продолжаем смотреть друг на друга, пока Амелия не вздыхает шумно и не притягивает себе. Она обнимает так, будто в ее душе происходит что-то критичное, что-то очень важное, хотя, должно быть, так и есть. Она обнимает так, будто я — огромная мягкая подушка, единственное, что может сейчас впитать боль и терзания. — Хочешь поговорить? — вырывается само. Умом понимаю, что разговор нужен, сердцем понимаю, что разговор нужен. Но что-то внутри ворочается, отстраняется, ведь знает: сейчас будет очень серьезно. И не нежно, не мягко, не поцелуйчики с обнимашечками. — Не знаю, — выдыхает и утыкается носом в макушку. Тепло и приятно. Но обнимает немного крепче. — О Бакстере? Ей-то хорошо, она прижимает к себе тепленькую меня, ножку еще, вон, закидывает на бедра и тоже к себе подтаскивает. А мне теперь голову выворачивать приходится и шею в напряжении держать, чтобы дышать иметь возможность. Но ладно. Сейчас так нужно. — Нет. — О шерифе? Если раньше она не сразу, но отвечала, то теперь замолкает. Слышно только, что дышит немного тяжелее. Подбородок шевелится — губы покусывает, что ли? Пытаюсь отстраниться, чтобы посмотреть, поцеловать и переключить внимание, но Амелия сжимает сильнее. Ладно-ладно, не двигаюсь. — Я знаю, что это не первая его жертва. Все те женщины с фотографий… Красным — те, которые уверены, что это он. Серым — не уверены, или те, к кому он пристает. Там подписано рядом, — мрачно произносит, а в конце вообще переходит на шепот. Что-то мне подсказывает… Что-то очень нехорошее мне подсказывает… — Там больше десятка фотографий, — произношу, чтобы забить тишину. — И никто не подавал на него заявления? — Он же шериф, — болезненно тянет, будто ей по ушам мои слова режут. — Что против него можно сделать? Это нужно иметь железные доказательства. И обращаться выше него. Шею тянет, хочется перелечь как-нибудь, но кажется, что сейчас начну шевелиться, и разговор закончится. Нет, нельзя спугнуть. Я должна выяснить все, выяснить все сегодня, пока Амелия может и готова говорить, пусть ей и больно. Мы должны через это пройти. Что за ужасы творятся в нашем несчастном городишке?.. — И вы с Фостером хотите их собрать? — Да. У нас есть показания жертв, которые мало что помнят, потому что были под наркотой. Есть куча косвенный улик. Любой адвокат это развалит на раз-два, убедит присяжных, что я кидаюсь на него только из-за того, что он брата моего закрыл. Нам нужно что-то посерьезнее. Но я не знаю что. Амелия сжимает меня сильнее, почти стискивает, но я стараюсь не подавать виду, что уже больно не только в шее. Кажется, ей это нужно, выплеснуть накопившиеся эмоции. Хотя нет, она так может долго меня держать, наверное, а я-то не железная. Не такая же как она. Упираю ладони ей в ребра и мягко упираюсь, чтобы ослабила хватку. Амелия вздрагивает и резко убирает руки, но я не валяюсь без дела — ложусь поудобнее, голову на одну ее руку, а вторую возвращаю себе на талию. Вот теперь я смогу дышать, слушать, говорить и быть рядом. А ногу пусть держит, как удобно. Это приятно. — Извини, — бормочет, позволяя делать с собой все что нужно. А мне как-то боязно смотреть ей в лицо, хотя я уже видела ее слезы. Но что-то внутри останавливает. — Нормально-нормально, — быстро успокаиваю и стараюсь вернуться в конструктивную беседу: — значит, вы хотите построить какую-то очень хорошую версию для присяжных, чтобы вас нельзя было разбить, правильно? А доказательства есть только очень сомнительные. А в участке в хранилище улик там каком-нибудь ничего нет полезного, да? — Нет, конечно. Он же шериф, он же прекрасно знал что позволять туда сдавать, а что нет. Отвечает подавленно и все так же шепотом. Что я могу сделать, чтобы ей стало легче? Раскрыть это дело, засадить ублюдка за решетку? Да, но как это поможет сейчас? Не смогу же я метнуться кабанчиком туда-обратно. Как помочь Амелии воспрять духом, поверить в себя и меня? Придать сил попробовать еще раз? Нет у меня никаких идей. Что я могу сказать? Что мы обязательно все сделаем и выиграем дело? Пустые обещания. Я не могу дать ничего ценного прямо сейчас. — Значит, нам нужно собрать еще. Пройтись еще раз по всем версиям. — Амелия болезненно фыркает. Знаю-знаю, они делали это тысячу раз, но я еще не договорила. — Пересмотреть все, что происходило тогда и происходит сейчас. Шериф тебя не просто так решил взять, я уверена. Теперь уверена. Раз еще и позволил уйти. Может, он где-то просчитается? И хочет знать, что у тебя на него есть? Думаешь, он знает о твоем расследовании? Про себя думаю, что хорошо бы влезть в его дом и там хорошенько осмотреться. Может быть, он с жертв собирал какие-нибудь сувениры? Это было бы отличным доказательством. Но не делали ли этого Амелия с Фостером? А если нет, то как спросить, чтобы не запретили этого делать? Как заставить Фостера следить за отъездами еще и шерифа? А это будет считаться весомой уликой, если без ордера? — Знает, что я копаю под него. Точно знает из-за чего, я уверена. — Чувствую ее взгляд на себе, но не смотрю в ответ — только на все такую же мягкую очень красивую грудь под рубашкой. Не любуюсь, просто надо за что-то цепляться. — Ясно. Тогда надо как-то обезопасить и тебя. Если он влезет в твой подвал, все будет кончено. Даже жутко становится только от мысли об этом. Все действительно может быть кончено, стоит ему только открыть не ту дверцу в не том подвале не того дома. Поводов зайти у него может быть масса, и он точно ими воспользуется. Все действительно так серьезно. Нужно и правда быть очень осторожными. — Незачем ему сюда лезть. Пока что. — Вздыхает. Замолкаем обе. Я не согласна с ней. Может быть, меня захватывает паранойя Фостера, но почему шериф должен остановиться? Праздно думает, что запугал Амелию? Можем ли мы думать, что ему этого достаточно? Ладно. Это слишком сложно и максимально бесполезно сейчас и вообще. Нужно побольше узнать о том, что вообще может считаться уликой и как не дать адвокатишке развалить дело на какой-нибудь мелочи. Эх, надо было смотреть сериалы про полицейских и детективов, а не героику и мультфильмы, может, хоть полезнее как-то было бы. Может, у папы спросить, когда вернется? Он никогда мне не отказывал в помощи. Но как задать те же самые вопросы папе, чтобы он ничего не заподозрил? Или, чего хуже, не подумал, что я в опасности, и не пошел следом с ружьем? Он уже как-то обещал за мной следить и отстрелить яйца моему другу, который ему сильно-сильно не нравился. А с его военным прошлым, уверена, он и не на такое способен. Старый ковбой-то с оружием, отец пятерых детей, из которых всего одна дочка. Самая младшая. Лежим с Амелией молча. Она думает о своем, покусывает губы. Я думаю о своем, потирая подушечки пальцев и цепляясь ногтями за мелкие заусенцы. — Он меня боится! — вдруг произносит Амелия и отстраняется. В этот раз поднимаю на нее взгляд. С округленными глазами, не верит тому, что только что осознала сама. Смотрит на меня, что-то ищет в моих зрачках будто, и медленно растягивает губы в улыбке. — Он боится меня, — повторяет удивленно-радостно. — Он не знает, что я знаю, и поэтому считает опасной. Он хочет узнать, что я знаю, что у меня на него есть, и поэтому будет следить за мной. Черт, он думает, что мой штаб расследования где-то в другом месте, не в подвале с травой. Походу, так и надо было сделать, но это сработало и так. Охренеть можно. Она отстраняется еще и смотрит очень воодушевленно, будто не жалась ко мне только что. — Спрятали на самом видном месте и не ошиблись, — улыбаюсь, касаясь ее щеки, чтобы привлечь внимание. — Да! Он не влез в подвал, чтобы не спровоцировать меня, потому что не знает, что у меня уже есть. Если он возьмет меня, то я точно пущу в ход все что у меня против него есть. Он хочет сначала отобрать у меня все, чтобы обезопасить себя. Улыбаюсь. Так приятно видеть ее глаза горящими, полными уверенности, что все правильно сделано и впереди еще столько всего, что можно сделать. — Бекки, да ты просто гребаный гений! — громко шепчет и снова прижимает к себе, обнимая крепко-крепко. Она искренне рада. Странно, конечно, что ее так радует пристальное внимание шерифа, но, видимо, его трепет перед ней для нее много значит. Хотя еще бы, противник воспринимает всерьез, но пока ничего не может сделать. О, сколько и у меня уже сразу тактик новых, прям вываливаются в голову из вселенной одна за одной! — Значит, тебе нужно сделать вид, будто у тебя есть какое-то тайное место, какая-нибудь хижина в лесу или землянка, куда ты типа улики относишь, и посмотреть, пойдет ли он туда. Так мы поймем действительно ли он за тобой пристально наблюдает. — Да, неплохая идея. Ты же моя умничка, — довольно произносит и быстро целует в лоб, куда может дотянуться. — Может, ты и права была, что нужен свежий взгляд со стороны. Может, завтра ты еще что-то гениальное выдашь. — А почему не сейчас? — спрашиваю быстрее, чем успеваю подумать. Хочется как можно раньше и больше пользы принести этому делу и моей Амелии особенно. Она задумывается. Анализирует, видимо, почему действительно не сейчас. Хм! — Спать надо. Не выспимся ж нихрена, завтра голова квадратная будет, и кофе не спасет. Не, для свежего взгляда со стороны нужна чистая голова, так что давай-ка лучше на подушку ползи. Она пытается выпутаться из наших теплых объятий, но держу крепко. Ага-ага, сейчас прям. — Но я не хочу спать. И ведь правда. Я никогда не ложусь так рано. Я думала, и Амелия тоже, а она тут про какое-то «выспаться». В гробу отоспимся, что за глупости! Ломай-круши пока молодой! — И что же ты тогда хочешь? — ухмыляется. И весь настрой на дебош пропадает. Но возвращается другой. — Кое-что, — поигрываю бровями и приподнимаюсь на локте. Наконец-то. А я-то уже испугаться успела, что не сегодня. Приподнимаюсь над Амелией. Она провожает заинтересованным взглядом, но не сопротивляется, не отползает. Приятно. Значит, я все-таки правильно понимаю ее настроение. Как здорово! Укладываю Амелию на спину и сажусь ей на бедра. Она кладет ладони мне на колени и ждет, что я буду делать. Любуется мной, вся такая хозяйка положения, позволяющая делать с собой что-либо только потому, что пока что ей так хочется. В лунном свете, пробивающемся через незанавешенное открытое окно. Наверное, и я сейчас хорошо смотрюсь, и хотелось бы мне сфотографировать нас со стороны, чтобы запечатлеть этот свет, а потом нарисовать очерченные резкой светотенью изгибы тел. Но мой телефон точно не возьмет и не передаст, а я… давно ли я рисовала красками? Смогла ли бы даже с фотографией передать? Кладу ладонь ей на живот и забираюсь под рубашку. Второй тоже. Амелия напрягает мышцы, неужели ей щекотно? Это забавно. Пальцы сами тянутся к ребрам на боках, чтобы немного потыкать. Амелия вздрагивает и уворачивается, хихикает сдавленно. Хочется только больше ее мучить и тискать, чтобы не сдержалась и взвизгнула открыто, чтобы услышал, проснулся Фостер, чтобы понял, что мы вдвоем, и нахрен он тут рядом с Амелией не нужен. Хочется быть открытой и не думать, что нас могут застукать. Но Амелия перехватывает за руки и держит над собой. Сжимает крепко, не вырваться. Но зато дышит тяжело и пыхтит недовольно. — Это вот ты хотела, да? — Ага. Резко развожу руки в стороны. Амелия испуганно округляет глаза, едва успевает отпустить меня, чтобы я могла упереться в постель, но все равно падаю на нее. Она жмурится, больно бьюсь подбородком о ее скулу. Но, не теряя отвлекающего маневра, не нарушая тактики, тут же целую в губы. Амелия мычит возмущенно, наверное, ей больно еще, или она хочет надавать мне подзатыльников, но самоубийца я, что ли, возможность ей давать. Продолжаю целовать, приподнимаюсь, одной рукой расстегиваю… подергиваю пуговицы рубашки, но куда уж. Плевать. Там я уже все видела, так что перехожу к более интересному — штанам. Ремень, пуговица на поясе, молния легко поддаются, и Амелия сама стягивает с себя джинсы. Всего с одной ноги, оставляет на второй болтаться. Смотрю на нее. Смотрит на меня. Замираем обе. Ощущение, будто схватит сейчас за волосы и грубо прижмет к себе между бедер, еще ногами сожмет, чтобы знала свое место, чтобы быстрее уже доставила ей удовольствие, которое ей необходимо. Но она медлит, только мягко касается локтя, на котором держу вес над ней. Что с ней? Но это даже мило. В глазах блестит свет луны и трепещет что-то незнакомое. Боязнь спугнуть? Неужели она думает, что я могу испугаться и остановиться? Отказаться от намерения вылизать ее? Да, наверное, с ее стороны я выгляжу молодой нежной ланью, вылетающей в кусты, чуть что необычное, читай, страшное происходит. Но нет, моя милая Амелия, хрена лысого теперь. Я прекрасно помню, что ты делала со мной, так что отплачу тем же. Ладно, попробую отплатить тем же. Надеюсь, язык не устанет, а шея не затечет. У меня правда мало практики. Уползаю ниже. Сажусь на пол перед кроватью — так будет гораздо удобнее, можно менять позу и не сгибать шею. Хватаю Амелию за бедра, перехватываю, подумав, получше, и подтягиваю к краю. Она закрывает рот ладонью, обрывая шумный выдох. Сексуальный шумный выдох, который вряд ли слышно было бы даже за дверью. Боится застонать? Мило. Правда. Встречаемся взглядами. Медлю, все-таки волнуюсь немного, переживаю. Но Амелия спокойно — уж не покорно ли? — ждет. Медленно опускаюсь над ней, быстро оттягиваю трусы в сторону и впиваюсь так же жадно, как она тогда в меня на кухне. Не знаю, понятия не имею какую с ней выбирать тактику, начинать медленно и постепенно наращивать темп или резко менять эти самые темпы или, черт, что там еще можно… Поэтому начинаю жадно, потому что очень хотелось, наконец, ее попробовать, такую, кстати, очень мягкую, бритую, хотя местами и чувствуется колючая щетинка. А потом просто вслушиваюсь в самую Амелию. Когда она дышит глубоко и шумно — стараюсь подхватывать, делать более резкие движения, с нажимом, немного прикусывать и местами даже… это неловко, но тереться об нее. Втягивать, всасывать ее клитор. Лишь бы она еще пометалась по постели для меня, из-за меня. Когда Амелия затихает — стараюсь двигать языком спокойнее, касаться нежнее, даже выпускать изо рта и целовать половые губы, давая немного отдохнуть. И ей, и себе, потому что язык действительно сильно устает, я даже не представляла, что еще и так быстро. Сколько мы так уже?.. Если честно, это очень увлекательный процесс, и за временем следить не получается, да и восприятие все равно меняется. А еще я постоянно волнуюсь, что делаю что-то не так, пытаясь вспоминать как вообще мне самой-то нравится, как мне надо было делать, когда я стонала громче? И стонала ли я громче, когда мне нравилось, чтобы показать, что именно так и надо продолжать или это просто было что-то неконтролируемое? Но логично же, что первый вариант, но… Она все не кончает. Даже, кажется, не приближается к оргазму. Иногда кажется, что вот оно, вот-вот она кончит, ведь так изгибается, так пищит и стонет, зажимаясь уже обеими ладонями, но… снова лишь резко переходит на легкие стоны. И молчит. Даже не направляет никак, не хватает за волосы на затылке, не заставляет сменить, я не знаю, угол атаки, и не дает никаких советов. Это начинает расстраивать. И, черт, как бы мне ни хотелось увидеть оргазм Амелии, я действительно выматываюсь. Как-то это… Вообще не так, как было со мной. Мне-то не всегда легко кончать, но она, похоже… О, нет, я настолько отвратительная любовница, что не могу заставить свою, между прочим, возлюбленную! кончить. Все вообще не так, как я себе представляла. Мне конец. Она снова обмякает в моих жалких руках под моим уже, кажется, натертым языком. Она больше не захочет со мной после этого пытаться переспать. Какая же я дура. Но дура старательная! Чего бы мне это ни стоило, я буду пытаться столько, сколько потребуется. Поэтому снова лишь мягко-мягко медленно вожу по слегка пульсирующему — бедненький, измученный — клитору языком. Ничего. Сейчас отдохнем с ним оба и снова… — Бекки, остановись, я больше не могу. Третий раз я не вывезу, — ослабленно выдыхает, роняя руки на постель. Че? Какой, к хренам, чего, третий раз? Я, как бы… Я… Че? Поднимаю голову и смотрю на Амелию. Лежит, блаженно пялится в потолок и глубоко дышит. Вообще не шевелится никак больше. Даже придурошная улыбка все держится и держится. Ладно. Опускаю взгляд. Красивая такая темно-розовая вульва. Странное слово, хотя вагина вот вообще не лучше, но… зато выглядит действительно красиво. Наливное все такое, слегка припухлое, блестит в лунном свете из окошка. Теперь и я по-придурошному лыблюсь, рассматривая довольно нагло и открыто то, что, скорее всего, теперь буду вспоминать еще очень и очень долго. Рисовать еще, скорее всего. Хотя ладно, вот это уже будет странно. Но теперь я, кажется, могу понять, почему она так на меня тогда пялилась, будто гинеколог-извращенец. Третий раз… Амелия сказала, что не вывезет третий раз. Значит, где-то в этих ее качелях между «вот щас точно» и «да твою мать опять сбилось», как бывает у меня, и, похоже, что у нее тоже, я пропустила один ее оргазм. И вообще не заметила второй. Меньше жалеть себя и думать о технике, видимо, надо было. А Амелия-то, выходит, тихая. Не такая уж и безумная дикарка, как я себе представляла? Или это только из-за того, что ее бывший муж там на первом этаже неизвестно чем занят? Разминаю челюсть, вытираю губы, нос, подбородок, щеки. Любуюсь Амелией. Потираю все-таки затекшую шею. Поднимаюсь с пола и потягиваюсь. Колени тоже воют от усталости, но, хм, да, оно того стоило. А я молодец, два раза смогла свою возлюбленную до оргазма довести, выходит, это на целый один больше, чем она меня. Это если не считать многочисленных мастурбаций с ее метафорическим участием, конечно, но да ладно. Их упоминать не буду. Ложусь рядом с еще, похоже, не до конца пришедшей в себя Амелией на бочок, опираюсь на локоть. Поворачивает голову ко мне, поворачивается вся, подтягивая согнутые в коленях ноги. Мне кажется, или выглядит смущенной? Взгляд такой, даже не знаю как описать, искренний, такой чистый, благодарный, влюбленный… Никогда у нее такого не видела. Да вообще ни у кого не видела, чтобы так смотрели на меня. Вау. Нет, ну просто вау. Охрененно вау. Тройное. Лыблюсь широко, хотя пытаюсь выглядеть достойно, не показывать гордости. Два раза! Неплохо-то для первой совместной ночи, а? — Устала? — первое, что спрашивает после всего этого. Приглушенно так, нежно, будто мы с ней уже давно любящая пара, привыкшая постоянно заботиться друг о друге. — Немного, — отвечаю почти честно. Подбираюсь поближе и обнимаю. Вытягиваю руку, подсовываю Амелии под шею и обнимаю полноценно, прижимая к себе. Мою Амелию, мою возлюбленную, мою подругу. С последним, конечно, не все так просто, мы не были настолько близки духовно все это время, но я думаю, что это очень быстро исправится. Мы сможем узнать и понять друг друга. Думаю, она настроена так же. Она сама на меня, вон, как набросилась. Сама не стала ругать за то, что влезла в ее тайну, и вообще согласилась на участие в расследовании. Сама меня слушает и ценит мое мнение. Мы точно сможем сблизиться. Смотрим друг на друга какое-то время, обмениваемся все более сонными улыбками. Амелия медленно закрывает глаза, но вдруг резко открывает и мотает головой, прогоняя сон. Пугаюсь, вдруг хочет сбежать, куда-то уйти, что-то сделать, меня выгнать? Пожалела, что переспала со мной? Но быстро успокаиваюсь. Амелия всего лишь тянет меня лечь с ней в постель нормально. На подушки, под одеяло. Без одежды. Вдвоем. Обняться, заснуть, разделить сон и проснуться рядом. Ради этого быстро скидываю шмотки, браслеты, чуть ли не срываю непослушные сережки, лишь бы успеть, не заставлять ждать. А Амелия спокойно растягивает движения, успевает даже сложить штаны и бросить рядом на пол. На рубашку у нее, видимо, сил не остается, и та просто ложится на прикроватную тумбочку поверх телефона. Мой вывалился куда-то еще давно, надеюсь, никто его не раздавит и не разобьет, скинув слишком резко с кровати. Да хотя без разницы. Ведь я падаю в постель Амелии, в ее объятья, чтобы впервые провести с ней ночь вместе. *** Просыпаюсь утром почти на краю постели. Но это нормально, я всегда так сплю, еще люблю руку свесить, чтоб болталась, чтобы чудовищу подкроватному точно было за что цапнуть. Не нормально то, что Амелия развалилась на всей оставшейся площади двуспальной-то кровати. Еще пяткой в поясницу подпирает, будто пнуть пыталась, хотя вообще спиной ко мне лежит. Но я знаю как разбудить ее. Она же боится щекотки. Аккуратно переворачиваюсь, чтобы не спугнуть, и это дается нелегко, учитывая-то, что приходится балансировать на краю покатого матраса. Но оно того стоит, ведь теперь я могу вонзить ногти в грубую слегка потрескавшуюся пяточку и наслаждаться визгами. Что с радостью и делаю. Быстро провожу подушечками по всей ступне, предупреждая, а то вдруг еще с испуга сердечный приступ схватит, и как хвать резко! Амелия тут же подрывается, выдергивая пятку и смотрит растерянно, но вместе с тем и готовая броситься. — Ай, ты чего?! — возмущенно шиплю на нее, поглаживая «ушибленную» руку. Амелия тут же меняется в лице и подползает, чтобы осмотреть. Но доходит до нее быстро — смотрит в глаза возмущенно, отпихивая мои бедные нежные ручки. — Давай не придуривайся теперь. Ты зачем так делаешь? — хмурится. — Потому что это весело, — улыбаюсь, несмотря ни на что. — Акуленок. Не знаю, зачем это вырвалось, вот. Хоть меня и бесит, что она общается с тем, кого раньше кусала за гениталию, а ведь действительно подходит. А вот Амелия вскидывает брови и тут же морщится. — Откуда ты знаешь и не называй меня так, — звучит довольно серьезно. Но что в этом такого? Она же сама ночует в одном доме со своим бывшим. — Твой бывший муж сказал, — легко пожимаю плечами. Не знаю, что на меня нашло такое, но слова сами вырываются. И я пока не могу понять хотела ли на самом деле их произносить. Амелия молча смотрит на меня какое-то время сверху-вниз. Лицо не выражает эмоций, но выглядит напряженно-задумчивым. Не проснулась толком, а я уже с какими-то сомнительными разговорами лезу. Да и ладно. Раз начала — буду позориться уверенно, как учили. — Ревнуешь? — спрашивает, кажется, даже без тени насмешки. Для вида задумываюсь. На самом деле задумываюсь, отвожу от нее взгляд. Мы ночевали вместе, мы переспали, наконец, попробовали друг друга. Проснулись вместе. Амелия целовала меня страстно, целовала нежно и заботливо, раскрывала мне свои тайны, и даже плакала у меня на плече. Делала это все со мной, а не с ним, но ведь когда-то и с ним тоже. И все бы и ладно бы, но он ночевал у нее дома. Прямо под нами. И он все еще любит ее. — Да, — отвечаю коротко, потому что почему-то не могу сказать, что мне не нравятся чувства Фостера к моей возлюбленной Амелии. Хмыкает. Потирает сонные глаза, зевает, снова смотрит на меня. Возможно, я разбудила ее слишком рано, возможно, она привыкла спать дольше. В комнате на окнах плотные шторы, которые мы так и не задвинули. — Одиннадцать лет прошло, как мы развелись. Между нами ничего нет. На ее спокойный ответ только пожимаю плечами. Хочется сказать что-то вроде «кроме его чувств к тебе», но почему-то кажется, что это может быть ошибкой. Кажется, что Амелия об этом могла раньше не думать, не замечала, и я вдруг тут подам такую шикарную идею вернуться к нему, потому что есть куда. Или все-таки нет? Она же умная женщина. Поняла про мои чувства, может, и про него знает? Его-то она должна лучше знать, чтобы замечать такие вещи. Его она знает лучше. Лучше. Лучше чем меня, это правда, это очень обидная правда, но я думаю… Я уверена. Да, наверное, я уверена, что мы сможем сблизиться не просто так же, а еще больше. И пошел он к черту этот Джек Фостер. Дядя бывший муж моей возлюбленной. Козел. И вообще. — Не веришь? — спрашивает, снова укладываясь рядом. Молчу слишком долго, неужели она переживает? Как мило. — Не знаю. Похоже, у него все еще есть чувства к тебе, — выдавливаю через силу. Потому что это — честно! Взрослые люди — честные друг с другом, и я тоже не должна скрывать и утаивать то, что творится у меня на душе. Возможно, и про вчерашний, хм, секс нам тоже стоит поговорить. — Ой, да ну его нахрен. Кому он нужен, когда тут такая классная Бекки есть? — усмехается и притягивает меня к себе, тут же впивается мягким укусом в шею и сразу после зализывает «рану». Щекотно. Хочется поддаться, обнять ее, повалить и поцеловать пониже снова, но это неприятное чувство все еще копошится где-то под желудком. — Не знаю, а зачем он тогда здесь опять, — ворчу, отстраняясь от Амелии и недовольно косясь. Закатывает глаза, вздыхает, приподнимается на локте. — Потому что он мой друг, Бекки. Просто друг и напарник. Если у нас с ним что-то будет, я обязательно позову тебя с нами. — Она ехидно ухмыляется и снова набрасывается сверху. Зацеловывает губы, щеки, все лицо, лишь бы не дать мне и слова сказать успеть, кусается понемногу, только за бровь больно тяпает. Но отпихнуть ее не получается, она как с цепи сорвавшаяся собака, добравшаяся до того, что так давно хотела. Охренительно приятно. Хотя, когда она успокаивается наконец и просто нависает сверху, приходится краем одеяла вытереть от ее слюней лицо. Ну точно сучка. Внизу слышится задорный лай в две глотки, Амелия поворачивает голову к двери. Через пару мгновений их слышно лучше — из-за приоткрытого окна. — Придурок. Ну сколько раз говорила не выпускать их с утра сразу, — ворчит недовольно. Тяжело вздыхает, смотрит на меня, мягко улыбается и целует в нос. И после встает. От недовольства тем, что этот хер дядя Джек постоянно у нее, оказывается, ночует, отвлекает вид обнаженной Амелии. Она совсем без стеснения поднимается с кровати, сладко потягивается, будто специально передо мной демонстрируя все свое подтянутое загорелое тело. Забавный у нее загар, кстати, лобок и линия трусов совсем белые, грудь подзагорелая, а руки и ноги покрыты хорошей такой карамелью. Или, скорее, похожи на свежевыпеченный классический бисквит с румяной-румяной корочкой, который так и хочется облить пропиткой и в который так и тянет впиться вилочкой. Амелия наслаждается ощущением моего жадного взгляда на себе, а я — касанием постельного белья к обнаженной коже на ее кровати. Но она права, если Фостер уже проснулся и начал делать то, что просили не делать, значит, и нам пора выходить. Не хватало еще, чтобы заметил нас в одной спальне. Пока, наверное, ему рано знать. Да и как вообще ему преподнести то, что я увела у него бывшую жену? По-хорошему-то лучше чтобы он знал. Честнее. — Ты не закроешь дверь? — чуть свисаю с кровати, чтобы все еще видеть ушедшую в ванную Амелию. — Стесняешься теперь? — ухмыляется, остановившись около унитаза. — Рано как-то, не находишь? — с сомнением чуть прищуриваюсь. Ну не решится же она при мне вот прям так?.. Так быстро? Или это что, еще один признак серьезных отношений взрослых людей? Ванную за собой не закрывать? Подходит к двери, снова ухмылется и закрывает. Сжаливается. Видимо, на лице у меня вообще все написано, но что поделать, я вообще ни с кем еще не была так близка. То есть, в теории, возможно, но так сразу… Вздыхаю. Ладно, может быть, мы сможем и об этом поговорить. Поднимаюсь с кровати и быстро одеваюсь, хотя и не особо хочется, потому что что-то мне подсказывает: если Амелия выйдет и увидит меня обнаженной, пойдем вниз мы еще нескоро. Чтобы еще уменьшить шансы, сбегаю из ее спальни, прихватив телефон. А где все это время была моя сумка?.. Ладно. Если что-то уже случилось, то оно уже случилось, если случится, то случится, а если еще нет — то и нет. Поэтому не буду светить нервной мордой перед копом и просто буду делать вид, что все так как и должно быть. Быстро в ванную, почистить зубы чем найдется, умыться, расчесаться… В душ бы сходить вообще, но этим можно пренебречь. Никто меня нюхать не будет, а я хочу как можно быстрее, но без лишних подозрений, найти свою сумку. Медленно и аккуратно спускаюсь вниз. С кухни тянет ароматом свежесваренного кофе, какими-то пригорелками и тихой руганью Фостера. Ладно, это его война, моя же… О, а вот и сумка. Висит на крючке у входной двери, значит, кто-то ее трогал. Надеюсь, просто решили убрать, иначе я покончу с собой прямо вот прям так как пойму, что не только трогал. Особенно Фостер. С колотящимся сердцем закрываюсь в ванной и сую руки под ледяную воду. Судорожно выдумываю стратегию поведения, что говорить, как смотреть, на что обращать внимание, чтобы понять смотрел ли Фостер скетчбук. Перетряхиваю сумку, но вроде все вещи на месте, а скетчбук выглядит так же как и вчера. Надо было на нем какой-нибудь потайной способ проверки открывания сделать, не знаю, волосинку какую подложить или… Как жаль, что хорошие идеи приходят, когда уже слишком поздно. В стаканчике на раковине стоит влажная зубная щетка, приходится покопаться по ящичкам и шкафчикам, чтобы найти еще одну. Паста зато находится быстро, какая-то травяная и вонючая. Но выбирать особо не приходится. Чищу зубы быстро, продолжая пучить на отражение шокированные глаза. Попытки успокоиться и убедить себя, что ничего страшного не происходит как-то не венчаются успехом. Мало ли что разгневанный Фостер может предпринять, если узнает обо мне и Амелии слишком рано?.. Умываюсь, расчесываюсь. Выхожу ровно под звук шагов по лестнице. Вниз, значит, Амелия. Вот хотела же не одновременно, а все равно какое совпадение, ну просто вот кто бы мог подумать. — Доброе утро! — бросаю взволнованно, пряча сумку за спиной. — А, доброе, — зевает Амелия и ухмыляется, оглядывая меня с ног до головы. — Я тебе вчера забыла выдать барахло всякое. — Не переживай, тетя… Амелия, я все нашла, — лепечу снова быстрее, чем работает голова. — Тетя, значит? Ну покажу я тебе любящую тетушку, — шипит угрожающе, склоняясь ближе. Прикусывает ухо и отстраняется. Судорожно высматриваю все заметившего Фостера, но он все так же ругается откуда-то с кухни. Похоже, у него еще на телефоне там что-то играет, не могу понять что. Хочется придушить Амелию, но она отворачивается и уходит. Закрываюсь обратно в ванной, чтобы снова умыться и немного успокоиться. Похоже, ей нравится играть с огнем, или ей просто плевать на нашу тайну, не знаю. Не нравится ни то, ни другое. Как она может так рисковать все время?! Вскоре все-таки выхожу на кухню. Амелия с кружкой «Лучший в мире ветеринар» пьет кофе за столом, пока Фостер жарит какую-то дрянь. Подхожу, осторожно заглядываю ему за плечо. — Бекки? Слава Богу. Помогай, молю, я сейчас эту сковородку в окно выкину нахер! — полными отчаяния глазами он смотрит на меня, пока Амелия с довольной мордой явно насмехается над ним. — Доброе утро, дядя Джек, — пищу, вжимая голову в плечи. Которые он, отбросив загаженную лопатку, сжимает сильнее, чем тогда у участка. — Ага, утро, ночь, без разницы, дитя кулинарии, сделай с этим что-нибудь, я больше не могу жрать эти сраные овощи, крупы там какие-то, твою ж мать, ну почему язва досталась именно мне? Он отпускает меня, хватает несчастную сковородку и швыряет в мусорку вместе с содержимым. Амелия прыскает в кулак, я, ловя ее взгляд, улыбаюсь тоже. Но мне жаль бедолагу Фостера, привыкшего, видимо, питаться чем попало, так что… Ну конечно, кто же еще кроме меня. Амелия-то, небось, тоже готовить понятия не имеет как. Но это ничего, меня мама с детства учила, я, зная ее секреты домохозяйки с пятью детьми, теперь легко исправлю самое поганой утро тарелочкой заботы с щепоткой многолетнего опыта и покажу, кто здесь на самом деле мамочка. Боже. Я хотела сказать хозяйка. В общем, я здесь классная, а не этот нытик, пытающийся повторять готовку за худющей азиаткой с Ютуба. Вытаскиваю сковородку. Сначала нужно вымыть все, что успело пасть жертвой голодного мужика на диете. — Что ты хочешь на завтрак? — спрашиваю так же просто и буднично, как у мамы или Чарли. — Мяса, — обиженно отвечает Фостер. — Ладно, а что тебе приготовить? — спрашиваю, глянув на умника через плечо. — Какие-то овсяные блины, — бурчит недовольно, скрестив руки на груди и насупившись. Если бы не форма, я бы забыла, что он — коп. Самый, пожалуй, милый коп, беспомощный в готовке и обиженный на собственный желудок. Может быть, когда-то и Амелия купилась на что-то такое в нем? Она тоже умеет и любить, и заботиться, а Фостер явно нуждается в этом. Хотя, стоит отдать ему должное, даже при язвах далеко не все диету соблюдают, а он, вон, ничего не знает, но пыхтит, пытается. — Ты тут давай не расслабляйся. Правила знаешь — выпустил псов без присмотра, берешь совок и идешь за ними убирать, — строго говорит Амелия, не отрываясь от кружки. Меня дрожью пробивает. Так похожа на маму сейчас, просто словами не описать. Еще осанку держит так же, плечи расправлены, взгляд ястребиный. — Да чтоб тебя! — Фостер всплескивает руками и вскакивает с высокого стула. — Как лучше хотел! Слышатся его тяжелые удаляющиеся шаги. — Думать-то тоже иногда надо, — хмыкает Амелия и ставит кружку на стол. Подходит ко мне, обнимает сзади, ладони сует под рубашку на животе. — Зато у нас еще немного времени наедине есть. — Прекрати, ты чего, ты мне мешаешь, — бубню смущенно, пытаясь выбраться. Но Амелия пресекает невнятную возню точным броском — хватает за грудь и мягко сжимает. Жалею, что не надела белье, у нее так хоть немного сложности было бы. — Ничего-ничего. Он там возиться долго будет, — жарко шепчет в шею. Носом, подбородком кое-как убирает с плеча волосы и впивается в кожу зубами. Кусает, тут же зализывает. Не оставляет засосов, за что ей просто огроменное спасибо. Не стонать получается с трудом. Из рук выскальзывает намыленный мерный стакан. — Что он там делает? — шепотом выдыхаю, лишь бы отвлечь Амелию, заставить говорить, а не кусать чувствительную шею. Мурашками все руки покрыты, пальцы не слушаются, а я сама не знаю какой приказ бы им отдать. Схватить Амелию за руки? Так на своей же рубашке мокрый след оставлю. Развернуться к ней? Не даст. Или попробовать? Или просто заткнуться и отдаться ей? Нет, сама она вовремя точно не остановится. Дикарка. — За собаками убирает. Они под домом гадят, если их не побесить дома сначала, а потом не вывести подальше. — И тут же возвращается к шее, будто и не отвлекалась вовсе. Шиплю, хватаясь за края раковины. Возбуждение концентрируется в низу, сейчас бы на стол опять забраться да ноги раскинуть как вчера. — Да иди ты отсюда, бестолочь мохнатая! — рычит за окном Фостер, и Амелия — о чудо! — отпускает шею, чтобы ткнуться мне в плечо и заглушить смех. Выдыхаю наконец-то. Пока ее руки тоже замерли, вытираю полотенцем свои и выскальзываю. — Эй, куда это ты? — игриво бросает, хищником смотря и облизываясь. — От тебя подальше! Он же заметить может, — шиплю недовольно, на всякий случай оглядываясь, не стоит ли он там в дверях или не видно ли в окнах. — Да прям. Иди-иди сюда, есть у меня идейка одна. Амелия бросается ко мне. Резко выпускаю воздух из легких, и первый ступор спадает ровно тогда, когда руки хватают меня. Удается лишь дернуться в сторону, но Амелия прижимает к себе и целует. Мне остается только возмущенно мычать и поддаваться, надеясь, что она образумится. Потому что сил отталкивать ее — нет никаких. Она лучше знает, что нужно делать. Она в своем доме, она при своем друге. Она со своей… девушкой? И пусть будет что будет. Целую в ответ, беспомощно хватаясь за ее рубашку. Но Амелия мучает меня совсем недолго, отпускает, облизывается и ухмыляется. Поправляет на мне одежду и волосы, будто ничего и не было. Сама отцепляет от себя мои онемевшие руки. — Ты, кажется, готовить хотела какую-то здоровую херню, — ехидно напоминает, мягко подталкивая обратно к мойке. Рассеянно киваю. Поворачиваюсь, иду, снова берусь за губку и мерный стакан. Мыслями все в том же теплом поцелуе в стальных объятьях слишком игривой Амелии, использующей любую возможность для близости. Ее укусы все еще ощущаются на шее, а на губах — влажный теплый язык, которым ей нравится легко касаться снизу-вверх, будто пробуя, перед тем как углубить поцелуй. Между ног горячо и влажно. — Ну ладно тебе. Я просто шучу, — тянет довольно, на что получается только агакнуть рассеянно. Посмеивается. Молчит. Я мою посуду, готовлю. Фостер ворчит сначала вне дома, потом внутри. Постепенно выветривается запах гари, заменяется уже нормальным. Не сказала бы, чтобы прям аппетитным, все-таки геркулесовые оладьи с яйцом и зеленью, как в видео, но есть, думаю, можно. Амелия, получив тарелку, принюхивается. Осматривает еду, переводит взгляд на Фостера. Уже вижу, как рука поднимается высыпать свои оладьи ему в тарелку, но при мне, видимо, не решается. Смотрит на меня с сомнением и берется за приборы. На стол я не ставила соусов из уважения к язвеннику. Как мило. С моих рук Амелия готова есть даже какую-то пп-шную гадость. Но ничего, ей-то я могу и сгладить тоску… не в этом смысле. С красными щеками опускаю взгляд на тарелку. — А ничего так, — опять говорят одновременно. Стискиваю челюсти, но в ответ только шире улыбаюсь. Напоминаю себе слова Амелии, что между ними больше ничего нет. И быть не может, верно. — Спасибо. — Какой план на сегодня? — спрашивает Фостер, видимо, чтобы не оставаться с едой один на один. Понимаю. После такого количества специй тяжело на простую пищу переходить. — Ну, мы вчера поговорили, Бекки в курсе всего. Можно переходить к действиям. — Амелия пожимает плечами. И вообще говорит так, будто ничего особенного не происходит, будто ее не метало вчера из гнева в слезы. — А прид… братана ее брать будем в итоге? — Фостер смотрит на Амелию, поддерживая будничный тон. Да они оба вчера были против и меня только, чего вдруг изменилось? — Сам ты придурок, — бурчу недовольно, щуря взгляд. — Согласна. — Да идите вы обе! Ты сама его таким будто не считаешь. — Фостер фыркает на Амелию. Обижен, что не поддержала? Да хрена тебе теперь, она на моей стороне. — Считаю. Но не говорю вслух при любящей сестренке. Поэтому я — любимая тетя, а у тебя пушку крадут. Недовольный Фостер только закатывает глаза. Становится его даже немного жалко. Набросились тут две, даже не ответили на вопрос. — Ну, значит, берем и его тоже, раз никто не против. Вечером с ним приедем тогда и обсудим план действий? Графики слежки, тактику общения? Может быть, еще чего придумаем? Доску полноценно рассмотрим. А то Амелия вчера так, в общих чертах только объяснила. — А, поговорили уже, — понимающе произносит Фостер и кивает. — Тогда да, можно вечером собраться. Мне все еще не нравится, что с нами будут детишки участвовать, уж без обид, Ребекка. Но, может, и правда нужен свежий взгляд. Раз мы в тупике, и никто не собирается слушать голос разума. Как-то он не особо верит в свои слова и сам будто. Говорит, что против, но слишком спокойно, будто уже принял этот факт и ворчит только для виду. У Амелии же эмоции прочитать не так легко получается. Она снова задумчивая, снова что-то анализирует, будто оценивает риски. Может, что-то вспоминает? Может, думает, каких проблем наживет себе с моей матерью, если она узнает. А она узнает, она всегда почему-то все узнает, даже если никто ей ничего не рассказывает. Но вдруг Амелия пожимает плечами. — Ну да, пути назад-то уже нет. Они же не отвяжутся уже. Да? — и с ухмылкой смотрит на меня. — Не отвяжемся, любимая тетя Амелия, — тут же радостно отзываюсь. Смотрим друг на друга такими понимающими взглядами. Никакая она мне больше не тетя, хотя никогда ею и не была на самом деле. А вот любимая… Не знаю, готова ли я сказать это не как про подругу. Не думала об этом раньше. Не могу думать и сейчас, кажется, рано, неловко, непонятно. Амелия, наверное, просто играет со мной этими словами и пониманием двусмысленности, хочет посмотреть, что я буду делать. Злая противная тетка, любящая играть с моими чувствами. Но как я могу ей этого не позволять? Она слишком горячая и непредсказуемая для этого. Понятия не имеешь чего от нее ждать, и это весело. Необычно. Здорово. — Не знаю, радоваться этому или нет, — Фостер качает головой, не замечая наших переглядываний. Все еще пытается прикончить свой завтрак. — Я к врачу поеду, могу тебя подвезти. — О, нет, спасибо, мама не выдержит еще раз меня на вашей машине увидеть, даже личной. Да и я на лошади. — Ах ну да, точно. Ладно, ковбой, заверни мне оставшиеся эти штуки с собой, не могу больше. По дороге доем. Киваю. Встаю из-за стола, оглядываясь напоследок, сколько ему с собой отдавать-то. И так приятно становится, когда взгляд цепляется за пустую тарелку Амелии. Каждый день буду ей готовить. Собираю Фостера быстро. Амелия просит больше ничего не трогать — сама уберет. Ладно, мне не жалко, хотя и совсем не трудно, так что спокойно доедаю и допиваю свой кофе без корицы, потому что у Амелии ее нет. Вот и первый пункт что нужно принести в ее дом. Фостера провожаем вместе. Амелия наблюдает за ним через камеру над воротами, и только они закрываются, впечатывает меня в стену. За поцелуями не замечаю легкой тянущей боли плече, в которое что-то неудобно упирается. Но вместо того, чтобы повалить меня на пол и взять в тишине свободного от лишних глаз и ушей дома, Амелия довольно быстро переходит на простые нежные поцелуи, а потом и вовсе отстает. Даже странно, неловко как-то, ощущение, будто закончилось все неправильно, и я должна что-то сделать, чтобы вернуть ее. — Так хочу, чтобы ты осталась со мной еще. Но тебе тоже надо показаться дома, а то Сэди с нас обеих шкуры сдерет, — говорит так томно, что я даже на последнее согласна. — Ага, — только и могу выдохнуть. Снова тянусь к ее губам. — Ну ладно, еще разок. Она целует меня, снова сжимая крепкими руками в объятьях. Запускает пальцы в волосы и чуть оттягивает, но я уже знаю, чего она хочет. Сама подставляю шею. Теперь, когда Фостера рядом нет, мы можем не бояться быть услышанными, и я не сдерживаю стон. Как и Амелия сразу за мной, такой глубоко-низкий, немного рычащий. Звучит странно, но боже, как это сексуально. Она рычит, держа меня в зубах, сминает пальцами кожу, будто пощипывает. — Тебе еще шмотки надо свои обратно надеть. Пойдем-ка. Отрывается резко и тащит за руку в мелкую комнату с котлом, стиралкой и сушилкой. — Раздевайся, — командует. А что мне остается, кроме как подчиниться? Быстро скидываю ее рубашку и шорты, оставаясь босиком, лишь в браслетах и с кулонами между сисек. Амелия бросает шмотки на стиралку и оглядывает меня всю. Не придирчиво, будто с настоящим эстетическим удовольствием, будто смотрит на какую-то очень красивую картину. Как бы мне хотелось, чтобы она смотрела именно так на мои рисунки, а лучше на полноценную работу, которую я хочу написать для нее. Может быть, с ней в центре полотна? Хотя, даже не знаю что лучше. Под ее таким восхищенным взглядом самой находиться немного неловко, с ноги на ногу переминаюсь и потираю за спиной подрагивающие пальцы, но, наверное, пусть лучше смотрит так на меня? Я — лучшая картина? — Ты просто охренеть какая красивая, Бекки, — мягко выдыхает, растеряв варваское возбуждение, с которым едва не взяла меня в котельной на стиральной машине. Нежно касается плеча, гладит ключицу, убирает назад волосы. Оглаживает грудь и лишь слегка касается сосков, будто чтобы только напомнить себе их ощущение под пальцами. Чуть сжимает талию, бедра, задницу. Прижимает к себе и обнимает так нежно и уверенно, будто признается этим в теплых чувствах. Такая милая. Снова переключилась внезапно, но я не знаю, мне нравится эта ее непредсказуемость. Обнимаю, утыкаясь носом в плечо. Самое странное и самое приятное объятье в жизни. Амелия отстраняется первой, смотрит в глаза, улыбается. Легко щелкает по носу и наклоняется к сушилке, чтобы вытащить мои забытые шмотки. Одеваюсь, почти не сводя с Амелии взгляда. Она тоже смотрит мне в глаза, и мне кажется, что сейчас ей это совсем не тяжело дается. Сейчас между нами будто есть какая-то почти неощутимая связь, какой-то разделенный момент, суть которого я, наверное, осознаю немного позже. Но стоит одеться полностью, как она снова обнимает меня. Немного качает даже, будто не хочет отпускать. Прижимаюсь ней. Я тоже не хочу уходить, но она права — надо. Надо помочь маме по дому и хозяйству, поговорить с Чарли, вернуть Квинту и позаботиться о ней. Много дел. А еще и папа сегодня должен уже вернуться, это я тем более пропустить не могу. Так скучаю по нему. Отстраняемся одновременно. Амелия целует меня в лоб и открывает дверь из котельной, пропускает вперед. Даже не цепляется, не зажимает в углу, неожиданно так. Но приятно. Умеет быть не только пошлой, оказывается. Перед выходом достаю телефон, чтобы оценить, насколько все плохо. У меня нет зависимости от соц.сетей, да и вообще он на беззвуке постоянно стоит, хотя мама и ругалась много раз, что звонки ее пропускаю, ведь вдруг у них что-то важное случилось, и я срочно нужна дома. Но ничего не могу с собой сделать — звонки и сообщения отвлекают от тех, с кем я рядом сейчас. Один пропущенный от нее, две дюжины сообщений от Чарли. В шторке видно несколько последних, среди которых самое важное — «батя спрашивает где ты. Соврал, что ты на спецоперации в пустыне». — Чего там? — кивает на телефон Амелия, замечая мою улыбку. — Папа дома. Надо бежать. Встретимся вечером, — мечтательно произношу, блокируя экран. Лезу обнять на прощание. Обнимает в ответ и поглаживает по спине. — О, ну это точно повод. Тебя подвезти, может? Квинту потом заберешь. Карамельке одному не так грустно будет. — Я хотела отказаться, пока ты не сказала последнее. Умеешь же ты на жалость надавить, засранка. — Засранка? На себя посмотри, гусенок. Взвизгиваю, потому что Амелия щипает за бок. Отскакиваю от нее и быстро обуваюсь. — Хотя, наверное, нам лучше не светиться вместе? — Давай не дури. Опять по лесу пробираться собираешься? Если ты вернешься домой так же, как ко мне вчера пришла, можешь сразу с жизнью прощаться. Моей. Хихикаю. Точно, про маму-то мы совсем забыли. Да и, наверное, действительно. Меня уже видели с Амелией, если наблюдение и есть, то оно точно у ворот, а выезжать я именно через ворота и буду, так что и правда, какая разница. Моя личность скомпрометирована, придется создавать себе новую. Или я просто накручиваю, и никакого наблюдения за домом нет. Жалко, что Фостер не поехал в участок, и мы никогда не узнаем где наши самые главные враги сейчас. Как и не узнаем, нет ли у них еще каких союзников. Но это все не важно. Амелия надевает носки, сует ноги в высокие ботинки, не зашнуровывает и хватает ключи от машины из миски на тумбочке рядом с входной дверью. Только тянусь к ручке, как на нее ложится рука. — Погоди. Если все-таки за нами и есть слежка, если у дома тебя будут встречать… Она обрывает фразу и снова, склоняясь надо мной, целует. Медленно, наслаждаясь моментом. Придерживает за талию, глубоко дышит. Я слегка постанываю ей в губы, потому что никак не могу поверить, что на самом деле целую ее спустя столько лет влюбленных мечтаний. Дверь открываем вместе. Выхожу первая и, глупо улыбаясь, иду к машине. По дороге домой придется как-то сделать так, чтобы эта дурацкая улыбка пропала с лица, чтобы мама не подумала ничего такого. А то она слишком проницательная, и, если я не буду занята чем-то и буду переваривать произошедшее между мной и Амелией… Точно все поймет. Хотя так ли это плохо? Может быть, и ей стоит рассказать? Может быть, всем стоит знать, что теперь мы с Амелией — вместе?