Pareidoliae

      Тишина, почти четвёртый час ночи. И синие сумерки, и дождь шуршит по оконному стеклу, и до мая считанные дни.       Фатима закрывает глаза, чтобы не видеть Моники, её лишённого эмоций лица, этой заоконной мглы, этого ужасного дождя, и прижимает к щекам подрагивающие ладони. Никаких надежд, никакой веры, игра не стоит свеч, и не помогут ни слёзы, ни самообвинения.       Почти год миновал с тех пор, как они расстались, и расставание вышло тихим, без ссор и скандалов, таким, какое оно и может быть у двух взрослых людей, для которых сесть друг против друга и поговорить не является чем-то из ряда вон. Но, так или иначе, Моника снова в ненавистном ей своим шумом и напускным лоском Париже, а Фатима снова безмолвно ругает себя за доверчивость и привязчивость. Так или иначе, каждая из них, пусть и в разной мере, но всё же предала себя — позволив себе забыться, поддаться мимолётному порыву, попытаться возвратить безвозвратно утерянное и воскресить безнадёжно мёртвое.       Так или иначе, они здесь, в этом жалком гостиничном номере, и, наконец оставив позади шумный живой город и оказавшись наедине, совершенно не знают, как им быть дальше.       — Может, всё-таки попытаемся? — Моника подавляет желание повернуться к Фатиме и заглянуть ей в глаза. — Снова.       Спрашивает в какой-то мере и у самой себя, пытаясь, вспоминая самое начало их внезапного, сумасбродного, полусладостного-полуболезненного союза, сделать вид, что ещё во что-то верит.       — Здесь? — Фатима отнимает руки от лица, изо всех сил старается улыбнуться и терпит поражение, чувствуя удушающий ком в горле. — В этой чёртовой комнатушке…       Она думает о том, как бы хотелось ей кричать, бесконтрольно плакать, сползая вниз по стене и ёжась на полу, и быть где угодно, только не в этой комнате и не с этим человеком.       — Нет. Я никогда… — она не сдерживает слишком громкого судорожного вздоха и вздрагивает. — Я никогда не должна была…       Резко поднимается с края кровати, отчего, в такт её звенящим от натяжения нервам, тоскливо всхлипывают пружины, и твёрдой походкой, не обращая внимания на лёгкое головокружение и мушки перед глазами, с худи наперевес идёт к двери.       — Я уйду.       Моника молчит.       Они обе знают, что Фатима никогда не сможет уйти первой. Больше нет.       Почти коснувшись дверной ручки пальцами, Фатима останавливается. Оборачивается медленно, будто желая максимально оттянуть тот момент, когда встретится — в этот раз она точно знает, что встретится, — со взглядом Моники. Он всё так же ничего не выражает.       Тишина висит в комнате непомерной тяжестью, душит, на даёт трезво мыслить.       — Tabarnak. Мне нужна сигарета.       Фатима накидывает капюшон худи на крючок вешалки и судорожно роется в кармане.       — Только не посреди комнаты, а то…       — Я знаю, как работают блядские окна, — обрывает саркастически, но во фразе нет никакой злости. Только заглушённая боль и разочарование в самой себе.       Стоя у распахнутого настежь окна, повернувшись к Монике спиной, Фатима поджигает сигарету и делает первую затяжку, и привычный жар в груди кажется сильнее обычного.       — Когда мы встретились, ты сказала, что я… напоминала тебе солнце.       Фатима смотрит на мерцающие городские огни, на проезжающие по улице машины и блестящий в свете фонарей мокрый асфальт. Не оборачивается и говорит почти про себя, но точно знает, что Моника её слышит. Это так глупо, но от всего этого Фатиме слишком больно, чтобы снова сделать вид, что она сильнее, чем обстоятельства и чувства. Слишком больно и сложно. Она глубоко затягивается во второй раз и морщится, ощущая крупную дрожь в пальцах.       Наблюдая за ней, Моника на мгновение закрывает глаза.       Смешно сказать: кажется, она до сих пор помнит тысячу и одну мелочь касательно Фатимы.       Тёплый, с хрипотцой, голос, забавный смех с лёгким присвистом, манера говорить, квебекский акцент, всегда улыбающиеся ласковые глаза, походка, движения. Моника не курит и совсем не разбирается ни в чём табачно-курительном, но, чувствуя запах сигарет Фатимы, осознаёт, что без ошибки отличила бы их от любых других. На секунду это отбрасывает её на год назад, когда не было ни единой мысли о том, что что-то, — в общем-то всё, — из этих мелочей будет равносильно ощущению крупных брызг спирта на открытой ране.       Хочется сделать вид, что не было ни непониманий, ни бессонных ночей, ни болезненных утр, ни расставания в прошлом июне, ни странного года эмоциональных качель из тоски, эйфории, попыток забыться, задушенной злости внутри и так и не угасшей больной привязанности. Сделать вид, что всё в порядке.       Но всё же сейчас Моника чувствует только горечь и тупое сожаление. Хочет сказать что-то утешительное, что-то, что вернуло бы их к началу, но…       Ну и чушь.       — До сих пор, Фати.