Pareidoliae

      Когда ты видишь её впервые, всё просто и прозрачно. Во всяком случае, тебе кажется именно так.       Она улыбается, её карие глаза озорно бликуют тёплыми искорками. При первом взгляде отчего-то видится похожей на куклу, и это кажется отталкивающим, но первое впечатление оказывается обманчиво. У неё странноватое чувство юмора и свои тараканы в голове, но ты быстро понимаешь: здесь живёт нежность.       Бывает: встретишь человека, и так тепло от него, что поначалу задерживаешься — немного погреться этим теплом, прежде чем продолжить путь, а потом вдруг понимаешь, что хочешь остаться.       Тебя по-прежнему многое тревожит, и ты всё так же бегаешь по выдуманным миркам утешительных иллюзий, пытаясь не сойти с ума, но теперь у тебя есть она.       И ты не можешь отрицать — с ней хорошо. Потому что она действительно слушает, потому что идёт на разговор сама, потому что состоит из заботы, потому что ей можно позвонить хоть посреди первой за две недели ночи, когда она наконец может выспаться, хоть во время репетиции, хоть впритык перед важным интервью, и она сорвётся навстречу, если оно так будет нужно.       Как бы то ни было, когда ты потеряна, она приходит на помощь.       Утешает как может, в очередной раз — вовсе уже без слов. Ты закрываешь глаза. Её ладони на твоих щеках — такие тёплые и нежные. Она целует тебя в лоб, надолго задерживая губы на твоей коже. Такой простой жест, но у тебя саднит в горле и горит под веками от того, насколько это по-настоящему.       Не сразу веришь тому, что она тебя исцеляет.       Дни — что твои, что её, — полны событиями, каждый из них растягивается в маленькую вечность, и ты теряешь счёт времени. То ли не замечаешь, что её в твоей жизни становится слишком много, то ли принимаешь это легко и не имеешь ничего против. Она проводит с тобой время, шутит, делится мыслями о всём происходящем вокруг вас, рассказывает неприлично, для вашего недавнего знакомства, личное. А ещё утирает твои слёзы, отгоняет тревогу и помогает прийти в себя, когда у тебя больше не остаётся сил на плодотворный диалог с собой.       Ты заглядываешь глубже, стягиваешь — даже срываешь! — с неё маску, проникаешь под кожу, пытаешься взглянуть на жизнь её глазами.       Она рассказывает тебе свои сны, доверяет боль, попеременно вредничает и плачет — такой уж защитный механизм, — и всегда преданно смотрит в глаза. Тебе привычно рыться по закоулкам памяти, ты живёшь с этим уже давно, однако теперь не можешь вспомнить, когда в последний раз на тебя так кто-то смотрел до этого. Отчего-то хочется думать, мол, никогда такого не было, и тебе откровенно плевать, если это чувство ложное. Или же… хочется верить в то, что в этот раз всё по-особенному?       Влюбись так, будто ты ещё не знаешь, что такое жизнь, потому что ещё ни разу не была разбита.       Странные болезненные утра, нервные, яркие, непохожие друг на друга дни, эмоционально пьянящие вечера, ночи в бесконечных стараниях обрести покой от калечащей душу нервотрёпки. Ты привыкаешь к её теплу, тянешься в объятия первой, задерживаешь руки на её талии, неприлично долго не разрываешь зрительного контакта.       А потом… быть может, ты бы и сказала, что ломается лёд, но ничего похожего на него между вами никогда не было. Просто что-то вдруг щёлкает, меняются декорации и роли, кто-то перематывает плёнку — и вам уже не до игр в дружбу, но и ты не ищешь никаких признаний и не спешишь что-то говорить самой.       Ты сжимаешь её в объятиях, таешь под напором её губ, и ваши тела сплетаются в очередной жаркой позе, каждый раз — словно впервые. И словно тут же и в последний раз. Словно завтра для вас никогда не наступит. Ты не касаешься, но хватаешь так, будто нет для тебя в мире никого и ничего ценнее, ловишь губами её дыхание, такое же рваное как у тебя самой, ласкаешь и принимаешь ответные ласки.       Вы создаёте какой-то свой потаённый, глубоко личный мирок.       В ней слишком много нежности, и эта нежность сочится сквозь каждое её слово, обращённое к тебе, ты видишь и чувствуешь её в каждом её действии, в каждом объятии и мимолётном касании. В том, как она прижимается лбом к твоему затылку, обнимая со спины, как прихватывает за локоток или плечо, проходя мимо, как целует костяшки твоих пальцев.       А ты льнёшь, млеешь, впитываешь всю её без остатка и забываешь о жизни вне её тепла.       Не знаешь и не хочешь знать, куда всё приведёт.       — Моника, знаешь, мне снова приснились бабочки, — срывающимся шёпотом говорит она, когда в очередную странную ночь приходит к тебе — для вас уже как традиция.       Они снились мне всю ночь, маленькие, хрупкие, такие несчастные. Ещё живые, но… уже без шанса на эту жизнь. Оторванные лапки, сломанные крылышки, полураздавленные тельца. Это огромное чувство, что нужно помочь и ни единой возможности сделать это. Для них я такая большая и сильная, почти как что-то хтоническое, но вот это всё… что я могла бы сделать? Я просто сидела на земле, на меня давило пасмурное небо, а сад цвёл как ни в чём не бывало. И бабочки, десятки бабочек. Такая, наверное, ерунда, но это чувство вины и тупой беспомощности, оно такое сильное, просто разрывает изнутри и не даёт ни думать, ни дышать. Я больше не знаю, что мне чувствовать.       За окном весенний ливень — как бесконечная стена из помех. Пути больше нет — ни назад, ни куда бы то ни было.       Ты порываешься включить хотя бы ночник, но она останавливает тебя, приникая ближе, пряча заплаканное лицо у тебя на плече. Ощупью ищет твою ладонь, и ты и сама вздрагиваешь, ощущая, как дрожит её рука. Возьми меня себе, забери, спаси — мне нет здесь места и тесно в самой себе, я умираю, медленно и мучительно, как образ, как голос, как живое существо. Она плачет беззвучно, но в её тихих всхлипах и срывающемся дыхании столько неясной тебе боли, что тебе и самой больно — вместе с ней, за неё. И ты хочешь только одного — защитить.       Она засыпает у тебя на руках, и ты выбираешься из её объятий, аккуратно укладывая её поудобнее, подкладывая ей под голову подушку и укрывая её одеялом.       Время застывает, и ты продолжительно сидишь рядом, смотришь на неё спящую, и в твоей голове сплошная зияющая пустота, а всё внимание — здесь.       Вспоминаешь её слова в тот последний день, когда ещё не стало слишком поздно.       Знаешь, вся эта беготня, попытки прыгнуть выше головы, мол, «да я со всем справлюсь, да я камень, да я машина, да будет всё по высшему порядку», а потом корчишься в углу комнаты посреди ночи, кричишь в себя, воешь и почти не понимаешь, жива ты ещё или нет.       Морщишься, сглатывая комок в горле.       К чему это всё?       Наклоняешься над нею и невесомо целуешь в лоб — так, как обычно делает это она. Всё равно так у тебя никогда не получится. И ты так нежна и осторожна, боясь разбудить.       Чтобы, наконец, вернуться домой.