Pareidoliae

      Песок тепло перекатывается под босыми ногами, ускользает между пальцев при каждом шаге, греет, словно насквозь пропитанный солнцем за долгий майский день. Солнце только начинает медленно опускаться за горизонт, и огромное — здесь, на краю пустыни особенно огромное, — небо наливается яркими закатными красками, темнеет на востоке — голубой сменяется синим, синий перетекает в глубокий ультрамарин.       Монике чуднó от того, что, взойдя на вершину бархана, откуда открывается такой невероятный вид на побережье Агадира, Фатима садится к солнцу спиной. Но всё же она следует её примеру, и стоит только ей, догнав Фатиму, опуститься на тёплый песок подле неё, та мягко кладёт голову ей на плечо. Солнце ласково припекает спину, лошади топчутся и фыркают, стоя у коновязи чуть поодаль. Моника вздыхает, уголок её губ кривится в слабой полуулыбке, и она прижимается щекой к макушке Фатимы, старается разобрать, что так старательно разглядывает она в далёкой синеве.       — Я, наверное, кое-что поняла, Фати, — Моника чуть ёрзает на месте, обнимает притянутые к груди колени. — Знаешь, есть такое явление, оптическая иллюзия, может быть. Когда смотришь на что угодно — на кору дерева, на рисунок мороза на оконном стекле, неважно, — и кажется, будто и оттуда на тебя тоже смотрят, будто проглядывает сквозь эту текстуру лицо, будто на тебя глядят живые глаза.       — Что-то такое слышала, — отчего-то шёпотом отзывается Фатима. — Это забавно. Чудастые мы, люди, такие.       Моника ненадолго замолкает, сбитая с толку этим комментарием, и ждёт, что Фатима скажет что-то ещё, но она молчит и смотрит вдаль — туда, где под ультрамариновым небом загораются маленькие жёлтые искорки окон и мелькают крохотные чёрные тени.       — Не знаю, случается ли это явление в обратном порядке, но я как будто с этим и столкнулась, и оно меня надломило.       — В обратном? — Фатима чуть отстраняется и, тряхнув головой, удивлённо заглядывает Монике в глаза. — Как?       — Когда смотришь на что-то живое, а оно кажется таким… искусственным, что ли? Причём, понимаешь, не плохим каким-то, не жутким, не уродливым. Просто искусственным. И ты так привыкаешь к этой искусственности, в которой сама же себя и убедила, забираешь себе этот образ, наполняешь его какими-то своими смыслами, да так, что потом, когда живое и настоящее проглядывает сквозь твои фантазии, внутри тебя рушится вообще всё. Потому что жизнь, в любом её воплощении — она слишком яркая и громкая, и никакие иллюзии её силы просто не вынесут.       Фатима молча слушает, не отводит глаз и не пытается вставить ни единого слова, и Моника видит в глубине её глаз тихое понимание — будто Фатима давно знает наперёд все её невысказанные мысли, но ждёт, чтобы Моника говорила сама, отпуская всё то, что копилось в её душе так долго, мучило, травило и так болезненно нуждалось в высвобождении. И за что ты так ненавидела эти черты? Этот печальный разрез глаз, эту горбинку на широком носу, эти маленькие ладони с ласковыми пухлыми пальцами, это солнечное тепло, вмещённое в человеческое тело.       — Я же просто хотела быть рядом с тобой, но потом оказалось, что мне страшно быть любимой, и я пыталась убедить себя в том, что её, любви, не было, что сама ты была понарошку, не всерьёз. Но ты же живая, и нет ни у кого права запрещать чувствовать, а я слишком наивно позволила себе прятаться от реальности, и в итоге всё закончилось так, как закончилось, и мне очень и очень жаль.       Моника опускает взгляд и, пожевав нижнюю губу, рвано выдыхает. Ей очень хочется вдруг искренне извиниться, как бы нелепо это ни звучало спустя год после некрасивого и скомканного расставания, но она одёргивает себя мыслью о том, что она совершенно не в том положении, чтобы о чём бы то ни было просить.       Фатима качает головой, её глаза едва заметно увлажняются, но она поспешно смаргивает эту влагу. Моника непроизвольно заглядывается на то, как её пальцы перебирают огненный в свете заката песок.       — А я… я пустила тебя везде и вынула из себя для тебя всё самое ценное и живое, и теперь, когда ты снова отыскала меня, мне больше нечего тебе дать. Прости меня, Моника, — после короткой паузы, в которой обе чувствуют себя невозможно уязвимо, Фатима, сглотнув горячо колющий горло ком, продолжает. — Я что-то так устала жить, совсем-совсем, но это вовсе не значит, что я хочу закончить это всё, нет-нет, просто устала, так устала, просто закрыть глаза и забыться — разве же много? Разве же я так жадна и так требовательна?       — Поэтому ты так и смотришь туда — вдаль?       Взгляды пересекаются, и Моника переживает, что невзначай задела болевую точку, но Фатима вдруг слабо улыбается и снова придвигается ближе, отчего их плечи мягко соприкасаются.       — Я смотрю в небо, оно замечательно синее.       — Оно красивое.       — Оно… это самый лучший синий цвет, мой самый добрый ультрамарин, нет мне синевы лучше этой. Она даёт чувство дома, ты же меня понимаешь? Чувство, что всё ещё пройдёт, заживёт, и когда-нибудь этот человек, что живёт во мне, так же будет плакать о сегодняшнем дне, но без боли, и обнимет, приласкает себя прежнего, скажет, мол, у нас всё ещё есть самый лучший синий цвет и что-то живое внутри, что можно отдать другому человеку, самому дорогому.       И Моника не может оторвать взгляда от Фатимы, от её ласкового лица и горбоносого профиля, когда она отворачивается, чтобы снова взглянуть на надвигающуюся с востока синеву, от беспокойных в нервной жестикуляции рук. И так ей больно, по-хорошему больно, как будто вот-вот откроется что-то важное, как будто сейчас — вот сейчас! — происходит какое-то таинство, а она ничего никак не разглядит… и вдруг Моника тихо, по-доброму усмехается.       — Я так тебя люблю, Фати.       Вздрагивает — мелко. Молчит.       Жёлтых искорок-огоньков вдали становится больше, тени на песке удлиняются, розовый и золотой сменяются лиловым — вечер неумолимо берёт своё. Фатима медленно поднимается на ноги, невесомая ткань её цветастого платка, накинутого на загорелые плечи, струится на лёгком ветру. Она протягивает Монике руку и тепло, пусть и лелея в груди нежную печаль, улыбается.       — Пойдём домой?       — А как мы поступим со всем тем, что натворили друг с другом? — Моника берётся за протянутую ладонь и, принимая помощь, встаёт вслед за Фатимой, ищет в карих глазах какую-то подсказку. Отчего-то сейчас Фатима кажется ей доброй и невозможно мудрой молодой старушкой.       Они спускаются вниз по бархану, туда, где оставили лошадей, и Моника наконец вспоминает, как называется оптическая иллюзия, о которой она говорила ранее.       — Всё пройдёт, родная птичка. Всё всегда проходит, — Фатима едва ощутимо целует Монику в висок и, уворачиваясь от попытки обнять, увлекает за собой. — Ты не вспомнишь, я не упрекну.