ПРОЛОГ
Проблемы Стайлза начались рано. А именно в девятилетнем возрасте, когда впервые что-то пошло не так…
Похороны Клаудии прошли несколько недель назад, и уже никто из соседей косо не смотрел на них, отца, потерявшего жену, и сына, лишившегося матери; но в доме Стилински до сих пор оставалось холодно, грязно и пахло сладкими увядающими розами — гнетущее впечатление. Стайлзу не нравилось из-за этого находиться дома. Даже когда его отец был не на работе, Стайлз больше не ощущал того спокойствия и тепла, которые жили здесь раньше, это ушло, когда ушла Клаудия. Клаудия забрала с собой все хорошее, оставив им лишь крошки, и Стайлз так много злился — на маму, из-за которой все разрушилось и поменялось, на отца, который будто бы тоже умер, уйдя в глубины своих темных мыслей и забыв о нем, его сыне, не готовом еще выпасть из гнезда, и на себя самого тоже. Этот вихрь злости, не находящий выхода, оставался внутри Стайлза и скреб стенки его души, как та длинная острая ложка, которой Клаудия раньше по осени вычищала от мякоти тыквы для Хэллоуина.
Хорошие были времена.
Хэллоуин никогда больше не будет веселым.
Хлопнула дверь. Сегодня понедельник. Стайлз вернулся со школы и спихнул с ног обувь, на которую он нацеплял кучу грязи в лесу, в котором слонялся после учебы. Обеденное солнце светило из-за угла улицы, почти не проникая в окна, и из-за этого в доме Стилински было тенисто и прохладно — идеальная обстановка для хранения овощей или алкоголя. Последнего, к слову, в их доме после похорон имелось навалом.
Сегодня Стайлз весь день не ел, а потому первым делом заглянул на кухню. Стайлза встретила привычная картина: лежащая лицом-вниз фоторамка на столе — как известно, фотография его матери, — и ставший уже традиционным ряд бутылок. Ланч Стайлза, который Ноа забыл положить сыну в рюкзак, а Стайлз забыл проверить, притаился в углу. На полу блестели осколки, и Стайлзу пришлось маневрировать, как по минному полю, по кухне в попытке добраться до еды. Схватив бумажный пакет с ланчем, Стайлз слишком быстро поспешил ретироваться и угодил стопой в осколок. Стекло вошло меж пальцев, и резкий импульс боли пробежал по телу Стайлза, вынудив Стайлза согнуться пополам. Сквозь носок стала просачиваться кровь; и лицо Стайлза исказилось от боли, отвращения и гнева. Миллион эмоций проскочили, как овцы через забор, одна за другой через Стайлза, и он почувствовал, как его морозит, колбасит и распирает от жара… Злости было больше всего, и рулетка чувств остановилась на гневе.
Игнорируя жжение в ноге, сам не понимая, для чего так поступает, Стайлз приблизился к столу и, хватая поочередно пустые бутылки, стал запускать их в пол. Зеленое, коричневое и прозрачное стекло разлеталось во все стороны, звеня и громыхая — наверняка грохот было слышно и с улицы. Кажется, за окном даже загавкал уличный пес, облюбовавший мусорный бак у их дома.
Запыханный и красный, Стайлз потянулся за еще одной бутылкой, но поймать новый улов у Стайлза не получилось — все бутылки закончились, крушить было больше нечего.
Многочисленное стекло блестело на полу, а в воздухе пахло спиртом. Стайлз стоял посреди этого кошмара, который он устроил, и ощущал странное чувство — спокойствие, прояснение, разрядку. Ему стало лучше. Правда, ненадолго, поскольку потом ему стало стыдно из-за понимания, что он устроил, а после, принимаясь наводить порядок, он сто миллионов раз пожалел и обругал себя… Но все же даже это минутное, быстро окончившееся расслабление показалось Стайлзу ценной находкой.
И где-то на задворках детского сознания Стайлза продолжила биться мысль о том, что создавать хаос — помогает ему чувствовать себя лучше.
***
Несколько дней спустя Стайлз обыкновенно вышел из школы, когда уроки закончились, и направился по тропинке в сторону парка, за которым любил погулять. Но не дошел Стайлз до дороги, как группка знакомых мальчишек остановила его. Кажется, у кого-то сегодня чесались кулаки — и не обязательно, что только у них. Дома было особенно плохо последние дни. Скотт заболел и не пришел сегодня в школу. Да и еще противные училки сегодня не давали ему рисовать на последней парте и все время спрашивали. Так что Стайлз сдерживался из последних сил и надеялся спустить пар в лесу на несчастном дереве. Но деревья сами пришли к нему.
Стайлз точно не помнит, как развивался конфликт, и каким образом тема перешла к его матери, которую Стайлз предпочитал не вспоминать. Возможно, хищник чует, откуда кровь течет, или где у жертвы болит.
Один из мальчиков, которого Стайлз однажды даже приглашал домой на день рождения, вдруг сказанул:
«Твоя чокнутая мамаша облила нам машину краской и чуть не сожгла дерево. Хорошо, что она умерла. Без нее стало тихо».
С трудом сдерживая порыв ударить мальчика по лицу или повалить его на землю и откусить ему нос (всплывшая в воображении Стайлза картина этого была слишком соблазнительной), Стайлз все же утихомирил импульс и более-менее спокойно огрызнулся:
— Моя мама делала это неосознанно. Она была не в себе. Тупые вы бакланы.
Последняя часть была, по мнению мальчишек, лишней, и другой пацан толкнул Стайлза в грудь. А потом еще раз. И еще.
— Тупые? Ты нас назвал тупыми?
Ты?
Стайлз поймал баланс и остановился в оборонительной позе. Вдалеке проходили более старшие школьники, проезжали машины, но всем было все равно до кучки вздернутых кроликов. Стайлз ощущал себя снова кинутым всеми. Слова парня зацепили Стайлза за живое, и Стайлз стиснул зубы.
Давай. Давай. Делай. Шептал демон в голове Стайлза.
Он сам нарывается. Ты можешь напасть в ответ.
— Да, вы, трехнутые идиоты. Кто, если не тупой, будет подходить и докапываться до кого-то с ничего? Твоя мама, ко-ко-ко. Ты такой плохой, ко-ко-ко…
Стайлз изобразил курицу, и где-то сбоку послышался смешок. Другой мальчик пихнул в бок улыбающегося, и все снова стали серьезными.
Трое мальчиков встали стенкой перед Стайлзом. Еще один мальчик стоял сбоку, словно не решаясь уйти или присоединиться к тем троим. У Стайлза пока еще был вариант закричать и привлечь чье-нибудь внимание, пока не все разошлись после уроков. Но просить помощи казалось Стайлзу слишком большим отстоем. Да и если ему никогда никто не помогал, с чего бы им начать сейчас? Он сам по себе. Он сам разберется со всем.
— Заткнись, — начал левый. — Ты только и можешь, что клоуничать. Твой цирк уже всех задрал.
— Да, — поддакнул правый. — Называешь нас тупыми, хотя сам даже на элементарный вопрос учителя ответить не смог. Ты только и можешь, что дерзить.
Центровой снова толкнул Стайлза в грудь, и Стайлз чуть не упал. — Твои родаки не учили тебя манерам? Мать сдохла, ладно. А папаша? Он тебя вообще не контролирует?
Стайлз задрожал от ярости, добравшейся, как молния, до всех его нервных окончаний.
— Ты про его
пьющего отца? — послышался обманчиво осторожный голос мальчика, который стоял в стороне. Мальчик медленно подошел к шеренге друзей и, смотря на замеревшего Стайлза, омерзительно ровным, насмехающимся тоном произнес: — Хах. Шериф не то что на него, он сам на себя болт положил.
Осознание, что так и есть, как говорит говнюк, резануло Стайлза изнутри. Потом к боли добавился страх, смешанный с удивлением — откуда кому-то из школы знать, что его отец пьет, и что происходит у них дома? Он не делился этим даже со Скоттом, а Скотту он рассказывает почти все.
Все прояснилось, когда говнюк перевел взгляд на друзей и поделился с ними:
— Мой папа говорит, что от шерифа все время воняет алкашкой, и что шериф пьет даже на рабочем месте, закрывшись в своем кабинете. — Мальчик посмотрел в свирепые, блестящие от влаги глаза Стайлза и спросил: — Может, уже пора забрать у твоего отца значок? Он его явно недостоин. Твоему отцу лучше уйти работать в…
Мальчика прервал удар, который Стайлз нанес ему по лицу. Мальчик моментально заткнулся. Из разбитого носа на асфальт капнула жирная капля крови. Первые секунды три никто не двигался. Все замерли, смотря друг на друга. И, боже, Стайлз ощущал чистый кайф.
Но, как и обычно, это не продлилось долго. Шок прошел, и мальчики напали на Стайлза. Кто-то схватил Стайлза сзади и то ли пытался придушить, то ли повалить на землю, то ли просто держал для других, как боксерскую грушу. Стайлз не стал разбираться с тем, что это было и укусил парня за руку. Когда хватка ослабла, Стайлз стал пытаться вырваться, но его схватили за рюкзак. Тогда Стайлз ударил локтем парня в бок, скинул рюкзак и, отбившись, побежал вперед.
— Стой, придурок! Мы все равно тебя догоним!
— Я знаю, где ты живешь! Тебе не жить!
— Убегают только лохи! Остановись, если не лошара!
— Твоя мама так гордилась бы тобой, такой смелый мальчик…
Мальчики кричали ему в спину разное. Стайлз знал, что он оторвался бы от них, если бы просто продолжил бежать. Но его рюкзак остался позади, и ему в любом случае пришлось бы идти за ним обратно, чтобы смочь попасть домой и не ждать до вечера, сидя на пороге дома, отца с ключами. К тому же, эти придурки снова заговорили о его матери, и Стайлз больше не хотел этого терпеть. Стерпи раз, обречешь себя стерпеть потом и два, и три… и так до бесконечности.
Стайлз остановился на школьной парковке. Ярость застелила Стайлзу глаза. Стайлз увидел боковым зрением, как мальчики тоже остановились не так далеко позади него и стали подходить. Они что-то говорили. Стайлз их не слышал. В голове Стайлза словно гудел рой пчел. Сердце Стайлза билось как ненормальное… Стайлз не знает, зачем он наклонился за кирпичом и почему целился в мальчиков — он не хотел никого убить или ранить… Просто его все достало. Просто его разум вопил.
Расколотый кирпич пролетел мимо нагнувшихся мальчиков и разбил лобое стекло чей-то машины.
Оказалось, что это была машина учителя.
По каким-то необъяснимым причинам из-за драки и разбитого стекла к психологу отправили только Стайлза.
***
Ни Стайлз, ни Ноа не хотели, чтобы Стайлз шел к психологу. Из-за истории с Клаудией Стайлз избегал больниц и врачей — те вызывали у него плохие воспоминания. А Ноа относился к докторам и их словам очень недоверчиво — и, возможно, даже агрессивно, поскольку лечение, обещанное врачами помочь Клаудии, в итоге оказалось пустышкой и лишь вселило в Ноа ложные надежды, из-за чего кончина Клаудии оказалась для Ноа еще болезненнее.
Но как бы Стайлзу и Ноа ни хотелось избежать кабинета психолога, они не могли игнорировать эту встречу, поскольку конфликт со школой оказался слишком масштабным, и в школе Ноа пригрозили, что, если он не покажет сына специалисту, на него настучат в органы опеки как на плохого родителя — а такие истории, как известно, часто заканчиваются лишением родительских прав, и ни один родитель не желает попадаться этим органам на глаза — особенно в том помятом виде, в котором прибывал последние месяцы Ноа…
В общем, Ноа пришлось привести Стайлза. Кабинет психотерапевта оказался на удивление милым. И первая встреча с психологом, прошедшая два недели назад, даже понравилась Стайлзу: его отец тогда был трезв и хорошо выглядел, а та милая дама спрашивала их о разном и никогда не перебивала, а еще у них в приемной была вазочка с бесплатными конфетами и целая полка с настольными развлечениями. Это место ощущалось безопасным. И после тех немногих встреч с психологом Стайлз начал чувствовать себе легче — по крайней мере, на него больше не давила груда камней, из-за которых ему было сложно дышать по ночам. Теперь это были маленькие камушки, что-то, с чем можно было жить.
Но, конечно, ничего не бывает просто. И в этот хороший день на встрече что-то пошло не так. Стайлз не был достаточно внимательным, чтобы заметить, из-за чего его отец вдруг разозлился. Все было хорошо в одну минуту — со Стайлзом закончили болтать, и Стайлз сидел, смотря на плывущие за окном кучевые облака, думал о… он не помнит, чем… А в следующую минуту Ноа просто стал сердитым, и миссис Ходж попросила Стайлза подождать в приемной, хотя обычно Ноа ждет в приемной, пока они с миссис Ходж поговорят. Это было странно. Но у Стайлза не было других вариантов, кроме как сделать то, о чем его попросили. Итак, он послушно уселся на диванчик в приемной и принялся играть в тетрис, который прихватил из дома. Он прошел несколько уровней, как вдруг:
— Я НЕ ДАМ ВАМ ПОДСАДИТЬ МОЕГО СЫНА НА АМФЕТАМИН!!!
Стайлз вздрогнул и выронил тетрис из рук на диванчик. Голос Ноа прозвучал так громко и четко, что даже секретарша, обычно никогда не поднимающаяся со своего насеста за высокой стойкой, поднялась на ноги. «Все нормально», — секретарша мило улыбнулась Стайлзу, и Стайлз нахмурился, потому что явно что-то было не так. Стайлз хотел пойти в кабинет, но секретарша словесно остановила его, попросив не обращать внимания и заверив его, что это скоро закончится, так что ему не о чем переживать.
На какое-то время после крика все стихло, слышалось лишь «бу-бу-бу» сквозь стены, а потом снова стало громко. Но на этот раз кричала миссис Ходж:
— ЭТОТ РЕБЕНОК НЕ В ПОРЯДКЕ…
Стайлз закусил губу. Ладно. Они точно спорят из-за него. Если до этого у Стайлза были сомнения, то сейчас они отпали. Других детей, из-за которых мог быть спор, Стайлз рядом с собой не наблюдал.
Изнывая от предположений и беспокойства, Стайлз не смог больше сидеть и вскочил на ноги. Секретарша просила его ждать на диване, но Стайлз все равно подошел к двери и прислонился к двери ухом, чтобы подслушать.
— Мой сын не больной. Он нормальный ребенок. Это вы, обманщики, подсаживаете наших детей на фарму, чтобы, когда дети выросли, вы могли трясти с них деньги за таблетки, которые на самом деле никогда не были им нужны. Думаете, я не знаю, как это работает? О, я все о вас знаю! Вам лишь бы собрать побольше денег. Это манипулятивный бизнес.
— Я вам еще раз повторяю, что ваш сын нуждается в фармакологическом лечении на основании его диагноза.
— Мой ребенок не будет глотать что-то непонятное из-за того, что вы ему придумали диагноз. Я отказываюсь от вашего лечения. Можете так и записать.
— Но эти лекарства показали свою эффективность. Все компоненты исследованы, как и риски. Вам нечего бояться. Все дозировки тщательно рассчитываются…
— Мое решение не изменится. Стайлзу это не нужно.
Тогда миссис Ходж, слышит Стайлз, начинает вспоминать ситуацию, из-за которой они с отцом оказались в этом кабинете — драку и разбитое окно машины учителя. Стайлз неловко переступает с ноги на ногу. Ему до сих пор стыдно. Он действовал тогда на эмоциях.
Стайлз хочет вернуться к дивану, решив, что больше слушать нечего. Но тут Ходж начинает говорить о том, о чем она обещала, что никому не расскажет, потому что «все, что ты скажешь, останется в этом кабинете»… Что же, ну, это действительно остается в кабинете. Тупой Стайлз. Сам надумал себе, что кто-то хочет ему помочь, что кому-то можно доверять. Кроме себя самого никому доверять нельзя, этот мир существует на топливе тотального одиночества и обмана. Но… это все равно больно.
От обиды на Ходж у Стайлза резит в глазах. Он до сих пор подслушивает, и чем больше Ходж говорит о нем, тем омерзительнее эта женщина ему становится. Она обещала не раскрывать его секреты — и раскрыла их. Она убеждала его, что он хороший и не виноват — а сейчас говорит его отцу о том, какой он плохой, и что проблема в нем. Противная лживая тетка. За секунду она падает для Стайлза на самое дно ценностей.
Стайлз хочет залететь в кабинет и накричать на миссис Ходж, но тут Ноа прерывает ее, и Стайлз замирает, вслушиваясь в слова отца:
— Да боже!.. Стоп! Стоп. Моя жена, мама Стайлза, умерла совсем недавно. И вы намеренно упускаете эту важную деталь, пытаясь представить моего сына в нужном для вас свете… Соглашусь, драки, ночные кошмары, все эти проблемы с мотивацией и концентрацией — это все есть, да. Но это все объяснимо. У Стайлза случилась трагедия. Любой ребенок будет немного не в себе. Вдобавок, признаюсь, я был хреновым отцом. Когда я нужен был Стайлзу, меня не было рядом с ним. Все это, конечно, плохо, и над этим надо работать, я не отрицаю. Но я же потому и бросил пить, что понимаю все это. И Стайлз тоже понял, где он был неправ. Постепенно все восстановится. А эти диагнозы, которые вы ему поставили, это все следствие, а не причина, и ваши таблетки никак не помогут, а сделают только хуже… Опять скажите, что я неправ? Пожалуйста. Я с радостью посужусь с вами в суде, и тогда посмотрим, будите ли вы так же сильно настаивать на своем перед судьей или убежите, поджав хвост…
Слышатся шаги, и Стайлз отстраняется от двери. Ноа выходит из кабинета. За Ноа Стайлз видит сидящую в кресле миссис Ходж, которая держит руку на своем животе, округлившемся от беременности. Ходж смотрит в окно и устало кидает Ноа вслед: — То, что вы делаете, это насилие над ребенком.
Ноа тоже выглядит изрядно потрепанным и даже не обращает на Ходж внимание. Он кладет руку на плечо Стайлза и подталкивает Стайлза вперед, говоря ему: — Не слушай эту полоумную, Стайлз. Ты умный мальчик. Это обязательно пройдет и без всяких таблеток.
Стайлзу не остается ничего другого, кроме как молча согласиться.
Они с Ноа спешно уходят.
Стайлз плетется позади отца, который ворчит весь путь до машины. Мысли Стайлза блуждают от одной к другой, а с чувствами происходит что-то непонятное, и Стайлз так глубоко погружается в свои переживания, что совсем не замечает ни холодного ветерка, ни гусиной кожи на своих голых руках, ни что Ноа зовет его по имени. Только с третьего раза, когда Ноа останавливается, Стайлз слышит, что отец обращается к нему.
— Что, пап?
— Где твоя куртка? Я же сказал в приемной: оденься. Ты так оделся?
— Ой. Я не услышал тебя.
Ноа вздыхает.
— Быстро. Сбегай за курткой. Я жду в машине.
Ноа садится в машину, а Стайлзу приходится вернуться. Он находит свою куртку, но забывает про тетрис.
***
Годы спустя Стайлза преследуют все те же проблемы. Он продолжает постоянно забывать и чувствует слишком остро.
Однажды жить так становится слишком невыносимо, и Стайлз начинает вслепую искать вещи, способные облегчить ему день.
И это далеко не йога или видео с котятами.
