Облака из стекловаты

      Энджел мягкий, словно облако или розовый зефир в ларьке у парка аттракционов. Снаружи, само собой. После смерти адская природа наградила его неспецифической внешностью — худощавое многорукое тело, покрытое светлым мехом с пурпурными окрасом, в особенности в области груди. Неспецифическим, по мнению самого Энджела, разумеется. Весь облик паука напоминал собой нечто ангельское — настолько невинно выглядели все эти сбивающие с толку сердечки на шерсти, очаровательные большие глаза и хрупкая, почти женственная фигура. Может, поэтому все хотели и не перестают хотеть обладать им? Очернить, опорочить, надругаться над беззащитным телом, взять себе кусочек рая, до которого грязным, похотливым грешникам ни в жизнь не дотянуться. И сломать, как в детстве на Земле мальчишки ломали построенного Энджелом снеговика. Просто потому что так заложено в нашей природе — нам приносит удовольствие разрушать прекрасное. Но Энджи не ангел и никогда им не был. А потому, свою участь он воспринимал как очередную злую шутку судьбы и жестокое напоминание о том, кем он никогда не станет. И Даст ненавидел свой внешний вид больше всего на свете.       Валентино об этом знал. С самого начала, с первой их встречи. Еще когда жалкий, покрытый кровью (уже не ясно, своей или чужой) Энджел весь сжимался перед ним на подиуме, стараясь занимать меньше места в пространстве. Он без остановки дрожал и глядел в пол, словно мысленно находился все еще в другом месте. Это был разгар первого в адской жизни Даста истребления. Улицы потонули в крови, крики, завывания и мольбы доносились даже до сотых этажей, на которых располагался офис Оверлорда. Кто знает, что бы случилось в тот день с Энджелом, если бы его не заметила Вельвет и не решила предложить боссу. Девушка бесцеремонно затащила его на пустую сцену, встряхнула, как кусок мяса и стала что-то рассказывать стоящему рядом Валу. Но тот, казалось, ее совсем не слушал. Он лишь восхищенно, жадно улыбался, не сводя глаз с паука напротив. Бедный, напуганный мальчик мог бы навсегда получить укрытие от ангелов. К тому же Валентино знал — нет ничего проще, чем убедить человека продать свое тело, если тот его ненавидит.       Так появился Энджел Даст. Развязная, бесстыдная, знающая себе цену звездочка. Мягкая внутри, но колючая снаружи. Энджел производил впечатление демона, имеющего внутренний стержень. Кто бы мог подумать, что никакого стержня на самом деле нет. Зачастую люди выстраивают вокруг себя опасные баррикады и отращивают железную броню только потому, что за ней прячется что-то слишком уязвимое. Для Энджела его броней стала игра на публику. Образ, созданный благодаря Валентино. Этот образ не только защищал паука от угрозы извне, но и помогал ему не сойти с ума. Зачастую Даст так вживался в роль, что уже не мог понять, где он, а где его альтер эго. Это помогало хотя бы немного убедить себя в том, что ему абсолютно до пизды на то, что происходит с ним и с его жизнью.       Но вот в чем парадокс — Энджелу было не до пизды. Да он, блять, был единственным в отеле, кто действительно желал искупления. Не этот скользкий тип Пентиус, не кто-либо еще, а он. Плата за пристанище — не та проблема, которая на самом деле могла волновать самую известную и дорогую порнозвезду ада. Энджел пришел к Чарли, потому что это был один из немногих способов спасти его падшую душу.       Только этого никто не видел. Баррикады, сукины дети, работали как нельзя хорошо. Но нашёлся один пропойный картежник, для которого игра Даста показалась совсем не убедительной. Сам Станиславский со своим, мать его, «не верю». Может, именно поэтому на нем не работали «чары» Энджела, что невероятно бесило последнего. Отказы ему принимать еще не приходилось, а тут — раз! — вот тебе, бабушка, и старый добрый отшив. Но несмотря на все, Хаск оказался не таким уж козлом. После их драки с мафией Энджел посмотрел на него совсем под другим углом. Теперь бармен выглядел не просто сварливым, старым котом, а тем, кто способен выслушать и понять, несмотря на все твои темные стороны, тем, кто может встать на твою защиту, даже если ситуация опасна. Всю ночь после пьянки с Хаском Энджел вспоминал его фразу «мне все равно». Три неоднозначных слова, смысл которых Даст не до конца понимал, но почему-то от них в груди отдавалось теплом. Хаску все равно на то, сколько членов за день бывает во рту у Энджела, ему плевать, что паук находится в рабстве у самого влиятельного сутенера Пентаграмм-сити, совершенно похуй на его красивую, уверенную маску, которую паук ежедневно демонстрирует всем вокруг. Но ему не безразличен тот измученный, уставший быть сильным парень, жаждущий освободится от… Всего.

***

      До головокружения пьяный Энджел лежал в своей постели и впервые за очень долгое время был счастлив. Да, он был счастлив. Сам не знал, почему. Даст удивлялся, как он смог вспомнить это чувство, но это совершенно точно было оно. Как будто светлячок забрался под кожу и ребра, дополз до самого сердца и так засиял, что хоть иди освещай мостовые. Настолько забытым, далеким это все казалось, что на миг, лишь на короткий миг Энджелу почудилось, будто он жив. Периодически его мутило от количества выпитого, глаз совсем заплыл из-за увеличивающегося в размерах синяка, оставленного Валентино, ссадины после драки тоже напоминали о себе. Но, тем не менее, все это меркло на фоне огромного, распирающего изнутри ощущения заполненности, нужности, важности и легкости.       Энджел спал, и ему снился их отель. Вот он идет по коридору второго этажа, мимо номеров и комнат отдыха. Тихо, темно, только приглушенный желтый свет настенных ламп вырисовывает причудливый орнамент на багровых обоях. Коридор длинный, почти бесконечный, и двери все одинаковые, стоят в ряд, как солдаты. Впереди в тусклом освещении появляется знакомая фигура. Хаск! Энджел решил, было, бежать к нему, но настороженно остановился почти тут же. Бармен замер около одной двери и повернул голову в ее сторону. Его уши навострились. Вдруг в голове Энджела зазвучали нечеткие голоса:       — Тебе грозила огромная опасность, милый. В день истребления даже пойманный Оверлорд, считай, покойник. Как тебе удал…       Глубокий женский голос переместился в пространстве и почти затих. Нужно подойти к двери ближе, ну! Словно услышав мысли Даста, Хаск осторожно шагнул в сторону комнаты. Шаг, второй… Половица мерзко заскрипела. Голоса резко стихли на долгие мучительные секунды. Энджел бросил испуганный взгляд на Хаска, его сердце бешено стучало в ушах. Или это было сердце кота? Хаск словно вовсе не замечал Даста, лишь остановился, сосредоточенно нахмурив брови, прислушиваясь. К счастью, пауза надолго не затянулась, и разговор зазвучал вновь:       — Небольшая сделка с ангелом, только и всего.       Голос принадлежал Аластору. Он говорил расслабленно, с напускной небрежностью. Тихонько звякнула керамика — демон поставил чашку на блюдце.       — Разве демоны могут заключать сделки со святыми? — снова спросил женский голос.       — О, дорогая, никто не свят, даже в раю, — фальшиво-сожалеюще раздалось в ответ.       — И что он потребовал взамен на твою жизнь?       Энджел заметил, как шерсть Хаска встала дыбом, а кончик хвоста начал напряженно вилять из стороны в сторону. Голос Аластора прозвучал, как обычно, буднично:       — Некоторое эфирное время на пропаганду. Политика, небожители без нее никуда.       Однако судя по молчанию собеседницы, она совсем не считала разговор таким уж простым и очевидным.       — Аластор, душа моя… — неверяще протянула женщина, явно сдерживая скромную улыбку, — Мы оба знаем, какого формата шоу ты предлагаешь публике.       — Совершенно верно, — весело ответил демон, — Но кто сказал, что предсмертные вопли не могут манипулировать сознанием? Я лишь включил в свою программу эксклюзив в виде криков убиваемых истребителями демонов. Дабы даже оверлорды, запершиеся в своих домах, целый день слушали это предупреждение и не предпринимали попыток к восстанию.       — В самом деле, Аластор, разве это, наоборот, не подогреет их недовольство и не подтолкнет к бунту?       — Смелость нынче не в почете.       Повисла очередная пауза. Трещали чашки о кофейный столик, еле слышно шуршала ткань одежды, поскрипывали кожаные туфли. Дыхание Энджела остановилось. И к лучшему. Он стоял, как вкопанный, опустив руки вдоль тела, и расширенными глазами глядел то на комнату, то на Хаска. Последний выглядел растерянно, словно его без предупреждения окатили водой. В этот момент Энджел мысленно поклялся себе, что больше никогда не будет подслушивать. Хаск особо плотно приник к двери, когда вновь послышался голос некой Рози:       — Но это ведь не все?       — Ты очень проницательная, моя дорогая. Да, им было необходимо иметь надо мной контроль.       — О, нет… — демонесса обреченно вздохнула. Зашелестела ткань пиджака, послышался легкий звон и едва-едва различимое глухое биение. Между каждым ударом ровно секунда. Стук… Стук… Стук…       — Это… Твое… — с сомнением и ужасом не решалась проговорить Рози.       — Сердце. Да, — быстро закончил за нее Аластор, — В карманных часах. Другая половина у них.       — Хочешь сказать, в любой момент они…       Разговор вдруг прекратился. Ни звука. Энджел поднял взгляд с пола, который сосредоточенно изучал последние несколько минут. Хаск в негодовании свел брови, не понимая, почему голоса стихли и прижал свое большое ухо еще плотнее к двери. Голос Аластора вновь разрезал воздух:       — Кажется, у нас гости.       В этот момент дверь сама собой отворилась внутрь номера, скрипя петлями. Бармен едва не упал, потеряв опору, но удержался и замер в незавершенной позе. Из темноты на него смотрело две пары глаз — алые и глубокие черные. Энджела прошиб непередаваемый ужас. Тело сковало, в горле образовался ком. Бежать. Бежать, бежать, бежать!       — Хаск! — изо всех сил крикнул он дрожащим голосом и сделал шаг вперед, но что-то не давало ему двигаться дальше. Словно он увяз ногами в топком болоте. — Хаск! Убегай, черт возьми!       Но бармен его не слышал. Он учащенно дышал, страшась поднять голову и взглянуть в глаза боссу.       — Хаск, друг мой, проходи, — скалился Аластор. Он сидел за небольшим столиком с женщиной в старомодном красном платье и с бритвенной улыбкой, — Стоять в дверях не вежливо. Давай же, там жуткий сквозняк.       Хаск послушно вошел, и дверь за ним тихонько закрылась.