Облака из стекловаты

      Энтони стоял на каком-то ярко освещенном подиуме. Так нелепо. Вокруг все скрипело от чистоты, блестело под лампами, скользило под ногами отполированным паркетом. Кричало о своей дороговизне и неком высоком предназначении. И среди этого всего — он, Тони. Весь в пыли и грязи, с ног до головы залитый черной и алой кровью, в рваной одежде, в которой умер пару месяцев назад. Он явно был лишней частью интерьера. В помещении было зябко, или это паук принес на своей коже холод? Или его морозило от ужаса, когда сквозь окна назойливо пробивались суматошные предсмертные крики. Энтони зажмуривался в такие моменты и прижимал к себе две пары рук. Ноги подкашивались. Он устал. Мысленно Тони все еще был там, на оживлённой площади.

***

      Хозяйка квартиры была той еще сукой. За неделю до истребления она выгнала паука за неуплату аренды, безжалостная сволочь. В аду, знаете ли, с работой еще труднее, чем на Земле. С первых дней смерти Энтони от безвыходности стал заниматься тем, что единственно умел. Заправки, закусочные, пустынные трассы, отели… Давали не много, но на еду и аренду кое-как хватало. В один несчастный день (как и все дни в аду) Энтони возвращался домой, сосредоточенно подсчитывая мятые, ветхие купюры в руках и раздумывая, что съестного можно было бы на них купить. Минуя грязный закоулок, находящийся между двумя жилыми многоэтажками, где обычно сбрасывали мусор, не заботясь о том, куда именно он упадет, Тони услышал жалобный женский голос.       — Молодой человек… Сэр… — из темноты ему навстречу вышла невозможно худая демонесса в каких-то отрепьях. Кожа у нее была черная, как смоль и сияла на бледном свете пентаграммы на скуластом лице. Зрачки в алом яблоке лихорадочно дрожали. У нее явно была ломка, — У вас не найдется лишних пары пенни для моего ребенка?       Энтони удивленно округлил глаза. Ребенка? Эта наркоманка пыталась выклянчить у него деньги на дозу, прикрываясь несуществующим чадом? Кажется, женщина настолько отчаялась, что забыла о том, что грешники после смерти не могут иметь детей.       — Боюсь, для выдуманного ребенка у меня есть только выдуманные пенни. Вам подходит? Или придумаете что-то поубедительнее ради дури? — и Тони презрительно осклабился. Брови женщины надломились и взлетели вверх, будто ей только что вонзили нож в сердце. Нижняя губа дрогнула, когда она открыла рот, чтобы ответить:       — Как вы можете, милый мой…       Из ее красных, воспаленных глаз полелись слезы. Разбуженное всхлипами, маленькое существо под множеством лоскутов и тряпок зашевелилось и пронзительно завопило. Это был младенец. С такой же черной кожей, алыми глазами и маленькими рожками. Но не бес, а настоящий демонический ребенок. Под лохмотьями Энтони даже не сразу его заметил, пока малыш не закричал. Паук оторопел. Он не мог поверить своим глазам, но больше удивления он испытывал только жгучий стыд.       — Что это такое? — не желал брать на веру Энтони. Женщина лишь продолжала тихо плакать, — Вы… Вы не можете, это невозможно!       Демонесса подняла на него такой печальный взгляд, с которым Тони еще никогда не приходилось сталкиваться. Боль на дне ее глаз захлестнула его по горло, не давая дышать. Казалось, вся та тяжесть, которую обречена носить женщина в душе, вдруг переселилась к нему. Стало страшно и безнадежно.       — Он был рожден не здесь, — слабым, надломленным голосом промолвила незнакомка, — Я… Меня… Со мной поступили нехорошо… Когда я была под дозой. Я знала о том, что беременна, но денег на аборт не было. А моя мать… Она хотела его оставить. А я его ненавидела… Понимаете? Ненавидела… Я убила его, как только он родился. Задушила. Я была счастлива, так счастлива… Понимаете?       Энтони смотрел на нее полными ужаса глазами. Что-то встало поперек горла. Женщина, ее история и этот ребенок у нее на руках казались до сумасшествия странными. В это просто не хотелось верить. Когда демонесса говорила, она все время улыбалась.       — Я помню, как мама кричала и плакала… Это она принимала роды. Ушла только за пелёнками, а когда вернулась, он уже лежал мертвый. Била меня… А потом я сама умерла. Проснулась, а рядом кто-то плачет и есть просит. Это был он… Его покормишь, он успокоится, а потом снова: «Мама, мама…». И он… Не умирает. Понимаете? Я пыталась. Это мое проклятие. Он — моё проклятие.       И она снова зарыдала вместе с младенцем. Энтони обнаружил, что он и сам уже давно роняет слезы. Захотелось убежать, скрыться от этого удушливого запаха отчаяния, оседавшего серой на легких. Тони торопливо вывернул карманы, доставая все, что у него осталось на сегодняшний день. Он сунул ком зеленых купюр и звенящих монет в руки обречённой женщины и, внимательно глядя в глаза, сказал:       — Это вам на еду. Не на наркотики, хорошо? Купите себе и своему ребенку что-нибудь поесть. И снимите комнату.       Женщина изумленно глядела на деньги, едва умещающиеся в обеих ладонях. Она громко всхлипнула, прижала к груди милостыню и с самым что ни на есть благоговением выпалила:       — Сэр, вы так добры, сэр! Я так благодарна вам, вы просто ангел… Вы настоящий ангел!       Энтони криво улыбнулся и поспешил удалиться с грязного переулка, бросив на прощание:       — Берегите себя.       Ночь предстояла быть долгой. Тони раз пять обошел все места, на которых обычно работал. Хотелось упасть от усталости, клиенты оставались недовольны, а вырученных денег в итоге не хватило даже на аренду. После выселения какое-то время паук скитался по мотелям, но за несколько дней до чистки закрыли и их.       Нужно ли говорить, кого он встретил, скрываясь от истребителей? Чернокожая женщина в отрепьях лежала под очередной многоэтажкой, закатив глаза и пуская изо рта пену. Рядом визжало и просило есть ее дитя.

***

      Из воспоминаний Энтони вытянул бархатистый, пробирающий до дрожи голос. Высокий мужчина в красивом малиновом пальто с белым мехом расхаживал вокруг него, задумчиво дымя сигарой. Девушка по имени Вельвет к тому времени уже пропала из помещения.       — Ах, ах… Ты, наверное, напуган?       Тони поднял взгляд, встречаясь с фиолетовыми глазами за стеклами очков-сердечек. Слова мужчины, похожего на мотылька, совершенно не совпадали с выражением его лица. На нем всегда читались похоть и коварство. Рядом с ним Энтони чувствовал себя игрушкой. Мелкой мошкой, не более. Хотелось сжаться и исчезнуть.       — М-м-м… — протянул мотылек, будто бы раздумывая, — Бедняжка… У тебя доброе сердце, кексик.       Паук вздрогнул.       — Ты словно ангел… Такой нежный, так бы тебя… — мужчина запнулся, прерывая сам себя, — Ах, божье создание! Как ты только сюда попал…       Мотылек невесомо огладил чужой подбородок. Энтони завороженно глядел на него, не смея отвести взгляд, и податливо приподнял голову. Фразы усладой текли в его уши, словно мед. Злая кошка по имени Ненависть переставала драть когтями душу и ласково подставлялась под теплые руки.       — Такой чистый, даже шерсть белоснежная… Если отмыть, — мужчина вдруг стал серьезен, удобнее ухватился за подбородок паука, поворачивая его лицо и рассматривая, — С другой стороны, все мы можем быть как ягнята при необходимости. Понимаешь, о чем я говорю?       Энтони напряженно сглотнул и несмело кивнул головой.       — Ты всего лишь фальшивка. Строишь из себя святого? Думаешь, ты помог той женщине?       Тони болезненно нахмурился. Создавалось ощущение, словно рука, которая только что гладила тебя, внезапно дала пощечину. Он удивленно вскинул брови.       — Не нужно делать такие глазки, я знаю о тебе все. Сейчас она не просто умрет от передоза. Ее и ребенка уничтожат истребители. Ты этого хотел? Ради этого давал ей деньги на дурь?       В глазах Тони встали слёзы. Он качнул головой и опустил ее, стараясь не издавать лишних звуков.       — Ты все знал. Знал, что она первым делом пойдет к дилеру. Знал, какая это опасность. Ты намеренно заплатил ей, чтобы сейчас ее тело и тело ее дитя протыкали ангельские копья. Так ведь?       Сдерживая рыдания, дрожащим голосом паук произнес:       — Н-нет…       Мотылек яростно прорычал и махнул кулаком в воздухе.       — Не ври мне! Ты ненавидишь наркош, потому что сам такой. Ты ненавидишь шлюх, потому что сам такой. Ты мстишь им, потому что мстишь сам себе. Ты бесполезен. Ты сам сломал свою жизнь. За это ты себя не переносишь.       Энтони уже не мог остановить плач. Он взвыл навзрыд, сгибаясь пополам и закрывая лицо ладонями. Его спина дрожала, на пол капали слезы. Наверное, это больнее, чем быть проткнутым ангельским копьём. Лицо мужчины смягчилось. Он притянул Тони к себе в объятия, успокаивающе поглаживая по голове и укрывая большими крыльями.       — Ну-ну, не надо плакать. Мой маленький мальчик. Мой ангел. Для меня ты всегда будешь ангелом, знаешь? Несмотря на все, что ты сделал.       Мотылек потерся щекой о мягкую макушку.       — Ты мог бы стать полезен. Принести что-то в этот мир, а? Твое тело… Ты так красив. Посмотри на себя!       Он щелкнул пальцами и перед Энтони появилось зеркало в полный рост. Из отражения на него смотрело опухшее от слез лицо, запачканное кровью и грязью.       — Само совершенство… Ты мог бы принести столько пользы. Я бы мог сделать тебя знаменитым. Люди будут тебя обожать, каждый захочет получить от тебя кусочек. Представь себе!       Его копия по ту сторону стекла не была похожа на успешного человека и всеобщего любимца. Но иногда хотелось, чтобы тебя любил хоть кто-то. Если ты ни на что не способен, привнеси в мир, что умеешь.       Тогда на золотом пергаменте в нижнем правом углу появилась подпись «Энтони».

***

      Энджел лежал на кровати в своей спальне, его лицо было накрыто полотенцем. Вряд ли он был сейчас в сознании, но это даже к лучшему. Хаск сидел рядом, оперевшись локтями о колени и раскуривая сигарету. Он больше ничего не мог сделать. Только ждать регенерации. Никто из отеля еще не знал о том, что случилось, но Хаску предстояло что-то придумать, чтобы отмазать паука от тренингов на ближайшее… Или не ближайшее время.       По всему Пентаграм-сити были развешаны изображения Энджела, реклама его роликов, даже мерч продавался на каждом углу. Но среди всего этого Хаск никогда не видел фотографий, на которых Даст выглядел бы жалко, измученно. Психика отказывалась воспринимать, что кому-то действительно доставляет сексуальное удовольствие видеть актера таким. Заживо сваренным в кипятке. А Валентино это снимал. И наверняка успешно продавал.       Все внутри сопротивлялось, пыталось забыть увиденное и услышанное. На смену злости пришло бессилие. А потом снова злость. Предела бесчеловечности не существует — Хаск убедился в этом на личном опыте. Но он не хотел, чтобы кто-то в очередной раз доказывал это на примере Энджела. Что же он такого сделал, чтобы теперь в аду с ним так поступали? Чем он так согрешил? Чем дольше Хаск жил в преисподней, тем больше он сомневался в существовании рая. А если эта мечта монашек все же на самом деле есть, то нет большей несправедливости, чем она.       Энджел не заслужил этого. Он не должен такое терпеть.       Хаск сидел и нервно дергал ногой, пытаясь придумать хоть что-то. Энджел находился на таком же коротком поводке, что и он сам. Если бы Хаск знал, как разорвать цепи, он бы уже давно это сделал. Но должен быть выход. Нельзя, чтобы не было возможности разорвать контракт.       Хаск вдруг перестал трясти ногой, резко выпрямился и чуть не выронил изо рта тлеющую сигарету. Он не знает, как спасти Энджела. Но может знать кое-кто другой.