Незабытые раны

Как трагично потерять всю свою жизнь

из-за ненависти к себе.

Ноябрь - февраль, 2005-2006 год Кларк не верила, что это происходит взаправду. Её самые смелые фантазии, мечты, которые крутились в голове каждую ночь, исполнялись наяву. Ведь прямо сейчас она шла рядом с Лексой, забив на оставшиеся классы. Ещё немного подождать — и всё внимание подруги будет принадлежать лишь ей. Школа давно осталась позади. Под ногами тихо шуршали опавшие листья. Даже солнце, впервые за множество дней, выступило из-за плотных ноябрьских туч. Сердце в пленительном волнении билось в груди, предвкушая конец беспроглядного одиночества. В полной тишине они дошли до небольшой реки и, не сговариваясь, двинулись вдоль бульвара. Почему так сложно, почему так страшно заговорить первой? Кларк не знала, куда деть руки, задыхалась то ли из-за чувств, то ли из-за долгой ходьбы. Её силы медленно таяли, переставлять ноги становилось всё тяжелее, ведь она, как обычно, пропустила завтрак. Откуда взять достаточно смелости, чтобы разлепить обветренные губы и произнести хоть что-нибудь? Лекса не помогала, тоже шла молча с нечитаемым выражением лица, погружённая в свои мысли, лишь иногда обжигая взглядом. Кларк постаралась незаметно посмотреть на неё, такую холодную и отчуждённую. Ради чего вся эта неловкая прогулка? Может, Лекса решила извиниться за своё поведение или поняла, что совершила ошибку, прекратив с ней общение? Тогда… она хотела помириться с ней? Хрупкая иллюзия в одно мгновение разлетелась на миллионы осколков, стоило Лексе открыть рот: — Представь ненадолго, что ты знаешь будущее. Напрасно она на что-то надеялась. На лице подруги не было ни намёка на вину за то, что оставила её одну. Кларк почувствовала, как от разочарования поползли вверх брови. Всё это так глупо. Она горько усмехнулась, осознав, что не нужна Лексе. Зачем выдумала обратное? Теперь будет лишь сложнее спрятать настоящие эмоции. Какой смысл в этих глупых фантазиях? Кларк уже давно стала ненавидеть все формулировки, связанные с «если бы», ведь… Если бы она знала будущее, то никогда бы не стала так много есть после развода родителей, и тогда не опозорилась бы перед всем классом. Сейчас даже мысль о том, что она набивала живот чипсами, бургерами и газировкой вызывала ледяной ужас. Если бы она знала будущее, то не убежала бы от Лексы в тот вечер, когда увидела своего отца на улице, она бы заставила подругу поклясться, что её не бросят. Если бы… Лекса тем временем продолжала, будто не обращая внимания на незаинтересованный тон и изменившееся выражение лица собеседницы: — И в этом будущем человек, которого ты ненавидишь больше всего на свете, человек, который заслуживает смерти, умрёт, — не успев закончить фразу, она остановилась. Пришлось замереть следом за ней. Кларк едва сдержалась, чтобы не закатить глаза, но потом заметила, насколько встревоженной выглядела Лекса, когда спрашивала это, и потому сдержалась, постаравшись ответить вдумчиво. Разум подсказал ей, какой вопрос скрывался за этими словами. — Я бы спасла его. Кларк ответила легко и просто, практически не размышляя. Для неё всё было очевидно. Но почему они вообще об этом говорили? В этом разговоре не было никакого смысла. Неужели не было тем поважнее? Она злилась с каждой секундой всё сильнее. Но Лекса вдруг сорвалась, повысила голос, едва не плача. Абсолютно ничего не понимая и чувствуя, как отступает раздражение, Кларк схватила её за плечи и прижала к себе. Или прижалась сама? Пульс сразу же участился, когда она почувствовала тепло чужой кожи. От волнения дышать стало труднее, ведь впервые за многие месяцы она снова обняла свою подругу. То, что раньше казалось обыденным, в её новом мире стало чем-то невероятным. Она бормотала какие-то утешения, чтобы успокоить её. Но момент разрушился. В который раз. Лекса резко вырвалась из объятий, выпалив: — Спасибо, Кларк, ты уже помогла. Мне нужно идти. И почти бегом, не оглядываясь, не давая вставить хоть слово, ушла. Кларк осталась стоять в одиночестве, в растерянности глядя ей вслед.

***

Как Лекса могла так легко перечеркнуть годы их дружбы? И сейчас — снова. Дала маленькую надежду на возобновление общения и просто в очередной раз бросила её, оставила одну, наедине со своими мыслями. Зачем вообще позвала гулять? Чтобы сбежать, получив ответы на свои тупые вопросы?! Кларк в ярости швырнула попавшийся под руку камешек в речку. Хотелось закричать, но она не могла себе этого позволить. Хотелось самой стать этим камушком и вместо него мирно лежать на дне под толщей воды, не чувствуя ни боли, ни разочарования. Голова кружилась, перед глазами слегка темнело, желудок скручивало от пустоты. Эти ощущения помогли ей успокоиться. Ей нравилось чувство голода и лёгкость, которую оно приносило. Выдохнув и пригладив растрепавшиеся от ветра волосы, она достала телефон. Набрала дрожащими пальцами: Кларк (13:10) Как насчёт увидеться сегодня? Она долго смотрела в экран, но ответа всё не было. Уже решив, что не дождётся, собралась пойти домой. Но тут же раздалось два звука уведомления о смс подряд. Первое сообщение — адрес. А второе… Джереми (13:17) Дверь открыта, просто заходи и поднимайся ко мне в комнату. Родаков нет Кларк неуверенно нахмурилась. Ей казалось, они просто пойдут гулять, а Джереми предложил сидеть в его комнате?.. Едва зародившееся сомнение затихло, стоило ей прочитать новое сообщение, написанное через минуту: Джереми (13:18) Рад, что ты согласилась. Жду Кларк (13:20) Я зайду ненадолго домой, и сразу к тебе. Уже дома она промчалась вверх по лестнице, в спешке стянула джинсы, бросила быстрый взгляд на свои ноги и, убедившись, что они достаточно не толстые, надела недавно купленную юбку. Возле зеркала задержалась подольше, нанесла нежно-розовую помаду и подкрасила ресницы, впервые за долгое время уделяя внимание макияжу. Сама и не знала, для чего так старается. Но Джереми первый, кто обратил на неё внимание, заговорил с ней, рассмотрев в ней девушку. В груди разрасталось чувство предвкушения и эйфории. Она кому-то понравилась! Но когда Кларк принялась расчёсываться, вся её радость мигом исчезла, улыбка на лице померкла. Она взглянула на расчёску, до этого чистую, сейчас заполненную длинными светлыми волосами. Как могло появиться столько за раз? Она провела рукой по голове и в ужасе взглянула на пальцы. На них остались целые пучки волос. После неприятного открытия ей понадобилось намного больше времени, чем она рассчитывала, чтобы собраться. Сначала пришлось успокоиться, не дать себе заплакать, чтобы не потекла тушь. Потом, решив, что подумает об этом позже, нанесла немного тоналки под глаза, скрывая тёмные круги. Кларк даже хотела отменить встречу, но передумала. Если она во второй раз согласится, а затем не придёт, то возможного третьего раза уже не будет. Джереми заметил её. Он умный и хороший парень, который не заслуживал, чтобы с ним так поступали. В его доме стояла полная тишина. Кларк осторожно заглянула внутрь, не переступая порога. — Ты здесь? — крикнула она и задержала дыхание, нервничая. В глубине души мечтала, чтобы ей никто не ответил, и она спокойно развернулась и ушла. Но сверху послышался звук открывающейся двери и неторопливых шагов. Джереми остановился на верхней ступеньке, махнул рукой, растянув губы в улыбке. — Привет! Поднимайся давай, я уж думал, что не придёшь. Увидев, как он улыбнулся ей, Кларк почувствовала облегчение и тихо выдохнула. Он ждал. Она взволнованно начала подниматься по лестнице, блуждая взглядом по развешенным вдоль стены фотографиям, грамотам и картинам. Заметила изображение маленького улыбающегося мальчика и решила, что должно быть, это был Джереми. Красивый ребёнок с большими круглыми глазами превратился в не менее симпатичного юношу. В чью комнату она направлялась прямо сейчас. А его родителей не было дома. Сердце нервно сжалось от этой мысли. Кларк зашла в спальню, тут же заметив стоящую на столе бутылку с вином, и радость от того, что она всё-таки решилась прийти, померкла так же быстро, как и появилась. — Ты не предупреждал, что будешь пить, — заметила она с укором. — Ты и не спрашивала. Какая разница? Выпьешь со мной, — Джереми сел, откинувшись руками на кровать, и усмехнулся. Кларк поджала губы, замерев посреди комнаты и окончательно пожалев, что пришла. Второй раз за день она встречалась с разными людьми и оба раза испытывала угнетающее разочарование. Благодаря рассказам Лексы об отчиме она не сильно жаловала алкоголь. Лекса... Это имя постоянно всплывало в мыслях так обыденно, против воли. Будто по укоренившейся привычке она думала о ней, хоть их жизни, их судьбы уже давно не были тесно переплетены, как когда-то. Стало ужасно обидно, что она сейчас здесь, с практически незнакомым человеком, в чужом доме, а не где-то там, где сейчас была Лекса. Заметив её нерешительность, парень добродушно добавил, подмигивая: — Тем более, я ещё не пил. Без тебя не начал. Судя по всему, Джереми сильно лукавил, когда произносил это, потому что Кларк отчётливо слышала запах спирта, витающий в его спальне, который не мог доноситься из недавно открытой бутылки вина. Он, не дождавшись ответа, встал с кровати, сладко зевнул и поднял руки настолько высоко, потягиваясь, что его футболка задралась, обнажая сухой, лишённый всякого жира, живот с продолговатыми линиями пресса. Кларк проследила за движением ткани и обратила внимание, что он, пригласив её к себе домой, как будто бы на свидание, не потрудился надеть хотя бы джинсы: на нём были серые спортивные штаны. А она так старалась нарядиться получше, чтобы ему понравился её внешний вид! Теперь же стояла здесь в до ужаса короткой юбке и чувствовала себя полной тупицей. — Присаживайся, — Джереми пододвинул свой компьютерный стул поближе к кровати, приглашая. Кларк нехотя села и, раздираемая сомнениями, всё же решила, что уходить вот так — невежливо. Через секунду у неё в руке оказался наполненный до краёв бокал. Она увидела в нём своё отражение: с натянутой улыбкой, размытое и алое от вина. Этот вид Кларк не понравился, она не узнала себя, словно смотрела на кого-то неизвестного, кто лишь прикидывался ею. — Я не говорила, что буду пить, — наконец, выдавила она, с трудом подняв голову. — Никогда не пробовала вино? Он уловил суть её ответа — вежливый отказ, — но не придал этому значения. Кларк стало неуютно, появилось ощущение, что у неё нет выбора. — Если честно, нет. Даже в детстве не давали. — Строгие, религиозные родители, да? — Джереми не сводил с неё пытливого взгляда. — Угадал, всё именно так, — она позволила себе лёгкую улыбку. — Сочувствую. Он поднял свой бокал и протянул его к ней. Поколебавшись, Кларк решилась. В конце концов, когда у неё будет другой шанс попробовать что-то новое? — За нашу встречу. Они легонько стукнулись бокалами. Джереми проследил, чтобы она сделала глоток, и только тогда отпил из своего. Резкий горьковато-кислый вкус мгновенно заполнил весь рот, заставив её поёжиться. Она почувствовала, как вино обожгло горло, как спирт, почти мгновенно, впитался в кровь. Кларк не смогла скрыть недовольное выражение лица. И Джереми, увидев его, расхохотался в голос. — Что, не совсем этого ожидала? Ничего, скоро привыкнешь. Попробуй зажать нос, так пойдёт легче. Кларк, надеясь, что выглядит не слишком глупо, послушалась его и выпила ещё. Стало действительно лучше. Немного. — Какая гадость! Я… Я просто не представляю, как кто-то по собственной воле может это купить! — её щеки горели огнём, а кончики пальцев слегка онемели. Она пошевелила ими, ощущая приятное покалывание. — Тебя что, уже проняло? Так быстро? — усмехнулся Джереми. Кларк удивилась: — А разве это не нормально? — Ну, обычно нужно чуть больше времени. Но я даже рад. Ты сразу разговорчивее стала. Она глупо хихикнула в ответ. Может, опьянела так быстро, потому что мало ест? Потому что очень худая? В памяти всплыло, как буквально час назад она с отвращением смотрела на выпадающие волосы, и настроение, приподнятое вином, тут же снова ухудшилось. — Опять загрустила… Он снова откинулся на кровать, обвёл её фигуру задумчивым взглядом. Отпил вина. — Я немного иначе тебя представлял. — Как? — Не такой замкнутой. Думал, ты пообщительнее. Почему Джереми вёл себя с ней настолько непринуждённо? Почему сказал ей эту грубость? Ей начало казаться, что он не видел в ней девушку, совсем не стеснялся её присутствия, не волновался, будто и не собирался «производить впечатление». Неприятное наблюдение кольнуло гордость Кларк. Может, дело было в ней? Иначе почему все вокруг бросали и не понимали её? То ли из-за этих мыслей, то ли из-за вина на пустой желудок, живот пронзило острой болью. Ей отчаянно захотелось исчезнуть, сбежать от этого парня и его чёртового алкоголя. Тем временем Джереми, в который раз, неторопливо обвёл её тело взглядом, задержавшимся на оголённых ногах. Кларк стало не по себе. — Подними юбку, — приказным тоном сказал он, видимо решив, что прождал достаточно долго и можно переходить к действиям. Кларк, не ожидавшая этого, сначала застыла в каком-то странном отупении. Затем нахмурилась и ответила возмущённо дрогнувшим голосом: — Нет. Джереми просто пожал плечами, нагло улыбаясь, как бы говоря «ну, попробовать стоило». Она, всё ещё сбитая с толку его внезапным приказом, поднялась со стула, чтобы поскорее уйти, но Джереми схватил её за запястье, притягивая ближе. Крупная мужская ладонь легла на её голое колено и сразу скользнула выше. Джереми, едва сдерживаясь и глядя прямо в глаза, бесстыдно зашептал: — Я давно тебя заметил, а сейчас ты похудела и… Чёрт, Кларк, ты такая худенькая… Такая маленькая... Ты даже не представляешь, что одни твои ноги творят со мной, и не только со мной. Я обожаю таких девушек, как ты. Жутко возбуждает. Он смотрел на неё, как хищник на загнанную в угол добычу. Кларк трясло от понимания, что она сама охотно прибежала в этот угол. Его шёпот не вызвал в Кларк возбуждения. Напротив — ей стало противно от его слов про худобу. Они звучали так, будто стоило набрать пару килограммов, и она резко перестала бы быть значимой и сексуальной. Кларк и сама так считала. Она боялась набрать вес. Однако... Очередное подтверждение этому, слетевшее с его губ, делало больно. — Убери руки, ты пьян, — скрыть отвращение в голосе не вышло. Кларк отпихнула его с достаточной силой, чтобы он перестал касаться ног. Голова, всё ещё наполненная приятным туманом опьянения, соображала плохо. Живот резало так, будто она глотала гвозди, а не пила вино. Джереми посмотрел на неё свирепо, наконец-то стянув маску мнимой доброжелательности. — Я думала, ты хочешь узнать меня получше! Но если ты позвал меня сюда только за!.. — вспыхнула она, не сумев закончить фразу. Развернулась, намереваясь сбежать из этого дома как можно дальше. Необходимо помыться. Места, которых касались его руки, горели и жгли её. Ей в спину донеслось: — Ты слишком высокого мнения о себе, раз так разговариваешь с единственным, кто обратил на тебя внимание! Она замерла, остановившись в дверном проёме. Обернулась через плечо. — Фигурка у тебя неплохая, но какой ты человек я вот не знаю, да и всё равно как-то. Кроме красивой фигуры и смазливого личика в тебе ни-че-го нет, — выплюнул он, и его лицо, до этого симпатичное, скривилось в уродливую гримасу. — Такие, как ты, нужны только для того, чтобы вас трахать. Кларк не смогла ничего ответить и, проклиная себя за слабость, пошла прочь. Она влетела в свой дом, перед глазами кружилось и расплывалось. Ноги сами привели в уборную, где её вырвало горькой желчью. Кларк подняла лицо, вытерла рот и заплакала, представив, как выглядела со стороны. Уродливая, со сложившимся складками животом, сидящая в обнимку с унитазом, с прилипшими к лицу волосами. Вспомнила, что волосы выпадают, закашлялась и зарыдала ещё сильнее. В сознании снова появилось наглое лицо Джереми, его отсутствующий взгляд, когда он смотрел на неё, как на мясо, не видя в ней человека. Плевать ему на её личность. Ещё и Лекса… Кларк думала, что всё-таки немного, самую малость, ей нужна. Но это не так. Возможно, она уже с кем-то гуляет, встречается, любит. Кого угодно, только не её. Не Кларк. От отвращения к самой себе хотелось завыть. В полном беспамятстве прошли сутки, Кларк с трудом осознавала, как течёт время, вяло отвечая на бесконечные вопросы матери. В голове то и дело проигрывался вчерашний день, сейчас кажущийся бесконечно долгим. Стыд и унижение, которое она испытала рядом с Джереми, всё ещё скручивали сердце в тугой узел. Дура, дура, дура… Зачем она пошла к незнакомому парню в дом? Что, кроме боли, она там получила? И куда идёт сейчас? Кларк тихонько всхлипывала, не обращая внимания на любопытные взгляды прохожих. Не успев опомниться, она поняла, что снова стоит перед дверью квартиры Лексы. Ноги сами привели её сюда. Ей больше не к кому идти. Мама Лексы, чьё лицо было бледным, как луна, от тревоги, сказала, что её дочь сейчас в больнице, и она чудом уцелела.

***

Сердце сжалось, когда она увидела Лексу, такую разбитую и беспомощную, тонущую в белоснежном белье больничной кровати. Выражение её лица изменилось с растерянного на сосредоточенное быстрее, чем Кларк успела подойти на шаг ближе. — Всё в порядке? — тут же спросила Лекса, сканируя её напряжённым взглядом. Конечно же, нет. Ничего не в порядке. Но этот вопрос должна была задать Кларк, ведь не её едва не сбила машина. Прямо объяснить ей, что же случилось, — слишком стыдно. К тому же, чувство вины, которое не получалось заглушить, мучило её. Она столько плохого думала о Лексе! А та в это время… Чуть не погибла. Сколько же всего произошло в жизни Лексы в её отсутствие? Раньше они могли рассказать друг другу обо всём на свете. А сейчас обе что-то скрывали, возможно, просто не желая обременять друг друга своими проблемами. «Обременять чужого человека своими проблемами». Нет. Кларк отогнала от себя неприятную мысль. Она ни за что в это не поверит. В это просто невозможно поверить, когда взгляд Лексы такой встревоженный, а тёплая ладонь так ласково сжимает её руку. Разве так ведут себя с теми, на кого всё равно? Как в одном человеке могло умещаться столько противоречий? То она была отстранённой и холодной настолько, что Кларк едва узнавала свою подругу, то проявляла ту же заботливость и чуткость, как раньше. Будто их не разделяло несколько месяцев тишины… В тот день они договорились встретиться снова. В моменты, когда голод становился совсем невыносимым, она брала несколько отрубей и по одной закидывала их в рот. Вкус был слишком пресным, чтобы полностью его прочувствовать, но он давал ей моральное облегчение. Кларк сама не заметила тот момент, когда ужесточила свою диету. Просто после случившегося в комнате Джереми, после того, как её рвало желчью ей стало противно есть. Она не могла забыть то отвращение, которое испытала, и оно стало остро ассоциироваться с едой. Раньше она позволяла себе сладкое, если это укладывалось в ежедневную «норму» калорий. Теперь просто пила воду. Вообще без еды. Если уж ей так неприятно есть, да и чувства голода практически нет, то почему бы этим не воспользоваться? Нет, конечно, ей нужна была еда, как и всем людям. Но она могла контролировать себя. Возможность выбора: обедать или нет, взять зелёное душистое яблоко со стола или не взять, сделать дополнительный подход, чтобы мышцы горели ещё сильнее или не сделать. Контроль над собой, своим телом и своими желаниями. Вот и всё, что у неё осталось в этой жизни, где всё разваливалось, а граница её личности истончалась, грозясь исчезнуть навсегда. Даже когда её живот жалобно урчал, причиняя боль и не давая уснуть, она наслаждалась этим. Удушливая ненависть к себе ненадолго успокаивалась. Она уже и не помнила, кем была раньше. О чём думала по ночам? Уж явно не о торчащем, несмотря на все усилия, животе. Из-за чего вообще можно переживать так же сильно, как о еде, фигуре и… совсем немного о Лексе? Единственной проблемой, изредка нарушающей мирное течение её однообразных будней, оставалась мама, которая не могла не заметить, что её дочь стала есть ещё меньше, худеть всё больше и больше. Она трепала и без того натянутые до предела нервы Кларк постоянными навязчивыми вопросами и истериками, приводящими ту в бешенство. «Ты точно ела сегодня? Я проверила холодильник, все продукты на месте». «Ела, мам. Или мне надо было всю сковородку сточить, чтобы ты мне поверила?» — огрызалась Кларк. «Расскажи подробнее, что именно ты ела? И всё? Это слишком мало». «Я тут приготовила вишнёвый пирог. Твой любимый. Идём, поужинаешь со мной». «Кларк, посмотри на меня! Хватит вести себя, как сумасшедшая! Тебе нужно хоть что-нибудь есть!» «Если ты продолжишь в том же духе, я отведу тебя к врачу!» Их ссоры, обоюдные крики и обвинения могли продолжаться часами, до тех пор, пока обе окончательно не выбивались из сил и не расходились по разным комнатам, не сумев достучаться друг до друга. В какой-то момент и это тоже стало обыденностью. Кларк пила воду, заполняя желудок. Занималась до изнеможения и холодного пота, струящегося по вискам, на полу своей спальни. Ругалась с матерью до хрипоты в голосе. Слушала её рыдания за стеной. Придумывала всё новые и новые способы, как обмануть её. Выбрасывала нетронутую еду в мусорные контейнеры возле дома. Но… Это всё не имело значения. Ведь прямо сейчас она стояла, прижавшись к входной двери, и наблюдала за Лексой в глазок. Ей нравилось следить за ней, зная, что её никто не увидит. Можно было позволить взгляду, не страшась, блуждать по чужому телу, задерживаться дольше приличного на красивом, но немного грустном лице. Лекса явно нервничала. Долго стояла на крыльце, не решаясь постучать. Губы против воли растянулись в улыбке. Не только она переживала перед их встречей! Она бы хотела никогда в жизни не открывать входную дверь. Так и остаться перед ней, глядя в глазок и рассматривая правильные черты Лексы. Остаться в этом мгновении навсегда. Но даже дома она чувствовала тянущий по ногам сквозняк, ледяной ветер лишь усиливался, раскидывая собранные в высокий хвост волосы Лексы всё сильнее и сильнее. Кларк открыла дверь, не дожидаясь стука, и закусила губу. Сердце предательски пропустило удар, когда они оказались лицом к лицу, и по ней тут же скользнул пристальный взгляд. Ей стало неловко из-за своего внешнего вида. Серые штаны были единственной свободной вещью, которая не соскальзывала с её бёдер, потому что она туго затягивала белые шнурки. Кларк могла бы надеть чёрные леггинсы, в которых её ноги иногда даже выглядели прилично. Но выражение лица Лексы каждый раз менялось, когда она смотрела на её фигуру, в нём появлялось что-то похожее на мимику матери, и Кларк, понимая причину, не хотела провоцировать лишнее — и ненужное — волнение. Отправив Лексу наверх, в свою комнату, она прошла на кухню, где уже стояли заботливо приготовленную ею синнабоны. Запах корицы и сливочного крема с ванилином сводил с ума. Кларк закрыла глаза, на секунду представив, что никакой диеты не существует, и сейчас она тоже будет обедать вместе с подругой. Туго сглотнув, она силой заставила себя вернуться в реальность. В ту реальность, где нельзя даже слизнуть немного крема с кончика пальца. Зато она могла посмотреть, как их будет есть Лекса. Кларк зашла в комнату с подносом, косо взглянув на ту. Она стояла, будто не зная, куда себя деть, и, нахмурившись, изучала доску с мотивационными фотографиями и цитатами. — Это мне для мотивации… Они сидели так близко друг к другу, но всё опять было не так, как в её мечтах. Лекса ничего не говорила о том, почему бросила её. Вместо этого — напомнила о Джереми, от мыслей о котором Кларк начало трясти. Злость всё усиливалась. Сколько раз Кларк вспоминала в голове их последнюю встречу, гадая, могла ли она случайно чем-то обидеть подругу? А услышать в ответ: «Ну, мне показалось, что тебя не устраивает моя ориентация» или «Ты не поймёшь меня», или «Всё из-за меня» оказалось ещё неприятнее, чем она думала. Как будто от неё просто пытались отмахнуться. Уже не получалось сдерживать слёзы. Она упала на кровать и, глядя в потолок, позволила себе, наконец, всхлипнуть и больше не контролировать себя. Плевать, если это отпугнёт Лексу снова. — Ты сделала мне больно. Почему ты бросила меня? — слова, что вертелись у неё в голове многие месяцы, наконец были сказаны. «Сейчас снова ляпнет какую-нибудь чушь и сбежит», — подумала Кларк с болезненной злостью. Но Лекса не сбежала, лишь искренне просила прощения и затем, полностью смутив её и заставив проглотить слёзы, прижалась. Когда в последний раз они обнимали друг друга, лёжа на кровати? И вообще, разве хоть когда-то раньше они обнимались настолько тесно, интимно, после тяжёлых слов? Как… возлюбленные, что наконец-то помирились после долгой ссоры. Подобная близость, жар прижатого к ней тела, нежность обвивающих её рук не давали сделать спокойный вдох. Казалось, Лекса не сможет не почувствовать, с какой силой сердце стучит в груди. Рисунок, раньше причиняющий боль одним своим существованием, рисунок, случайно слетевший со стола, теперь лежал поверх тетрадей, учебников, ещё не наклеенных мотивационных фраз. Она не стала прятать его. Тем же вечером Кларк улыбалась в подушку, проваливаясь в сон.

***

Она нервно ходила по комнате из угла в угол, то и дело глядя в телефон, боясь спросить и показаться навязчивой. Всё-таки решившись, Кларк напечатала вопрос быстро, чтобы не передумать: «А можно я приду? Помогу с уборкой. Дома нечем заняться». Хоть Лекса проявила к ней заботу, пусть долго обнимала на кровати, но у Кларк всё же не получалось общаться с ней так же непринуждённо, как раньше, из-за понимания: её подруга уже не та, кем была ещё несколько месяцев назад. Она могла поступить непредсказуемо, ответить резко, отказать ей во встрече, и это пугало. Им обеим предстоял долгий, тяжёлый путь: заново привыкать друг к другу, узнавать те новые грани личностей, которые появились, пока они не поддерживали общение. Размышления прервал короткий гудок. Кларк живо взглянула на экран мобильного, прочитала ответ Лексы. Короткое «конечно, да». От облегчения тело, скованное напряжением, вмиг расслабилось. Кларк медленно шла по улице, не решаясь поднять взгляд. Ноги были ватными и слабыми, приходилось прикладывать усилия, чтобы переставлять их, а мир перед глазами то сужался, то темнел, и она боялась, что если будет глядеть по сторонам, то просто упадёт в обморок. Нужно сосредоточиться. Она сильная. Всего лишь несколько дней не ела — а тело уже подводило её. Несправедливо. В квартире Лексы, после небольшой уборки, ей стало ещё хуже. В глазах потемнело, а голова закружилась настолько резко, что Кларк едва успела ухватиться за столешницу, ноги уже подкосились от слабости, и она начала оседать на пол. Но твёрдые руки, ухватившие её за плечи, не позволили окончательно потерять равновесие. В ушах звенело — она слышала голос подруги, будто эхом из глубокого колодца. Однако мозг очень чётко уловил последнюю фразу: — Выпей, поешь. Она планировала сегодня вообще не есть, только пить воду и кофе. На столе перед ней стояли чашка чая и тарелка с нарезанными фруктами. Кларк ужаснулась. Уже так поздно, очередной день без еды почти закончился. Как можно сорваться сейчас? Лекса не понимала её, просила не голодать. Даже когда она подняла толстовку и, сгорая от стыда, показала ей торчащий живот. Она посмотрела в лицо Лексы, ища в нём признаки фальшивой заботы. Но, похоже, та говорила совершенно искренне. Искренне переживала за неё и верила, что у той получится вернуться к прежней жизни. Кларк не верила в себя настолько же сильно, как в неё верила Лекса, но она могла притворяться. Просто есть только в её присутствии, а всё остальное время голодать — это совсем не сложно. Навык, который был идеально освоен благодаря жизни с матерью. Но самое главное, что... До безумия сильно, до дрожи в пальцах, хотелось попробовать этот банан, ощутить сладость на языке. Она уже несколько дней не чувствовала вкуса еды. От одного кусочка ничего ведь не случится? Соблазн велик, и её так настойчиво просят, а взгляд напротив слишком ласковый и понимающий, чтобы отказать… Интересно, что Лекса ела сегодня? Наверняка, она и завтракала, и обедала. Значит, точно съела больше, чем Кларк. Не веря, что это происходит на самом деле, Кларк съела банан. И тут же ощутила сомнение и сожаление, что так легко поддалась на уговоры. Что ей мешало сделать это завтра с утра? Зачем она послушала Лексу? Кларк вспомнила свой первый день диеты и первый срыв. Тогда она поклялась, что больше такого никогда не случится. «Ничего страшного, — весь оставшийся вечер вертелось в её голове. — Сегодня я не выдержала давления и поела, всего лишь небольшой кусочек банана, а завтра будет новый день, и я продолжу диету». Когда Кларк пришла домой, её тут же окутал аромат ванили и запечённых яблок. — Ты пришла! — мама появилась со стороны кухни в непривычно хорошем настроении. Но руки, сжимающие и разжимающие полотенце, выдали её беспокойство. — Я запекла яблоки для тебя. Никакого теста и сахара, всего лишь яблоки. Понимаю, ты на диете, но… — Мам. — Я не хочу, чтобы ты голодала. Ты и без этого у меня такая худенькая. Кларк медленно выдохнула, прикрывая глаза, чтобы не видеть взволнованного лица матери. Они как сговорились! Но… Она уже сорвалась сегодня. День уже потерян. И был ли смысл расстраивать маму, которая постаралась для неё, которая сдерживалась и говорила с ней таким непривычно мягким тоном? Это всего лишь яблоки. Кларк, сомневаясь, вновь подумала о том, что могла бы притвориться. Это успокоило бы мать, и потом ей будет легче продолжать голодать. — Хорошо, — преувеличенно бодро ответила она, не сумев сдержать усмешки от вида искреннего удивления, мелькнувшего на мамином лице. — Правда?.. О-ох, то есть, конечно, пошли. Поедим вместе? — Я не против. С тех пор, как она села на диету, с тех пор, как начала есть по-настоящему мало, она всеми силами избегала совместных приёмов пищи. Ничего, кроме скандалов, они не приносили. Но сегодняшний день отличался от всех предыдущих. Так почему бы не сделать исключение, порадовать маму ещё больше? Кларк съела два запечённых яблока, наслаждаясь их вкусом и тающей на языке текстурой, упиваясь безграничным счастьем и восторгом матери, которая просто радовалась тому, что у неё получилось уговорить дочку поужинать вместе. Ночью, чувствуя непривычное, почти забытое тепло и приятную сытость, Кларк засыпала со сладкой мыслью, что она запомнит это чувство надолго. А завтра её ждал новый день — и продолжение голодовки.

***

Всё развалилось. Кларк поняла это почти сразу, едва открыв глаза следующим утром после незапланированного срыва. Смутное ощущение необъяснимой тревоги поселилось в голове и скребло её разум, не позволяя расслабиться. Она отбросила в сторону одеяло и привычно осмотрела свои ноги. Всё такие же. Никакого жира не прибавилось, и это успокоило её, но ненадолго. Что-то было не так. Что-то изменилось. Но понять, что именно, у неё не вышло. «Не накручивай, — старательно убеждала себя Кларк, одеваясь. — Ничего глобально страшного не произошло. Я съела совсем немного, и это ни на что не влияет». Когда она спустилась на первый этаж, то с удивление обнаружила, что мама заботливо приготовила ей кашу на завтрак, посыпав её сверху ягодами и тёртыми орехами. От вида свежей густой каши, живот тут же свело такой сильной, невыносимой болью, что Кларк еле сдержала стон. «Она приготовила мне завтрак перед тем, как уйти на работу. Хотя знает — или догадывается? — что я выбрасываю еду». И сегодняшнее утро не было исключением. Не должно было им быть. Однако рука, крепко державшая тарелку над сортиром, дрогнула. Рот безвольно наполнился слюной. «Я могу съесть её, верно? Мама старалась, тратила своё время. К тому же, её сейчас нет, она никак не сможет это прокомментировать… Я могу поесть, и больше не притрагиваться к еде весь день. Каши немного, а орехи и ягоды полезны. Сколько здесь калорий?.. Посчитать трудно, но… Вряд ли больше 300». Кларк, продолжая убеждать, уговаривать себя, отнесла тарелку обратно на кухню, села перед ней. Трясущиеся пальцы обхватили ложку. «Но ведь я планировала голодать!» Она замерла. Куда подевалась её железная воля? Неужели действительно нарушит свои же планы из-за какой-то каши? «Просто съем и всё. Необязательно пить одну воду, чтобы похудеть. Лекса просила меня не голодать. И мама просила тоже». С удивившей её саму жадностью, Кларк меньше, чем за минуту расправилась с кашей. Сладость и мягкость крупы, кислота ягод, хруст орехов привели в восторг. Заставили хотеть большего. Она с тоской посмотрела в опустевшую слишком быстро тарелку. Почему не растянула удовольствие? «Удовольствие?! — ужаснулась Кларк своих мыслей. — С каких пор еда — это удовольствие, а не мерзость, которую просто иногда необходимо запихивать в себя, лишь бы не сдохнуть?» С отвращением отодвинув стул, резко встала. Губы, липкие от каши, подрагивали. Она бросилась к раковине и принялась остервенело отмывать их водой. Казалось, когда придёт в школу, все непременно заметят, что она сорвалась с диеты, ведь весь рот измазан этой противной дрянью. Весь оставшийся день желудок крутило от голода, заставляя Кларк звереть ещё сильнее. «Я поела! Позавтракала! Так почему голодна сильнее, чем когда просто выпивала стакан воды?! Как это возможно, что за проклятие?» Лекса, как будто в насмешку её мыслям, уточнила, когда они шли домой из школы: — Ты не голодна? Может, купим чего-нибудь и прогуляемся? — Не надо мне ничего, — почти прорычала Кларк, которая старалась изо всех сил не думать о еде. — Но ты… — Лекса смущённо замялась. — Обещала, что будешь есть. — Обещала! И поела! Я завтракала сегодня! — злилась она, сама не понимая, из-за чего её так бесят эти вопросы. «Всё ты понимаешь, — зазвучал ласковый голос в голове. Ласковым он только притворялся, на самом же деле был пропитан уничижительными нотками. — Ты просто знаешь, что недостойна сегодня получать подобные вопросы, ведь так? Ты не голодала, так почему спрашивают обратное? А вот если бы вместо того, чтобы наворачивать жирную кашу, в которую мамаша наверняка подсунула масла, ты просто выпила воду, то сейчас раздулась бы от гордости, от восхищения, что кто-то пытается позаботиться о тебе, накормить. Ведь ты такая бедная, такая худенькая». — Кларк, — слабая улыбка тронула пухлые губы Лексы. Она словно не обращала внимания на агрессивные ответы, терпеливо пытаясь донести то, что ей казалось очевидным: — Люди обычно едят несколько раз в день. Почему бы не пообедать? Хотя бы немного? Вряд ли твой завтрак был плотным. — Не хочу. — Ладно, — легко согласилась она, решив, что не нужно настаивать. В эту секунду Кларк её почти возненавидела. Покосившись, наградила недовольным взглядом. Ведь в глубине души ей хотелось, отчаянно хотелось, чтобы Лекса настояла. И у неё был бы предлог, чтобы… «Ты просто безвольная свинья, ищущая себе оправдания», — заключил всё тот же невыносимо ехидный голос. Пустота в животе, что весь день не давала жить, к вечеру лишь увеличилась в размерах, точно чёрная дыра, готовая поглотить всё вокруг. Кларк, скорчившись, лежала на кровати. Пока что всё было не настолько плохо, как она представляла. Каша с утра — и больше ничего, одна лишь вода. Она даже на кухню не заходила, чтобы налить заварить кофе, не доверяя себе. «Всего лишь тяжёлый день после незапланированного срыва… Отсижу сегодня облегчённую диету, и завтра будет проще. Снова смогу взять себя в руки, заново привыкну к этой лёгкости в теле, которая появляется, когда за день не съедаешь ни крошки». Она любила это ощущение, раз за разом пыталась напомнить себе Кларк. — Милая! Поужинаешь со мной? Я приготовила рагу, — прокричала мама с первого этажа. «Вот он. Момент, когда я могу вновь доказать себе, что всё в порядке, что я всё ещё сильная». — Нет! — Тогда просто спускайся, посидим вместе! Спорить с ней опасно, да и к тому же бесполезно. — Ладно, иду! Стоило только открыть дверь и выйти из комнаты, как запах томлённой говядины и тушеных овощей ударил в нос, не давая спокойно дышать. Он преследовал, окружал, вёл за собой, как искусный охотник, заманивающий свою жертву в ловушку. — Может, хочешь запеканку? Или омлет? — предложила мать, как только Кларк обречённо рухнула на стул. Её передёрнуло, пальцы с силой вжались в колени, оставляя следы-полумесяцы на коже. Мама не говорила ничего необычного, как и всегда пытаясь накормить, но… Почему сегодня отказы давались с таким трудом? Она буквально выдавливала их из себя. — Не хочу, — глухо ответила Кларк, бросив жадный взгляд на чашку с поднимающимся от неё паром. Еда была так близко — стоило лишь жалобно попросить, протянуть руку и… Снова сорваться. Голод, сводивший с ума весь день, лишь усилился. Она, не мигая, смотрела, как мама с аппетитом ест рагу, и мечтала лишь об одном: вот бы была машина времени… Тогда она могла бы попробовать, ощутить вкус еды, насладиться горячим солёным бульоном, а потом вернуться в прошлое — где живот пустой, а кончики пальцев подрагивают и приятно немеют. Кларк представляла, как впивается в мясо зубами, а затем закусывает его багетом с неизменно хрустящей корочкой и воздушной мягкостью внутри. Эти мысли убивали, раззадоривали и без того сильный, сдавливающий внутренности, голод. Она мучила себя фантазиями наяву и то и дело сглатывала, чтобы не подавиться. — Ты в порядке? Почему такая бледная? Тебя тошнит? — засуетилась мать, заметив выражение лица дочери и её тяжёлый взгляд. — Всё нормально… Нормально… Я просто хочу спать. — Тогда иди, — мама выглядела разочарованной. — Раз не выспалась. Просто мы с тобой вчера так здорово посидели вместе. Поели. И я решила, что и сегодня можем. «Заткнись, — мысленно завыла Кларк. — Просто закрой рот, хватит об этом говорить. Хватит напоминать мне о…» О сладости запечённых яблок. О том, как легко снова начать ужинать. Как просто перестать контролировать себя. «Зачем, зачем, зачем я это сделала? Зачем съела их? Стало лишь хуже». Кларк резко встала, не оглядываясь, вышла из кухни и заперлась в своей комнате. Как долго она сможет сопротивляться этому дикому желанию?

***

Сила воли подвела её. Или этой силы никогда и не было? Кларк сомневалась. Потому что сейчас стояла в полной темноте посреди кухни. И она пришла сюда лишь с одной целью. «Я не могу этого вынести». А точно ли она была той девушкой, кто так спокойно отказывался от завтрака, обеда и ужина, кто выбрасывал еду в мусорные контейнеры, кто на пустой желудок делал несколько подходов, чтобы иметь красивый пресс? Кларк держалась весь вечер, но организм, истощённый долгим голодом, взял своё. Подрагивающими от нетерпения руками, но тихо и бесшумно, она достала кастрюлю с рагу, которое мечтала попробовать. «Я могу… Всё нормально. Достаточно просто утолить любопытство: ощутить вкус. И всё. И я верну рагу в холодильник. Ничего страшного». «Хотя бы себе самой не ври». Она сорвалась. Снова. И начала есть прямо так, из кастрюли, не подогрев, потому что на шум могла спуститься мама. Одна ложка, вторая, третья… Уже давно пора отойти и успокоиться. Но Кларк не могла. Не могла остановиться, не могла насытиться, продолжая проглатывать еду, не жуя. Потому что животный голод, о существовании которого она раньше и не подозревала, который никогда не чувствовала настолько остро даже в те дни, когда пила только воду, мешал спать. Кларк умоляла себя прекратить есть так яростно, что заслезились глаза. «Просто уходи отсюда и ложись спать». «Но зачем страдать, если я уже сорвалась? — подумала она, с жадностью подцепив пальцами холодное мясо. — Сегодня я могу больше не держать себя в руках и не мучиться, ведь я ещё не наелась. Только сегодня. Потому что какой тогда смысл в этом срыве, если я останусь голодной? Нужно насладиться едой по-максимуму. А с завтрашнего дня вернусь к диете». Приняв решение, Кларк отошла от кастрюли и раскрыла одну из полок. В ней хранилось печенье с шоколадной начинкой, её любимое. Миг сомнений, метаний, и она окончательно сдалась. Тело уже потряхивало в предвкушении, когда она достала его, понюхала и, больше не раздумывая ни секунды, положила в рот. Застонала от восторга, почти заплакала от осознания, что завтра уже не сможет вот так его съесть, ведь завтра снова будет диета. Взяла ещё одно печенье, не успев дожевать первое, запихнула в рот. Она потеряла контроль. На следующее утро Кларк проснулась с ощущением, будто накануне ела сухую землю, и теперь та комками застряла где-то в горле, не давая безболезненно глотать и дышать. Она вновь продержалась до вечера, а затем... Всё повторилось. Так началась вереница похожих друг на друга, однообразных дней, наполненных лишь ненавистью. Кларк запуталась в противоречивых чувствах. Встречи с Лексой стали приносить не только облегчение, но и боль вперемешку со страхом. С одной стороны ей… нравилась Лекса. Очень сильно нравилась. Пусть она стеснялась признаться в этом даже самой себе. Но игнорировать то, как замирало рядом с ней сердце, как учащался пульс и перехватывало дыхание, когда их взгляды задерживались друг на друге дольше положенного, дольше, чем для просто друзей, — она не могла. С другой, Кларк боялась, что та заметит, что она набрала вес, потолстела. К тому же… Всё время находиться рядом с ней было непросто. Кларк следила за тем, что подруга ела, сравнивала себя с ней. И удивлялась: «Почему Лекса ест это всё и такая худая? Почему мне нужно голодать, а она уже от природы идеальна? С такой тонкой талией и чёткими ключицами…» — Что ты ела сегодня? — допытывалась Кларк, когда они лежали на её кровати в один из вечеров. Ей нужно было это узнать, чтобы понять, ест она больше неё или меньше. Лекса выглядела растерянной. — Не помню… — Ну, подумай получше! Почему она не хотела отвечать?! — Да не помню я, Кларк! Я не обращаю на это внимания, — рассердилась Лекса, повысив голос. Пришлось отвернуться, чтобы спрятать обиду на лице. Неужели она не понимала, насколько это важно? Конечно, не понимала. Хоть и старалась контролировать себя, не срываться, какой бы невыносимой Кларк временами не была. Получалось не всегда. — Почему ты не уберёшь их? — после небольшой паузы спросила её Лекса, нахмурившись и кивнув на фото моделей. Кларк не смогла не улыбнуться из-за этой милой морщинки, появившейся между её бровей. Но улыбка быстро пропала. Она не могла сказать правду, ведь Лекса верила в неё, радовалась, когда они вместе что-нибудь ели, надеялась, что Кларк становится лучше. А ей не становилось. Эти фотографии — её последний способ хоть как-то держать себя в руках. Между той, кто она сейчас, и между будущим, в котором она наконец-то счастлива, пролегают лишние килограммы. Если снова похудеет и прекратит объедаться, как в последний раз, — то начнёт любить себя и по-настоящему жить. Кларк верила в это всем сердцем. А потому, не моргнув и глазом, солгала: — Просто забыла. Я на них даже внимания не обращаю.

***

Дни продолжали идти — медленно, мучительно, повторяя друг друга. Каждое утро начиналось с того, что Кларк планировала морить себя голодом, пока не смогла бы посмотреть в зеркало и увидеть тело, о котором мечтала. Но… Противень с запечённой курицей, оставленный на столе матерью, словно магнитом притягивал к себе её взгляд. «Я же… собиралась… притворяться, что не голодаю. Так почему я ем? Действительно ем и не могу остановиться?» Она в очередном неконтролируемом приступе набивала живот. Не могла дышать. Лихорадочно искала что-нибудь ещё, хоть что-нибудь, что могло бы заполнить эту пустоту, утолить вечный голод. В морозилке лежали замороженные овощи. Обрадовавшись, Кларк обильно налила в сковороду масла. Оно шкворчало, нагреваясь всё сильнее. Чем жирнее, тем лучше, лишь бы получить удовлетворение. Она бросила туда овощи, но, не дождавшись их приготовления, не сдержалась и как в бреду протянула руку, схватила ещё сырую стручковую фасоль, запихнула в рот. И тут же закричала, едва не плача, от боли. Масло раскалёнными каплями осталось на подбородке, у губ. Язык горел. После всего Кларк долго сидела на стуле посреди кухни, среди опустевших тарелок и разбросанных по столу и полу оставшихся кусочков еды, разлетевшихся во все стороны, и давилась слезами. Выглянуло солнце, освещая одинокую скорчившуюся фигуру, и его лучи обняли Кларк с сожалением, будто прося прощения за то, что никак не могут помочь. Ей так хотелось с кем-нибудь поговорить, неважно, о чём, лишь бы больше ни минуты не оставаться наедине с собой. И, конечно, абсолютно растерянная и уязвимая, она пошла к Лексе. Ведь больше у неё не было никого, кому было бы не плевать. Однако та, к ужасу Кларк, заметила красные точки от масла вокруг рта. Паника, всколыхнувшаяся в душе, заставила агрессивно защищать то немногое, что ещё осталось от её достоинства, чтобы доказать, что всё в порядке. Она поняла, что не сможет поделиться с Лексой тем, что с ней происходит. Только не сейчас, когда ожоги свежи, желудок заполнен настолько, что едва не лопается, а тошнота подкатывала к горлу при любом неосторожном вдохе. Приступы становились всё импульсивнее, и, что самое страшное, их последствия видели окружающие. Кларк, так и не признавшись, насколько ей плохо, ушла. Она брела домой и думала, ненавидя себя с каждым шагом всё сильнее и сильнее: «Посмотри, Лекса уже обратила внимание на твой внешний вид. Совсем скоро она заметит и другое: ты стала толще. Это не может не броситься в глаза. Твоё лицо и ноги опухли, а живот покрылся жиром». Дома она долго стояла перед зеркалом с дрожащими, искривлёнными от отвращения губами, слушая болезненное биение своего сердца. Смотрела на торчащий живот, поворачивалась боком, отуплённо осознавая, что постепенно теряет фигуру, ради которой столько мучилась. Очередную долгую ночь лёжа без сна, Кларк чувствовала, как раздувается, как отяжелевшее тело расползается по кровати, занимая всё больше места, обрастая жиром из-за каждой съеденной крошки. Она не могла это вынести. Но и остановиться, держать себя в руках, тоже не могла. Ужас прошёл по коже мурашками, когда она осознала, что больше не может есть «нормально». Речи о диете уже не шло, ведь Кларк срывалась, даже если пыталась завтракать, обедать и ужинать, как обычный человек: без ограничений. Срывалась — и набрасывалась на еду, будто никогда не видела её, стараясь заполнить необъяснимую ноющую пустоту в животе, душе и мыслях. И глубоко внутри понимала, почему это происходит. Ведь врать самой себе Кларк никогда по-настоящему не умела. Поэтому каждый раз, когда она ела, просто нормально ела, в её голове с болезненным оправданием стучало: «Ничего, главное — не обжираться. Тогда завтра я смогу сесть на диету». Организм, остро реагируя на подобные размышления, не желая повторять многомесячную голодовку, протестовал. И переедание случалось снова. «Не получится. У меня ничего не получится. Я никогда больше не смогу сидеть на диете. Я буду жрать и жрать, изо дня в день, пока не потолстею настолько, что сердце просто не выдержит. Или пока в один прекрасный момент не разорвёт желудок». Уткнувшись в мокрую от слёз подушку и слушая тихое гудение компьютера, Кларк вспомнила, как её рвало после последней встречи с Джереми. Где-то на краю сознания зародилась пока ещё не окрепшая мысль, от которой всё внутри похолодело из-за ощущения чего-то рокового, неизбежного, трагического. Способ был. Настолько простой и очевидный, что Кларк поразилась, как эта идея не пришла ей в голову раньше. Раз контролировать себя у неё больше не получалось, то она могла бы избавляться от съеденной в приступе еды по-другому. Всё казалось лучше, чем толстеть, теряя фигуру, которая ей досталась столькими страданиями. Решившись, Кларк поднялась с кровати и медленно побрела в ванную комнату, стараясь не разбудить мать. Ушедшее время не вернуть, но у неё получилось остановить быстрый набор веса. Теперь после каждого переедания Кларк аккуратно уходила от мамы под разными предлогами и склонялась над унитазом. Старалась быть тише, чтобы звуки её отчаяния случайно не покинули ванную. При Лексе действовать так нагло не решалась — та была внимательной и, хоть и не давила, следила за ней. Её беспокойство и постоянная забота заставляли влюбляться в неё всё сильнее и одновременно с тем душили. Ни за что нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь узнал. Кларк изо всех сил скрывала своё состояние от Лексы и мамы. Было стыдно за то, какая она жалкая, бесполезная и беспомощная. С каждым разом вызывать рвоту становилось всё легче, словно организм, привыкший, что ему ничего не достаётся, больше еду не держал. Вкусные домашние блюда, шоколад, чипсы, фастфуд — всё это приносило мимолётный покой и удовлетворение. А когда желудок вновь пустел, за ними приходило мучительное разочарование. Кларк выла, заталкивая в рот еду. Ничего не получилось с рисованием — она бездарность. С учёбой, ведь все силы забрала болезнь. С отношениями с Лексой — которая видела в ней лишь лучшую подругу с пищевыми проблемами и наверняка общалась только из чувства вины. С родителями, потому что ни матери, ни отцу, который даже не звонил, она не нужна. Единственное, что Кларк могла контролировать, и что действительно от неё зависело, — это вес. И даже тут она не справилась. Последние месяцы Кларк жила лишь с одной целью: похудеть. Теперь, когда каждый день заканчивался неудачей, очередным срывом, когда она набирала вес, невольно задумалась: что осталось от её жизни? Для чего живёт, чего хочет достичь? И с ужасом не нашла ответа. Из этого круговорота срывов, из этой бездны не было выхода. Во всяком случае, пока что никто его не нашёл.

***

Ей хотелось, чтобы Лекса наконец-то ушла, чтобы никто не видел, как она съедает весь яблочный пирог за пару минут, а потом в панике пытается повторить мамин рецепт к её приходу с работы. Как будто ничего не было. Но Кларк знала, что сил сдержаться у неё не хватит, и она вновь съест свежеприготовленный пирог, через силу оставляя немного для матери. Жалкое зрелище. В животе снова заурчало, хотя они только что пообедали вдвоём. — Кларк? — с беспокойством в голосе позвала Лекса, дотронувшись до её плеча. — Ты слушаешь меня? — Да. Конечно… — Всё нормально? На тебе лица нет. — Я в порядке, правда. Задумалась немного. — Значит, в следующий раз останусь ночевать у тебя? — просияла она, и Кларк, наконец, непонимающе посмотрела на неё и кивнула. Видимо, погрузившись в себя, пропустила этот вопрос. Но это не страшно. Ведь главное, что сегодня Лекса уйдёт, оставив её в одиночестве рядом с холодильником. Кларк поморщилась от собственных мыслей. В кого она превращалась? Раньше отдала бы всё ради того, чтобы провести с Лексой время, иметь возможность обнять, поговорить. И эти чувства никуда не делись, они сидели глубоко внутри, иногда заставляя душу трепетать, а дыхание учащаться из-за случайного прикосновения к гладкой коже, однако… Нечто тёмное, неподдающееся пониманию, перекрывало их в те минуты, когда навязчивый голод и зуд становились совсем невыносимыми. Как они и договаривались, Лекса пришла на следующий день, чтобы в конце концов остаться ночевать у неё дома. К счастью, она даже не обратила внимания, что вчерашнего пирога уже не было. Кларк едва сдерживала себя, чтобы не наброситься на еду, как животное, когда они сели ужинать. Останавливало лишь то, что она была не одна. Покосившись, сосредоточенно взглянула на сидящую рядом Лексу. Ну почему та так неспешно ела, будто нарочно издеваясь?! Вот она медленно взяла вилку, ещё медленнее — нарезала лазанью, пропитанную горячим томатным соусом, и довольно замычала под нос какую-то мелодию. Уже почти поднесла еду ко рту, когда вдруг повернулась, ловя взгляд Кларк, и улыбнулась ей. — Что смотришь? — от широкой улыбки её глаза слегка прищурились, и, к ужасу Кларк, она положила вилку обратно в тарелку, так и не попробовав. Кларк готова была завыть от досады и какой-то гадкой бессильной злости на Лексу, хоть та ни в чём не виновата, и вообще вряд ли представляла, какие мысли крутились в её голове. Необъяснимый гнев, который она сейчас не могла и не хотела контролировать, вырвался из неё раздражённым резким ответом: — Бесит, что ты мычишь. Даже есть перехотелось. Улыбка застыла на растерянном лице Лексы, а потом и вовсе исчезла, руки сжались. Кларк, ощутив мгновенный укол вины, хотела попросить прощения, но вместо этого в упрямом молчании поднялась из-за стола. Всё равно наесться, пока она не одна, у неё не выйдет. А так хоть был повод спокойно уйти. Не сказав больше ни слова, она вышла из кухни и, перепрыгивая через ступеньку, поднялась в свою комнату, хлопнув дверью. Грудь жгло от досады за дурацкий срыв. И на кого? На Лексу. Единственного человека, который хотел быть с ней рядом, проводить время. Перед глазами вновь вспыхнуло окаменевшее лицо подруги, уязвлённое обидными словами. Кларк уже готова была расплакаться, злясь на саму себя, когда дверь, тихо скрипнув, осторожно приоткрылась. — Вот ты где, — Лекса замерла в проёме, не решаясь зайти, когда Кларк обернулась к ней со слезящимися глазами. — Прости, что испортила аппетит. Даже не заметила, как начала напевать эту песню. В голове просто заела мелодия, так и крутится до сих пор. — Нет, это ты прости меня, я сама не своя в последнее время. Она вздохнула с облегчением: на неё не обижались. И в который раз поразилась терпению подруги, которая снова и снова прощала ей все срывы, грубости и перепады настроения. Затем Кларк усмехнулась, чтобы смягчить неловкость и показать, что всё действительно в порядке, и спросила: — А что за песня? — Past Lives. Певец… — Лекса вдруг запнулась, словно пыталась остановить себя и не заканчивать фразу, но у неё не вышло. Взгляд резко стал напряжённым и каким-то диким, когда она подняла глаза. — Jxctis. — Никогда не слышала. Надо будет как-нибудь послушать. Атмосфера в комнате изменилась, воздух потяжелел и сгустился между ними, и Кларк не могла до конца понять, что произошло. Безобидный вопрос. Безобидный ответ. Только Лекса явно так не считала и продолжала, не двигаясь, всматриваться в её лицо, будто ждала в нём что-то увидеть. Что-то конкретное. — Когда-нибудь послушаешь, — наконец выдавила она, побледнев. Кларк лишь показательно равнодушно пожала плечами и отправила её доедать ужин. С ней идти отказалась. Убедившись, что осталась в спальне одна, включила компьютер и долго искала ту песню, о которой они только что говорили. Это казалось важным. Точнее, это стало казаться важным из-за странной, почти пугающей, реакции. Но ничего похожего не нашла. Более того, такого певца вообще не существовало. Ни одного упоминания. Может, Лекса просто ошиблась исполнителем и поэтому так смутилась? Не ужинать было ошибкой. Лекса уже мирно спала рядом с ней, а Кларк всё продолжала ворочаться и переворачиваться с одного бока на другой, изнуряя себя невыносимыми мыслями об оставшейся в холодильнике еде. Даже настолько близкое присутствие Лексы, комфортная тяжесть её руки, что небрежно лежала на талии, не помогали отвлечься, хотя сначала Кларк ликовала, когда они в очередной раз решили спать на одной кровати, оставшись вдвоём в пустом доме. Не выдержав, она обречённо застонала и приподнялась, бесшумно опустила ноги на пол и прокралась к двери, постоянно оглядываясь на спящую в её постели Лексу. «Она крепко спит и ничего не заметит. Я вернусь быстро», — попыталась убедить себя Кларк. Приготовленная ими лазанья всё ещё стояла на плите, и Кларк обрадовалась, что они забыли убрать её в холодильник и теперь не придётся тратить время на подогрев. Уже до боли знакомый навязчивый голод и пустота в животе подталкивали Кларк поскорее приступить к тому, за чем она спустилась. В этот раз она набросилась на еду, даже не попытавшись бороться с собой, словно уже окончательно сдалась и проиграла. Не дыша, торопливо запихнула в себя всё, что было в противне, облизала дно от остатков соуса. На кого она сейчас была похожа? Кто она, если не животное, наплевавшее на всё человеческое, что в ней ещё оставалось? Ненасытный аппетит требовал продолжения, и Кларк развернулась, прошла чуть дальше, вглубь кухни. Усталое лицо слабо осветил знакомый бледно-голубой свет холодильника. Она жадными, рваными движениями открутила крышку бутылки с молоком, принялась пить. Заметила недоеденные Лексой кусок лазаньи — последний! — и, поколебавшись мгновение, схватила и его. Сколько времени Кларк провела, уничтожая себя снова и снова? И сколько могла бы ещё так стоять, тихо давясь всем, что попадётся под руку? Если бы не… Если бы не случайно брошенный взгляд в сторону. Тело бросило в жар, а следом покрылось холодным потом. Лекса, бледная и растерянная, стояла в дверях и смотрела прямо на неё. — Кларк… — похоже, она не верила своим глазам, когда еле слышно позвала её. Тон, в котором промелькнули и волнение, и отчаяние, и горечь одновременно, заставил Кларк отмереть, испуганно дёрнуться и отпрянуть от холодильника. Молоко выскользнуло из ослабевших пальцев и теперь стекало по полкам холодильника вниз, на пол. Лекса шагнула вперёд, порываясь обнять её, но Кларк отшатнулась ещё дальше. Щёки и уши горели, пульс в ушах шумел так громко, что она едва слышала собственное хриплое дыхание, и только по мокрым щекам догадалась, что плачет. Живот, переполненный всевозможной едой, скрутило от боли и стыда разоблачения. Тошнота подкатила к горлу. Кларк согнулась — и это была ещё одна ошибка. В следующую секунду её вырвало под ноги. Плохо осознавая, что происходит, и не веря в реальность происходящего, она из последних сил на секунду сдержалась, рывком развернулась и наклонилась к ведру. Она мечтала только об одном: умереть прямо на месте, в луже собственной рвоты, чтобы этот кошмар, наконец, закончился. — Твою мать, Кларк. Мне что делать? — в голосе Лексы слышалась паника. — Что мне делать? Кларк собиралась ответить, но очередной позыв вынудил вновь согнуться над ведром. Слёзы текли по лицу, не переставая, и она ещё никогда не чувствовала себя настолько униженно. Так позорно блевать рядом с девушкой, в которую влюблена. Отлично, просто отлично. «Ты заслужила всё, что с тобой происходит, — с болезненной ненавистью к себе подумала Кларк, морщась и всхлипывая. Каждая фраза — кулак, приносящий почти физическую боль. — Ты это заслужила. Мерзкая, отвратительная, слабовольная, жирная…» Поток самоуничижения иссяк, стоило почувствовать руки на голове. Лекса гладила её по волосам, склонившись к ней. — Тише, тише, — шептала она, похоже, тоже плача. Горло щипало и саднило. Отдышавшись, Кларк прохрипела: — Я соврала. Мне не лучше. Совсем не лучше. Я не выздоравливаю, прости меня. Надеялась, что справлюсь, но не справляюсь. Я омерзительна, даже самой себе. Лекса не издала ни звука, даже рука замерла. Долго молчала. Кларк боялась повернуть к ней лицо и посмотреть на неё. Боялась увидеть во взгляде ту же ненависть и брезгливость, какую видела в своём каждый раз перед зеркалом. Но когда та вдруг заговорила, Кларк поразилась тому, с какой отчаянной решительностью прозвучал её голос: — Всё будет хорошо. Я всё исправлю, обещаю.

***

Кларк молча сидела на кровати, протирая мокрые волосы колючим полотенцем. После произошедшего на кухни она отправилась в душ, чтобы отмыться, почистить зубы и также — во многом из-за того, что хотелось скрыться где-нибудь в одиночестве и успокоиться. Лекса, хмурая и мрачная, сидела на компьютерном стуле, сложив руки на груди. Тишина давила, не давая нормально дышать. О чём думала Лекса? Что означала эта её фраза «я всё исправлю»? Что тут можно исправить? Однажды она уже произносила её — и тогда попросила снова начать есть. Кларк начала. Правда, переборщила. Не выдержала и болезненно усмехнулась от своих мыслей. Но улыбка сошла с лица, когда она столкнулась с чужим взглядом, полным печали и какого-то немыслимого разочарования. Но в ком? — Расскажи мне всё, что было. С самого начала, — попросила Лекса напряжённым тоном. С самого начала? Что это значит? В какой момент жизнь пошла наперекосяк? Кларк задумалась и затем, собравшись, кивнула. — Помнишь тот вечер, когда мы увидели моего отца с какой-то девушкой?.. Говорила она долго, стараясь не смотреть на Лексу, чтобы не струсить. Говорила обо всём, что чувствовала в течение многих месяцев. Об одиночестве, об обиде, о ссорах с матерью и оскорблениях. О мыслях, не дающих спать по ночам и чувствах, обжигающих сердце. О том, как ощущала себя преданной: отцом, Лексой, мамой. О тьме, в которую провалилась и с которой не нашла сил бороться. — Потом Джереми… Лекса, которая до этого сидела неподвижно, завороженная тихим звуком голоса Кларк, вздрогнула. — Он тебя обижает? Что он сделал? — спросила серьёзно, будто собиралась сразу же пойти и разобраться с ним. — Да нет. Я прекрасно справляюсь с этим сама, — криво ухмыльнулась Кларк, игнорируя то, как участился пульс от осознания, что на свете есть кто-то, готовый за неё заступиться. — Джереми предложил переспать с ним, и я отказалась. После этого он сказал, что во мне нет ничего, кроме красоты, что я нужна только для... секса. Больше я с ним не общалась. Лекса села рядом с ней на кровать и прошептала: — Кларк, не воспринимай его слова близко к сердцу. Он сказал это всё специально, чтобы ранить тебя. Потому что ты отказала ему, задела его самолюбие. Она притянула девушку за плечи к себе. — Это всё неправда. Это не про тебя. Ты невероятная, всегда помни об этом. Последнюю преграду из стыда сорвало, и Кларк, утыкаясь куда-то в шею Лексы, продолжила дрожащим голосом: — В тот день меня впервые вырвало, настолько ужасно я себя чувствовала. А потом, когда я, наконец, решила снова есть… Не смогла остановиться. Пыталась убедить себя, что я снова «нормальная», но это было не так. Я ела и ела, постоянно переедая, всё время ходила голодная. И тогда… — самая болезненная и жалкая часть её истории. Почему признаться в том, что она голодает, оказалось проще? Потому что голод и постоянные тренировки — про силу воли? А съедать всё на своём пути и блевать — про слабость? Анорексия казалась возвышеннее и утончённее, чем булимия. Кларк сжала ткань футболки Лексы и выдавила: — Тогда я решила, что раз я такая слабовольная, то должна избавляться от еды другим способом… Последствия этого решения ты наглядно увидела на кухне. Я жалкая и мерзкая, и даже себе противна. Кларк закончила свой рассказ и удивилась. Как быстро и незаметно её жизнь превратилась в ад. За окном назревал рассвет. Первые лучи солнца пробивались сквозь занавески. Отвратительно долгий день подходил к концу. Молчание затягивалось, похоже, Лекса не находила для неё слов, тем не менее, не переставая прижимать к себе. Или она, как обычно, провалилась глубоко в свои мысли? — Я не могу так больше. Больше не могу выносить всё это в одиночестве. — Больше не будешь, — Лекса дала второе обещание за эту ночь. Не совсем осознавая, что именно она делала, Кларк провела щекой по плечу Лексы, просто потому что ей захотелось, коснулась шеи кончиком носа и отпрянула. В груди уже давно созрели слова. Её последнее откровение. Теперь, когда она рассказала всё, скрывать их у неё больше не было сил. Бороться с собой и своими чувствами ещё и в этом не было сил. — Лекса, кажется… Я тебя люблю, — сказала Кларк и сразу замерла, напуганная своей секундной смелостью. Задержала дыхание, ожидая ответа. Руки похолодели от волнения. — Правда?.. — в голосе Лексы звучала надежда и... сомнение, которое она пыталась скрыть. Сидела, не поднимая головы, застывшая, словно боялась пошевелиться. — Почему ты не можешь поверить, что я влюбилась в тебя? — от уже знакомой обиды в горле встал тугой ком. Кларк не понимала, что такого сделала, чтобы заслужить недоверие к своим чувствам. Она никогда не говорила ничего плохого о людях с «другой» сексуальной ориентацией и даже, когда отец твердил о том, как это гадко и неправильно, пыталась защитить Лексу. — Просто знаю, что может быть по-другому… Неважно. Это всё здесь, — она легонько постучала кулаком по голове и всё-таки покосилась на Кларк, неуверенно улыбнувшись. — И у тебя, и у меня, что-то вроде того, понимаешь? — Смутно. Хочешь сказать, я — сумасшедшая? — спросила Кларк с наигранным недовольством, попытавшись выглядеть возмущённой, но кривая ухмылка сама собой появилась на лице. На сердце стало спокойно. Её хотя бы не послали после признания. Это успех. — На это намекаешь, не так ли? Лекса подхватила её смешок: — Значит, я тоже сумасшедшая... Они продолжили улыбаться, молча глядя друг на друга. Лекса сидела спиной к окну, и солнечный свет золотил её силуэт. Так же быстро, как и появились, их улыбки пропали. Что-то незримое пролегло между двумя… подругами. «А я… тебе нравлюсь?» Прямо спросить её Кларк не решалась. Зачем рассказала ей о своей влюблённости? Только-только восстановив дружбу, она всего одним нетерпеливым порывом могла снова всё разрушить. Пусть разум пытался убедить её, что лучше замять разговор, сделать вид, что такие важные слова не были произнесены, сердце, не соглашаясь, всё равно болезненно-громко билось в груди, требуя ответа. Холодные пальцы Лексы, с неожиданной робостью накрывшие её ладонь, оборвали мысли. Кларк решила, что если струсит, промедлит, то упустит нечто важное, возможное лишь сейчас. Единственно правильное. Она приблизила лицо к Лексе — ужасающе медленно, давая той время обдумать происходящее и возможность остановиться. Но Лекса, замерев, не отвела от неё взгляда и не отстранилась. Её дыхание тоже сбилось. И это был немой ответ на незаданный вопрос. Кларк зажмурилась от смущения. Все чувства, в одну секунду обострённые до предела, лёгким румянцем отразились на щеках; мечты, фантазии, мучающие по ночам, бесконечные «нельзя» и «это неправильно» — она отмела всё. Наконец вздохнула свободно, позволив себе сделать то, чего желала так долго. И первой коснулась губами чужих губ. Сразу поняла: если сейчас посмотрит в любимые глаза — умрёт. Если хоть на миг прервёт поцелуй — умрёт. Руки дрожали, когда она протянула их, осторожно дотрагиваясь до скул Лексы, ведя их дальше, к затылку, чтобы прижать ещё ближе, ещё теснее. Миг — полные губы распахнулись, отвечая на её ласки, и Кларк задохнулась от восторга. Лекса целовала её с таким трепетом, будто боялась разрушить. Они обе не могли до конца поверить в то, что это происходило на самом деле. Но ей не нужна была нежность. Она сжала и потянула волосы на затылке Лексы, приоткрывая рот. Всего за несколько жадных движений их языки соприкоснулись, заставляя всё внизу живота сжаться от возбуждения. Её рука точно по собственной воле скользнула ниже и легла на обнажённую из-за задравшейся футболки талию Лексы. Жар, исходящий от гладкой кожи, влажные движения губ, слишком интимная близость… Поцелуй — её первый поцелуй — из невинного быстро стал страстным, взрослым, глубоким. Хотелось отстраниться, но только для того, чтобы подставить шею и ощутить, какого это, когда нежную кожу прикусывают и посасывают. Раньше она лишь читала о подобном, а теперь всё это было рядом, оставалось лишь сделать небольшое движение, наклонив голову. От неожиданно возникшего желания между ног осело напряжение. Новые чувства напугали, и Кларк нерешительно отстранилась, ожидая реакции. По тому, как потемнел взгляд Лексы, утратив свой хвойный цвет, как она будто с силой заставила себя оторваться от неё и больше не приближаться, Кларк поняла, что не она одна потеряла контроль. Едва сдерживая расползающуюся на лице улыбку, смущённо сказала: — Спасибо, что… Ты есть. «Если бы ещё и тебя не было, я не знаю, во что превратилась бы моя жизнь». — Я тоже влюбилась, — наконец тихо призналась Лекса, прикрывая веки. Осознание, что она кому-то нужна, что её любовь взаимна, всколыхнулось в измученной болезнью душе. Кларк посмотрела в зеркало, впервые за многие месяцы обратив внимание не на фигуру и то, как сидит на ней одежда, а на раскрасневшиеся щёки. Её глаза блестели. Но затем Лекса резко нагнулась к ней, взволнованная, и Кларк почему-то подумала, что сейчас она расскажет то, что заставило её так резко измениться. Что заставило её прекратить их общение. Догадка была мимолётным ощущением, чем-то вроде предчувствия перед надвигающимся штормом. — Кларк, это уже не первый раз… Я из будущего.