Молчать

Порче выживает при помощи двух часов тревожного сна, пары чашек бесполезного кофе и чьей-то матери. Не приносящий никакого удовольствия алкоголь он использует вместо воды, запивая Паксил и Респеридон. Он уже привык работать в таком режиме. Почти на износ, закидывая в себя таблетки горстями и живя на капельницах с глюкозой, гликолетиками, блокаторами и психолептиками. Он просто не дает себе продыху, кидаясь на миссии, работая с информацией, полностью забросив учебу. Это неправильно. Но у него не срывает резьбу, а это уже победа. Порче не знает точно, чувствует нутром, что если начнёт оставаться в комплексе дольше необходимого минимума, то станет пытаться собрать разрушенную Дженга, которой стали его выпаленные недосыпом мозги и разрушенная Кимом душа. Его разуму нужна тонкая работа по восстановлению того, что за два года он успевает до основания развалить, а у него только бесполезный алкоголь, лом и пара пистолетов. Живи, умри и снова, чтоб вас. С последней миссии он возвращается, проходя мимо общего этажа за едой и каким-то алкоголем, чтобы забыться беспокойным сном в своей комнате. На пути он встречает изрядно шатающегося Кима, тщетно пытающегося попасть в кнопку лифта. Координация совершенно отказывает пьяному сознанию. Мафиозо замечает его только тогда, когда он кладёт ему руку на плечо, давая лишнюю опору. Уравнение словно меняется: Порче больше не трясёт перед великим музыкантом, и никаких признаков волнения нет. От Танкхуна и соцсетей он знает, что Ким после их расставания почти не поменялся. Все такой же наглый, самоуверенный и дурной. Лезет куда не просят, контролирует каждый шаг всех, кто связан с семьей и удивительно легко держится подальше от него самого. Даже не пытается помириться, поговорить, хоть что-то. Как и просили, не лезет ненужными словами в чужую душу, в которую и так забрался так, что тошнит. Порче смотрит и видит – тени под пустыми и грустными глазами, осунувшиеся и от того еще более острые, черты лица, выстриженные виски и высохнувшее, перевитое мышцами, словно канатами, крепкое тело. А еще два пистолета, набор метательных ножей и подвеску. Ким носит медиатор. Любовно запаковав его в смолу. Порче хреново, а еще хочется убиться об стену прямо сейчас. От чужой боли, которая так ощутимо пробирается сквозь нервы прямо к сердцу, что так и не смогло забыть. К ноющему на погоду шраму, оставшемуся от дырки в его селезенке. К порезам на сгибах локтей, которые никакой крем и лазер уже не берут. Ким смотрит в самый центр его груди. Маленький чернильный скрипичный ключ на коже, как единственное напоминание о бывшем себе. Порче отпускает его плечо и мягко толкает к дивану, а сам уходит к кухне. Ким подчиняется, садится на ковер напротив панорамных окон, опирается спиной о задник дивана. Порче заваривает крепчайший кофе, добавляя четыре ложки сахара в огромную кружку, с которой он видел Кима несколько раз на общей кухне. Усаживается рядом, ставит чашки между ними и просто смотрит на ночной, но все еще шумный Бангкок. Разговаривать не хочется. В какой-то момент Порче опускает голову на чужое плечо. Ким на секунду впадает в ступор, а потом спускается ниже, чтобы парню было удобнее. Подросток, на плечи которого свалилось слишком много того, что не под силу охватить ещё не выросшему сознанию; и мафиозо, за плечами которого все еще изнурительные тренировки, отчуждение от семьи и попытки бороться за свою самостоятельность. Проходит несколько часов, в молчании и мягком тепле чужого тела рядом. Порче поднимается, ставит пустую чашку на стойку и, молча, уходит наверх, в свою комнату. Впервые за долго время он выключается, едва его голова касается подушки. Ему снятся тепло и запах пороха и пионов.

***

Он устраивается за углом в каком-то заброшенном складе. Его задача – занять позиции, пока Вегас и Кинн пытаются в переговоры. Он опускает винтовку вниз, опирается плечом о бетон и тихо произносит: – Браво прошло Нормандию. Переговоры явно идут дерьмово, потому что через пару минут речь набирает в громкости пару оборотов. Порче видит, как охрана оппонентов тянется к оружию, и, буквально минуту спустя, слышит первый выстрел. На двадцатой секунде после него, он делает шаг из-за угла и одновременно с этим воздух разрывается от шума. Из склада выбираются минут через двадцать. В ушах звенит даже не смотря на наушники, в голове блаженная пустота. У входа стоят машины, рядом с ними команда Чарли уже распаковывается из тяжелых костюмов. Ким стоит отдельно, о чем-то разговаривает с одним из своих парней. Его бронник и каска небрежно валяются на полу фургона, рукав куртки порван ровно над нашивкой с позывным. Порче проходит мимо, сбрасывает сняряжение и складывает оружие. Через пару часов он будет дома. Его предсказания не сбываются. Команда зачистки напарывается на растяжку, и все здание приходится прочесывать заново. В комплекс он возвращается почти под вечер. После душа спускается на общий этаж и снова находит там Кима. Молчаливого и немного злого. Походит ближе и легко тянет за плечо. Зовет за собой в кондо, предлагает ему тишину, чашку мятного чая и спокойствие. Че знает, что у Кима это есть и так, но он все равно поднимается и идет следом. Усаживается на мягкий диван на кухне в его комнатах в комплексе, с недоумением оглядывает пространство. Подаренную целую вечность назад, гитару и маленький полароидный снимок, висящий на ней, и неуловимо тянется к медиатору. Смотрит на Порче так, словно тот воздвиг сады Семирамиды перед ним. Че бы тоже ахуевал. Не разговаривать два года, а потом вот так. Почти признание. Порче чувствует, как Ким его разглядывает. Он в тонкой майке с плеча Порша и ткань не закрывает почти ничего. Красный и до сих пор не затянувшийся шрам от пули, пойманной в плечо месяц назад; рваные шрамы на коже словно от шрапнели, разбросанные по всей поверхности сильного тела. Он не сильно стремится сохранить свою жизнь. Че молча разливает чай по кружкам и протягивает одну в сторону. Они усаживаются на диване, снова молча. Через время снова опускает голову на чужое плечо. На это раз на голую кожу медленно опускаются слёзы, пачкая её болью. Ким притягивает его ближе, позволяя беззвучно рыдать, пытается согреть. Не тело. Холодную дрожащую душу, выветренные мысли. «Жизнь существует только среди разрушения». Ведь когда от прежнего тебя остается только сизый пепел, развеянный с очередной крыши легким осенним ветром, единственный путь — глубже в бездну. Где очередная гильза выстреливает переливом оранжевого огня, заканчивая чью-то жизнь на другом конце выстрела. Где приходиться мириться с вечной болью от глупых мыслей. Когда понимаешь — жизнь не имеет смысла. Но это его жизнь. Порванная кассетная плёнка, будто склеенная Тайлером Дерденом и совершенно никакого понимания, как с этим можно бороться. Потому что все порвано, предано, продано. Внутри от бывшей доброй светлой души — грязь и ошметки былой наивности и веры в людей. Че плачет добрых минут тридцать. Ким молчит, держит за плечи и гладит по спине. Делает то, на что его не хватило раньше – остается рядом. Когда Че успокаивается, они снова просто сидят рядом в тишине. Ему уже не так гадко. Словно от присутствия Кимхана становится лучше. Ким уходит с рассветом. Кивает ему и выходит за дверь. Их разделенное молчание залечивает в Че очередной шрам.

***

Еще пара месяцев проходит вот так. Они видятся. После особо сложных миссий. Когда просто гадко. Когда спать не получается, а таблетки – слишком сильная мера. Порче всегда приходит первым. Ким никогда не приходит к нему сам, не подходит сам. Сначала Че думает, что мафиозо делает ему одолжение, оставаясь. Потом понимает – Ким не навязывается. Не позволяет себе лишнего. Берет, что дают и не выебывается. Не претендует ни на него, ни на его время. У Че срывает тормоза на очередном выезде. Он возвращается домой с длинной полосой от ножа от кромки волос и до лопаток, прямо вдоль позвоночника. Почти царапина, даже шить не надо. Но Порша и Вегаса метает в истерике от злости. Не за то, что огреб. Это он делал с завидной регулярностью, и они уже привыкли. Он закрыл собой Кима. Повернулся спиной, вставая между чужих раздвинутых ног, смотрел в глаза. Даже не заметил, как лезвие рассекло ткань тактической водолазки и кожу вместе с ней. Взгляд был важнее. Во взгляде было слишком много. Он понял, почему Ким за их встречи ни разу не смотрел прямо на него. Домой возвращаются с рассветом. И Порче просто уходит к себе. Знает, что на это раз Ким идет следом сам. Заходит к себе, сбрасывает одежду, оставляя ее неаккуратными тряпками на полу. Туда же летит бронник, за ним кобура, крепления для ножей и обмотка. Остается в одном белье и носках. Запускает руку в волосы, продираясь сквозь гель. Достает из шкафа домашние шмотки и уходит в ванную, совершенно не смущаясь Кима, стоящего за его спиной все еще в полном снаряжении. Через полчаса он выходит и застает Кима, уже переодетого в домашние штаны и футболку. Вырез и длина у нее такие, что места для фантазии ничтожно мало. Капли стекают с мокрых волос, оставляют следы на серой ткани. Порче готов его сожрать. За наглость. А еще за уверенность. Все-таки Ким и правда, лучший аналитик клана. Собственная майка летит куда-то в сторону разбросанных частей его формы, футболка Кима отправляется следом. Губы жгутся, кожа под пальцами горит. Это похоже на ебанное безумие. Жгучее, яркое, опасное. Кровь в венах закипает, становится еще жарче. Под весом чужого тела почти не получается дышать. Оба все еще молчат. Молчат, когда Порче падает на спину, тащит на себя Кима за плечи, гнется под ним как змея, обхватывает ногами за бедра. Молчат, когда остаются без одежды, оба возбужденные с голодом в глубине черных зрачков. Молчат, когда пальцы Кима оказываются внутри него, тянут, гладят, почти подчиняют себе наполовину беспамятное тело. Тихо дышат друг другу в губы, делят на двоих тишину и оглушающее удовольствие. Порче глушит стоны в чужую кожу, метит плечи и спину. Жмется ближе, подается бедрами навстречу и тянет непослушные влажные пряди. Смотрит в чужие глаза и видит в них все, что сказать не получилось. Словно измученное болью дыхание греет его шею. Ким скользит медленно, на грани фола, невозможно сладко. Гладит везде, куда дотягивается, не оставляет на его теле ни одной метки. Лижет татуировку на груди, шрамы и царапины. Отдает всего себя, без остатка. Оргазм накрывает удушливой волной. И Порче сдается. Потому что больше нет ни сил, ни желания. Произносит на выдохе, в самые губы. – Кимхан. Ким громко стонет ему в губы и сжимает в руках до хруста ребер. И только остывает, как переворачивает его спиной к себе и все начинается снова. На улице уже почти вечер, они лежат в кровати, почти не соприкасаясь. Потные и горячие, словно снова чужие. Прежде чем Ким успевает снова заковаться в панцирь, Порче поворачивается, укладывается рядом и перекидывает руку через грудь, сплошь покрытую его метками. Целует жесткое плечо и улыбается в чужую кожу, когда Ким накрывает его руку своей, прямо поверх сердца. Че тянет на них одеяло и уже через пять минут оба спят. Все так же молча.

***

Рассвет встречает Че ощущением пристального взгляда и теплой руки, сплетенной с его ладонью. Хоть не сбежал. Он открывает глаза и промаргивается. Смотрит на лицо напротив, слишком много эмоций для его сонного мозга. Так что он двигается ближе, утыкается носом в грудь. Дышит. Пионы и порох. А потом широко лижет, прямо по грудине. Тело под ним каменеет. Он целует влажную кожу и уходит в ванную, оставляя выбор за музыкантом. Через две минуты в ванной все-таки появляется Ким, чтобы найти на раковине запакованную зубную щетку. Еще через две он заходит под душ, обнимает его со спины, целует плечи, лижет шею и жмется ближе. Порче гнется в его руках. Опирается руками о холодный кафель, дергает с полки штатную смазку и выпячивает задницу. В душе неудобно, скользко, холодно от кафеля, но ему плевать. Ким тянется к нему пальцами, но Че не дается. Подается назад тазом, намекает. По вчерашней растяжке туго и немного больно. Вкусно, до дрожжи в коленях, почти приторно, как карамельный леденец. Из ванной выбираются минут через сорок. Че натягивает шмотки с пола и забирает у телохранителя снаружи завтрак. Удивительно, на двоих. На карточке почерком Вегаса «Кролики». Что уж есть. Че тянет уставленную едой тележку к панорамному окну. Одетый Ким сидит на пушистом бежевом ковре, опираясь спиной о кресло. Че садится между его ног, спиной о грудь, сплетает руки с чужими на животе. Просто сидят. Делятся теплом, тишиной, пониманием. Че тыкается в чужую шею. Красивую, длинную с рельефными венами. В которую вгрызался ночью губами и зубами. Гладит носом свои же метки и улыбается. Ему тепло. И очень спокойно. Спустя время Ким утаскивает его в постель. Укладывает лицом к лицу. Порче видит, как тот хочет говорить, но просто не может заставить себя. Сейчас проебаться – и можно сразу нож в глотку. Че говорит первым. В конце концов, это он тут негласно устанавливает правила. – Когда-то я хотел сказать тебе, что ненавижу тебя всем своим существом. Ким дергается. Прикрывает глаза и Че сплетает их пальцы. Ким успокаивается и, наконец, говорит. – Почему не сказал? Голос низкий и тихий, от долгого молчания немного хрипит. Порче нравится, хоть для музыканта такое почти фатально. – Ты никогда мне не врал. Порче смотрит прямо на него. И правда ведь не врал. Недоговаривал, скрывал, манипулировал, но, сволочь, ни разу не соврал. Теперь он тоже так умеет. Лавировать между общеизвестной правдой, умело искаженной реальностью и откровенной ложью. – Порче. В голосе Кима так много всего, что он не знает, за что хвататься. Но важно не то, что в голосе. Важное всегда в глазах. Вчера он за эти глаза с ним переспал. А сейчас там столько неверия, что можно тушить им лесные пожары. За это он прощает Киму все. За это он больше никогда от него не отвернется. – Нормально, Кимхан. Мне правда нормально. Я люблю тебя. Ким лишь немного открывает рот. И Че не может не улыбнуться ему. Ладонь накрывает щеку, пальцы гладят жесткую линию переносицы. Он тянет музыканта ближе, мягко накрывает чужие губы своими. Его талию накрывает теплая рука. Он может почувствовать, как Ким дрожит. Он разрывает поцелуй, снова улыбается и касается губами щеки. Ким тянет его к себе, укладывает на плечо, накрывает рукой голову, вжимает в себя. В тишине падает едва слышное: – Спасибо. Порче думает “Всегда”.