Вопрос №1. О проблемах и легком непонимании.
4 февраля 2024 г., 14:53
Живой простор улицы звонко голосил множеством тембров и тональностей, сплетаясь с шумом машин, рассекающих пространство на соседнем авеню. Скребя по облакам сухими корягами-пальцами, яблоневые аллеи спали, зацепившись кончиками ветвей за облачные одеяла. Плитка шумит не меньше, чем голоса прохожих, тяжело дыша под каблуками обуви.
Точно выстроенные по типу домино, дома причесывали обветшалую древесину фасада тонким слоем краски, в попытке сокрыть свои неровности, но лишь подчеркивая их из-за жадности хозяев. Заостренные и выгнутые, подобно лодке, крыши так же теснились друг к другу, ничуть не уступая в этом стенам.
В самом конце улицы, распятой в перекресте множества проулков, возвышалось большое четырехэтажное здание гостиницы, выделявшееся на фоне мелких соседей особенно сильно не только из-за своих габаритов, но и из-за аккуратного вида. Выстроенное по всем канонам тогдашней архитектуры, "Биодо" являлось самой популярной гостиницей в городе, заполненной туристами лишь в период цветения сакуры. Редкие зимние гости города напоминали плешь, что выедала волосы на голове. Они были заметны и сильно светились, отличаясь от местных несоблюдением здешнего этикета, однако же, все уже давно привыкли, что постепенно город смешивается с чужеродными останками воспитания, которые удачно находят пристанище среди вычурной манерности и полным бескультурьем, останавливаясь где-то посередине.
Дверь отворилась легко, впуская в помещение стройный силуэт мужчины, принесшего вслед за собой запах кофе и шоколада.
— Приветствую вас в "Биодо", — на автомате администратор поклонился, после чего пригляделся к зашедшему, — Мори-сама, Фукудзава-доно в своем кабинете, — поправляя ворот серого кимоно, произнес Ацуши.
— Благодарю.
Смерив широкий коридор легкой поступью, какой некогда расхаживали кисэн в моменты отсутствия клиентов, гость проходит в самое сердце здания, не разглядывая интерьер, за годы ставший родным. Оставшийся позади хвост коридора уныло тянулся к стойке администратора, который чересчур ответственно подходил к исполнению обязанностей. Приглушенный свет лишь подначивал забыть о манерах и зайти без стука, и Огай, конечно, прислушался к тихому шепотку.
— Добрый вечер, — прикрывая за собой тяжелую дверь, хирург садится напротив приятеля, — ты меня не ждал? — шаловливый огонь разгорался в сладкой ухмылке, которую хотелось стереть с лица поцелуем, а после и укротить чужое нахальство, но Юкичи всегда держит себя и осознает, что его дразнят.
— Добрый, — сдержанно отвечает хозяин заведения, внимая изменениям мимики и тональности голоса, как зритель, высматривающий фальшь в игре актера. — Ждал, — будто специально повременив с ответом, запоздало отвечает Фукудзава, вглядываясь в глаза напротив, отыскав в их карминовом блеске лишь каплю раздражения, спутавшегося в азарте.
— Придешь сегодня на ужин? — Мори вновь сменил одну эмоцию другой, подобно фокуснику, меняющему карты меж пальцев. Сейчас он выглядит как самый непостоянный человек в мире из-за возвышенного настроения и яркой эмоциональности, которую он себе позволял только в присутствии Юкичи. Его незапятнанная дерзость накаливала между ними обстановку, как бракованная спираль нагревалась в лампе, готовая вот-вот лопнуть от напряжения. Железобетонное спокойствие старшего едва могло уравновесить пылкий нрав Огая, готового прямо сейчас забыть обо всем и броситься в объятия.
— Приду.
— Раньше не хочешь уйти с работы? — уже зная ответ, спрашивает хирург с надеждой.
— Думаю, могу.
Удивление не сыграло свою ноту на лице, а лишь засело внутри и приятно подогревало подреберье, где в очередной раз заполыхало сердце, до этого распадавшееся тлеющими углями. Врач был особым ценителем внимания и ежели он получал его сполна, то доброе расположение духа оставалось на долгое время. Своё значение имело внимание именно от Фукудзавы — его хирург ценил более остального, откладывая в память определенные моменты их взаимодействий. Одним из таких было первое прикосновение к руке — мужчина помнит, как его аккуратную белую длань сжала крепкой хваткой крупная ладонь пассии.
— Пошли.
Голос Юкичи вывел из мыслей, заставляя в очередной раз пустить на лицо улыбку. Полный легкости, он подошел к приятелю, оставляя поцелуй на чужой щеке, а после первым вышел из кабинета, точно увлекая вслед за собой хозяина гостиницы.
Их дуэт, полный взаимопонимания и гармонии, крепче стальных пут, сдерживающих врата Чистилища. Точно благословленные Эросом, они тянулись друг к другу, от платонизма перескочив на что-то более глубокое, что в церковном языке было бы осуждено и названо "грехопадение", но независимость от религий или общепринятых понятий также сыграла свою роль. Подобно сиамским близнецам или ишиопагам, они не стеснялись оставлять часть себя друг в друге, доверяя тайны будто отражению зеркала. Единение, не запечатленное Микеланджело, в отличие «Сотворение Адама», представляло собой слишком тесное взаимодействие на протяжении долгих лет, которые для каждого уже стали веками. Не преданные друг другом, пара пылко выражала свои чувства, конечно, только наедине, ведь светом не видано, чтоб двое мужчин, один из которых уже в возрасте «ягодки», а другому сорок, ходили за ручки, как подростки.
В истлевающем ладане вечера, точно под лампадой густых туч, внезапно принесенных издали, обычная дорога домой казалась особым таинством, будто им двенадцать.
За старым парком, притаившись под соснами, осторожно выглядывал дом, от которого с этого ракурса были видны лишь хмурые рамы окон, окаймляющие резное стекло пломбиром. Стрехи, подобно рукавам, необычайно широки, а высокий забор не позволяет разглядеть творящееся внутри двора. Фасад, точно отделанный мутным оловом, становится ещё более мрачным под тенью раскидистых еловых лап, что с годами становятся только больше, будто пытаются замуровать в малахите игл игрушечный дом.
Впустив гостя во двор, Огай прошел вслед, ныне соблюдая здравую дистанцию и подчиняясь манерам.
За столько лет Юкичи привык ко вкусам своего товарища, к его жутковатому, но по мрачно-прекрасному дому, и в принципе, ко всему, что связано с другом детства. Его не смущали выбор, мировоззрение или что-либо ещё, даже если некоторые понятия не вписываются в нормы общества. На то было как минимум две причины: первая являлась корнем и обосновывалась не только годами существования бок о бок, но и комфортом, который предполагал собой равенство; вторая же заключалась в уверенности в человеке, что на данный момент ближе всех — Мори не станет утверждать что-то без определенного мотива и в его адекватном восприятии мог усомниться разве что неумелый психиатр.
— Мы дома, — оповещает хозяин жилища, ожидая, что выйдет пасынок со своей комнаты или с кухни. При втором варианте мужчина похвалит юношу — Дазай мог заниматься готовкой или уборкой, а значит, упростить задачу и без того уставшему отчиму.
Осаму выглянул с кухни, как котенок, выглядывающий маму-кошку, что отошла на пару минут. Ещё не успевший ничего сказать, парень выслушал благодарности, а после кротко кивнул.
— Здравствуйте, — наконец, здоровается с гостем, — сегодня на ужин катран в лимонном соусе с рисом.
— Здравствуй. Благодарю, — Фукудзава проходит в ванную, чтобы вымыть руки, куда вслед за ним пошел Мори.
Спустя пять минут, когда юноша закончил накрывать на стол, а взрослые завершили мытье рук, трое уже сидели вместе, готовясь вот-вот испробовать мясо акулы, поданной по-ресторанному изысканно. Никто не сомневался в навыках готовки шестнадцатилетнего подростка, однако подобные блюда, которые можно приравнять к деликатесам, отличались слишком сложным процессом приготовления, как и обработкой в принципе. Катран, будучи акулой, имеет естественный запах мочевины, что обусловлено особенностями организма, и дабы приготовить рыбу без намека на странный аромат, нужно быть мастером.
Серовато-белое филе изрезано кусочками лотосовидной формы, напоминая распустившийся цветок. Дольки лимона, разложенные по латеральным краям, олицетворяли гладь воды, а кунжут, посыпанный сверху — подобие светляков, питающих особую тягу к лотосам. Рис не казался в данном случае слишком простым, наоборот, он уравновешивал, ибо сложное основное блюдо подается к простому гарниру в случае, если вы хотите обратить все внимание на мясные продукты.
— Рампо не придет? — внезапно спрашивает хирург, откладывая себе ещё пару кусочков рыбы.
— Пока ты заходил за конфетами, я позвонил ему, но он отказался, — мужчина продолжил свой прием пищи, орудуя палочками так, словно он родился с ними в руках. Его сосредоточенное лицо, походившее на каменное изваяние внутри скалы, выражало лишь задумчивость.
Больше никто не говорил, пока ужин не закончился.
Осыпав повара благодарностями, Фукудзава не спускал с лица улыбку. Их чаепитие было проведено в европейском стиле: фарфоровый сервиз с изображениями цветущих пионов, выполнен в королевском английском жанре, чайник велик, с вытянутым носиком.
Несмотря на отсутствие слов и серьезные лица во время приема пищи, сейчас все сидели удовлетворенные подобным времяпровождением. Тишину вновь нарушил хозяин дома:
— Может, расскажешь, как прошел твой день? — обращаясь к Дазаю, особенно мягко говорит Огай.
— Нормально. Сходил в школу, плохих оценок не получил, приготовил ужин. — Молодой человек не проявил заинтересованности в диалоге и продолжил хватать мысли за длинные хвосты.
Вечер шел своим чередом.
***
Рампо закидывал белье в стиральную машину, попутно напевая под нос незатейливый мотив. Погруженный в свои мысли, как в болотную топь, он раздвигал трясину суждений осторожными движениями, будто перебирая меж пальцев зеленковатую слизь. Заблуждения, доводы о отцовских делах, собственная жизнь — все это тяготило и ощущалось неподъемным грузом. Эдогава желал обрести независимость во всех смыслах слова, и это желание постоянно отбирало у него возможность правильного решения, из-за чего жизнь могла в любой момент обломиться, ибо юноша осознавал, что есть край терпения отчима. Будто ходьба по скользкому льду, животворящий холод заставлял едва ли не сжать пальцы на собственном горле в попытке выдавить остатки самонадеянности, но отсутствие шаблонно-взрослого мышления или элементарной ответственности приводили к поломанным дровам быстрее, чем хотелось бы. — Чего ты там застрял? — Ацуши выглянул из кухни, глядя на гостя и стиральную машинку, которая не поглощала белье, а просто стояла открытой с вывалившимися носками. Застывший перед стиралкой Рампо вызывал не меньше вопросов, чем переполненный барабан устройства — с без пяти минут переездом друга, в скромной однушке стало ещё меньше места, чем было до этого, ввиду чего даже машинка протестовала такому количеству вещей. — Нет-нет, ничего, — вырвавшийся из близоруких мыслей, он с горем пополам запихнул носки и закрыл дверцу, запуская стирку. Накаджима предпочел не вдаваться в подробности заторможенного состояния и продолжал нарезать куриную грудку. По квартире разносился аромат курятины и соевого соуса, в котором она обжаривалась. Кастрюля с ширатаки пыхтела гремящей от пара крышкой, а работающая вытяжка едва справлялась с таким количеством ароматов, работая на полной мощности. Духовка оповестила об окончании приготовления печенья, из-за чего блондину пришлось оторваться от нарезки мяса и взяться за прихватку. Суетливость маленькой кухни, непредназначенной для сотворения чего-то более, чем лапша быстрого приготовления, отдавала пульсирующей болью в висках у гостя, который не занимался ничем, кроме загрузки и разгрузки машинки. — Когда ты планируешь возвращаться домой? — как бы невзначай спрашивает юноша, выключая лапшу и закидывая грудинку в сковородку. — Как Бог даст, — уныло отвечает ему Рампо, который после вопроса вновь подумал о доме и почувствовал себя виноватым перед отцом. — Ты упорно игнорируешь отца, хотя и разговариваешь с ним. Не думаешь, что это уже слишком? На носу поступление, а ты портишь взаимоотношения с единственным членом семьи любыми способами. — Честно говоря, Эдогава не ожидал подобной мудрости от приятеля, который никогда не ведал родительской любви, а следовательно, говорить что-то про семью ему было сложно из-за размытости понятий. — Ты прав... Он сейчас в гостях у Мори-сана, поэтому нет смысла идти домой, а заваливаться в гости, пусть и имея приглашение, как-то стремно, потому что я уже опоздал на ужин. — Молодой человек кладет голову на стол, пока Накаджима продолжает шуршать пакетиками у плиты и убирать беспорядок после готовки. — Делай, как знаешь, я надеюсь. ты прислушаешься к моему совету. Еда была поставлена на стол. Тишина. Вам не кажется, её как-то слишком много и вся она неловкая?..***
Уличные фонари тускло освещали дороги, больше напоминающие заворот кишок ввиду неровной разлинованности вдоль таких же непонятных домов. Несмотря на ели, перекатывающие время в своих ветвях, как белка скатывает орешки в кучу, свет с улицы немного попадал во двор, освещая своим желтоватым бликом терновые кусты, сплетенные в шипованных объятиях друг друга. Широкая клумба едва ли не называлась огородом, обтекая участок заднего двора как золото обвивает собой драгоценные камни в украшениях. Огай бы сказал, что это скорее черное золото, ибо свой "сад" он любил больше, чем саму жизнь, ведь схороненные в нем силы должны быть положены не зря. Живущий с отчимом с одного года, Дазай не знал своих родителей, но не жалел об этом — приемный отец заменял ему двух родителей сразу. Осаму никогда не задавал своему опекуну вопросы о родных, не спрашивал, взял ли из детдома, потому что ему всегда всего хватало, а Мори пусть и выглядел таким человеком, который мог бы спокойно отнестись к доводам мальчика, но что-то просто не развязывало язык в эти подходящие моменты. Сидя за компьютером и печатая очередное сообщение своему другу, юноша вдруг задумывается, а зачем отцу нужен терновый сад? Нет, разумеется, он один раз всё-таки спрашивал, но вразумительного ответа не получил, единственное, понял, что тёрн нравится хозяину дома ввиду своеобразных эстетических вкусов. Молодой человек всегда считал врачей странными, а отчим в очередной раз подтверждал это, особенно, когда по весне шел обстригать ненужные колючки, придавая кустарнику форму. Несмотря на съедобность плодов терновника, Дазай их не ел и не видел, чтобы Мори их тоже употреблял в пищу. Обычно, мужчина дожидался, пока слива не начнет бродить, а после собирал её и выбрасывал, чтобы не портился вид. Иногда Огай выгонял из двора сорокопутов, чтобы они не насаживали на острия шипов мышей или других грызунов, а ещё он в целом не переносил птиц, потому и называл голубей "летающими крысами", а вОронов и ворОн - трупными паразитами. Всё естество врача рокотало раскатами грома и лесным шепотом деревьев. Его было невозможно понять или узнать полностью, ибо за четырнадцать лет жизни школьник едва мог составить портрет его личности, при этом не докинув догадок. Точной информации о его детстве нет. О юности тоже. — С кем же я живу? — спрашивает сам себя, а после кидает взгляд в окно, улавливая странное мельтешение у сада. Присматриваясь, Осаму видит отчима, который стал раскапывать землю у левой стены забора, где поросль самая густая. Решив отложить этот разговор до завтра, молодой человек идет к кровати, в надежде, что ему показались эти странности. Наблюдая во сне тянущиеся вслед за собой терновые путы, юноша внезапно вскакивает. Четыре часа утра. Выпало чуть-чуть снега.
