De'Roche.

Ghosts in the Brazos — Slow Meadow.

      «Я родился в Сеуле, в обычном роддоме. Моей матери не оплачивали палату с телевизором и своей командой медиков. Роды длились пять часов. Я почти умер от асфиксии. Точной причины и в целом подробностей не помню, слишком давно я копался в этом, но меня откачали. Моя мать была в тяжелом состоянии. Позже, как и всё это, я узнал, что тогда она была в тяжелой депрессии из-за всей сложившейся ситуации. Она не знала, кто такой мой отец на самом деле. Она не знала, что фамилия Де’Рош — проклятье, особенно для тех, чьи сердца не вкушали их крови. Она не знала, что отец уже был женат. И она уж тем более не знала, что у него уже был сын. Ведь они были в Париже, а он налаживал дела семьи в Корее. Уже через месяц, пока моя мать всё ещё была в больнице, где её практически кормили с ложки из-за затянувшейся депрессии, меня отобрали. Стефан, мой отец, юридически вырвал меня у неё из рук, сменив её статус на недееспособную. В каком-то смысле так и было. Она медленно убивала себя из-за осознания, что родила от такого человека, что родила от женатого мужчины с ребёнком, который, как оказалось, был убийцей не одного политического деятеля в те времена, в целом далеко не одного человека. Жена Стефана, моя мачеха и родная мать Намджуна, приняла этот факт безразлично. Ей было откровенно плевать. Она не любила Стефана, фактически своего кузена, как и он её. Это был брак для продолжения рода и семейного дела. Ей было плевать даже на своего родного сына, что уж говорить обо мне. В резиденции Де’Рош я продержался недолго. Когда мне было полтора года, меня быстро отдали в пансионат, на самой окраине Парижа. В медицинской карте вдруг появились новые слова. Олигофрения. Тяжелая степень. От меня избавились.»       Официально это место всегда называли школой-пансионом для подготовки старшеклассников к поступлению в престижные университеты. На деле, это место, где за огромные деньги, можно было спрятать любого: ребёнка, недееспособного, или якобы недееспособного, человека, родителя, мешающего своей старостью жить. Суть никого не интересовала, если были деньги.       Однажды Тэхён увидел человека, которого держали в белой-белой комнате. Он кричал, вопил о том, что ни в чём не виноват, а потом вдруг замолчал. На долгие недели. Через пару месяцев тот же человек встретился ему в саду, у фонтана, где всегда были птицы. Он твердил мальчику, что сбежит, что его держат насильно из-за неугодных высказываний в отношении богатого человека. Ещё через месяц он окончательно исчез. Только потом, когда мальчик вырос в молодого парня, он увидел это лицо в списке эко-активистов, пропавших без вести. И никто его не искал по большому счёту. Вот как оно в жизни бывает. И Тэхён почему-то не тешил надежд, что тот вправду сбежал, спасся и жил себе счастливо. Вряд ли.       Посещения в пансионате были открыты по выходным. Ровно с двенадцати дня. Мальчишка, чьи длинные тёмные волосы были собраны в тугой пучок, сидел в углу комнаты. Его руки в латексных, полупрозрачных перчатках, сквозь которые были видны покрасневшие пятна на коже ладоней, отчаянно сжимали маленький будильник. Бледно-янтарные глаза с замиранием сердца наблюдали за движущейся минутной стрелкой.       В комнате пахло бытовой химией. Стояло три кровати. Все были заправлены без единой складки. Никаких лишних вещей не было: даже игрушек, красок или хоть чего-то яркого. В распоряжении одного человека были только кровать, тумба, календарь и будильник. Конечно, так было только у тех, кого здесь держали. У тех, кто приехал сюда добровольно или хотя бы с возможностью уйти, всё было иначе. Имидж поддерживали. На календаре был тысяча девятьсот восемьдесят девятый, апрель.       Мальчишка поджимал пухлые, искусанные губы, ожидая, когда стрелка вот-вот пересечёт двенадцать. За окнами была тишина — почти всех забрали на выходные. Пели птицы. Был солнечный день. Но Тэхён ждал субботы не ради солнца или поездки домой — его никогда не забирали — он ждал маму. Бонгиль. Стефан разрешил ей навещать сына, как только той стало лучше. Больше никто не приходил. Стефан появлялся раз в год вместе с Намджуном, чтобы напомнить, чью фамилию носил Тэхён.       Двенадцать.       Мальчишка подорвался на ноги, спешно потопал до тумбы, куда аккуратно поставил будильник на левый край, и подошёл к двери. Поправил шорты чуть выше колена из очень плотной ткани, что быстро мялась. Это была часть некой униформы. Потом, в предвкушении глубоко вздохнув, открыл дверь, до ручки которой с трудом дотягивался в свои четыре с небольшим.       Но снаружи никто не стоял. Хотя всегда было иначе. Ровно в двенадцать она стояла там. На её лице была улыбка, а руки раскрывались для объятий. На ней всегда была эта смешная шляпка с повязанным платком.       Тэхён изумлённо открыл рот и выглянул в коридор, оглядываясь по сторонам. На стульях сидели и бездельничали пару детей в таких же латексных перчатках. Кто-то был и на десять лет старше. В детском разуме не складывалась картина. Это был грубо отколотый кусок зеркала.       Мальчишка простоял так ещё минут десять, переминаясь с ноги на ногу в кожаных сандалиях, всё оглядываясь то в один конец коридора, то в другой. Но сдался. Ожидание было мучительным. С каждой минутой непонимания подбородок начинало покалывать. Тэхён маленькими шажками, почти не поднимая ног от пола, подкрался к стойке, где всегда сидела женщина в светло-голубой форме с вечно усталым взглядом. Мальчишка сомневался: отходил и подходил снова так тихо, что никто ничего не замечал. Однако решился: крохотные пальцы неощутимо ухватились за край рубашки и пару раз потянули, но женщина ничего не почувствовала, выводя ярко-красной помадой контур тонких губ. Мальчишка потянул чуть сильнее. Та обернулась. Шаг назад.       Тэхён уронил бегающий взгляд себе под ноги.       — Чего тебе, Де’Рош? — идущие слегка морщинистыми складками губы скривились в отвращении и презрении.       — Уже двенадцать? — было почти не слышно.       — Не мямли, раз заговорил в кой-то веке, — резко встряхнула ладонью сотрудница.       — Уже двенадцать, да? — чуть-чуть громче.       — Двенадцать. Иди в свою комнату.       — Мамы нет, — Тэхён мял подушечки указательных пальцев, не в силах поднять на женщину глаза.       — И что? Я похожа на твою маму? Чего ты ко мне пристал?       — Мамы нет.       — Господи, ребёнок, что ты от меня хочешь?       — Мама придёт?       — Откуда я знаю? Видимо, не хочет видеть тебя мама. В жизни и не такое бывает.       — Мамы нет, — всё повторял, поджимая губы как можно сильнее, лишь бы не потерять слезы, лишь бы не разозлить ещё сильнее.       — Иди отсюда, — поморщилась женщина, попытавшись отодвинуть мальчишку ногой в резиновых тапочках. Она разглядывала себя в зеркале. Тэхён не понимал, почему такая красивая тётя не могла быть к нему добра. Он мало что понимал в целом. Люди все казались ему странными, неправильными. Хотя на самом деле неправильным всегда был он. Как оказалось в итоге.       — Мамы нет. Она придёт?       — Да не придёт твоя мама! — зеркальце упало на стол, а помада была крепко сжата в кулаке. Озлобленное лицо опустилось прямо к Тэхёну, который всё ещё не был способен поднять головы. Он уже почти потерял контроль: сжимал пальцы крепче, обжигая их латексом, кусал себя за губы, чтобы те не дрожали. — Померла она, ясно? Твои родственники осведомили, что драгоценная мама больше не придёт. П-о-м-е-р-л-а. Понимаешь, что такое смерть?       — Когда она придёт? — дрожащим, тонким голоском. Ладони уже тянулись к налившемся слезами глазам.       — Она не улетела в космос, не ушла в лес, не стала ангелом. Её больше нет! Прими это. В конце концов ты сын такого человека. Соответствуй репутации.       Лицо мальчишки исказилось. Глаза зажмурились, а слёзы стеклянными бусинами попадали на пол, звонко отпрыгивая от кафельных плит и укатываясь вон. Тэхён застыл на месте, что совсем не нравилось женщине. Она тут же скучающе вздохнула, грубо схватила того за плечи и развернула, подтолкнув обратно к комнате. Всем было плевать. Даже его семье. Всем. Мальчишка задыхался в слезах. Подошва кожаных сандалий вдруг стала невыносимо тяжелой. И шага сделать не представлялось возможным. Сжатые кулачки в латексе старались вытирать слёзы, но коже было неприятно. Под перчатками все руки болели, а кожу лица щипало от таких прикосновений. Тэхён упал на колени. Ноги в высоких носках разъехались и через ткань шортов отчётливо ощущался холод плитки. Мальчишка ревел на весь коридор. Его вой вперемешку с иканием и кашлем отражался от белых стен. Другие дети из-за страха последствий косились на него, а потом убегали. Сотрудницы в раздражении ходили вокруг и приказывали успокоиться. Но Тэхён не мог. Ему было не под силу собрать осколки маленького сердца, он способен был только рыдать с ними на руках в надежде, что они сжалятся и сами соберутся воедино.       Казалось, тогда он выплакал всю свою изгрызанную душу.

***

Altitude — Montell Fish.

      Редкие фонари, освещающие дорогу, которая окольцовывала скейт-парк под мостом, только зажглись. Свет рассеялся равномерно. Под колоннами скучковались молодые люди, по большей части подростки. Они распивали разного рода напитки: где-то стоял ящик пива, где-то энергетики были навалены кучей и один всё время укатывался, а где-то стояла открытая бутылка вина, к которой регулярно кто-то присасывался. Агрессивный рок играл на всю улицу. Окна всех близстоящих домов были закрыты. Звуки падающих на бетонную поверхность колёсиков скейта регулярно проскакивали в однотонном гуле их постоянного соприкосновения.       Лишние взгляды утеряны. Бетонная колонна стала опорой не только для моста. Спину в неё внезапно впечатали. К счастью, затылок спасла заранее подставленная туда ладонь. Чужое колено расталкивает ноги в стороны, упираясь в пыльную стену. Чонгук стал отчаянно хвататься за расстёгнутый бомбер, отворачивать голову, когда колючее дыхание забралось под ворот рубашки. Зубы больно врезались в мягкие губы.       — Как же ты соскучился, — ладонь без предупреждения грубо упала на ощутимо подчёркнутое возбуждение, пальцы ловко и звонко расстегнули ширинку джинсов, оставив пуговицу нетронутой и втискиваясь под плотную ткань, чтобы касания были отчётливее.       Чонгук куда-то в сторону зашипел, сжимая пальцы на мужских плечах. Он будто не мог себе позволить быть ближе, хотел держать на расстояние, не давал прижиматься слишком сильно, будто ему не нравилось, хотя на самом деле ноги уже становились ватными.       — Я тоже соскучился, детка, — Чанёль сжал пальцами тёплую плоть под нижним бельём, — помнится, тебе нравилось, когда я так называл тебя, а?       — Заткнись, — едва хватило сил на сжатый кулак, хило упавший на то же плечо, что он от болезненного удовольствия сжимал.       — Тебе же нравится, — мокрые губы задержались на шее, впились, как при жажде крови, выводя на коже свой маленький, багровый рисунок, прямо под угрозой шипов, то и дело царапающих кожу, — нравится, когда при сексе говорят грязные вещи. Чонгук, я знаю тебя от и до. В постели — я твой лучший друг, — он ухмылялся, обтираясь щекой об чужую и неощутимыми поцелуями осыпая её. Чонгук не находил себе места, переступал с ноги на ногу, ёрзал спиной по стене, желая чего-то куда более яркого, чем лёгкие, измывающиеся касания. — Я выиграл эту медаль для тебя.       — Она мне даром не сдалась, — последнее слово растворилось в воздухе глухим мычанием.       Чанёль грубо взялся за чужие щёки и протолкнул язык глубоко внутрь. Чонгук строптиво старался взять всю инициативу в поцелуе на себя, ухватиться за последние нотки своей доминантной души, но та вот-вот бы сдалась, если бы не…       — Господин Председатель вас ожидает.       Чанёль от испуга отпрыгнул. Лицо у него было ошарашенным. Ребёнка поймали на краже печенья. Чонгук так и остался прибитым к стене с приподнятыми руками и расстёгнутой ширинкой. Кристиан бесшумно подобрался, появившись за спиной Чанёля как по щелчку пальцев, так ещё и с двумя телохранителями за спиной. Его руки опять были сложены, а стойка была сдержанной и ровной.       — Чего? — в полной потерянности малец вытер запястьем мокрые губы и быстро дёрнул бегунок на молнии джинсов. Дыхание было предательски сбитым, а лицо в сравнении с Чанёлем больше обозлённым, чем шокированным и жалостливым.       — Господин Председатель вас ожидает. Пройдёмте со мной.       — Никуда я не пойду. Пусть заранее предупреждает. У меня типа свои планы, — Чонгук нервно усмехнулся и, на ходу ухватив Чанёля за бомбер, попытался удалиться обратно ко всем.       Однако это уже не представлялось возможным. Сколько бы он ни пытался отбиваться, а Чанёль противиться приказу господина Де’Рош, данному его беспрекословному ассистенту, Чонгук всё равно оказался в машине между двух телохранителей, а голос Чанёля надрывался в непонимании, донесся слова приглушёнными сквозь стекло.

***

older — isabella rossa.

      Телохранитель открыл входную дверь. Сзади так чертовски раздражающее, сдержанное лицо Кристиана, который на обращённый ему взгляд всего лишь указал ладонью входить. Вариантов ответа, решения здесь не было. Чонгук это чувствовал, осознавал достаточно хорошо. К счастью, в машине у него никто не отбирал телефон, потому и Чанёль, и Юнги предупреждены, что его не убили и вроде как не собирались. Конечно, Чанёль в сообщениях был зол и обижен, однако Чонгук на это отвечать не собирался. Ему хотелось поскорее увидеть наглую физиономию, что не считалась с его мнением и планами.       Только нога переступила порог, дверь захлопнулась. Чонгук не обернулся. Настойчивый топот прозвучал ровно до дивана. Там малец встал и шумно с разочарованием и злостью в одном флаконе выдохнул, разведя руками:       — Ты без спроса притащил меня сюда, а сам спишь?!       Тэхён, некогда уложивший голову на кулак упершейся в подлокотник руки, вздрогнул и раскрыл слипшиеся сами собой веки. На его коленях лежала газета, очевидно, на французском.       — Рад тебя видеть, — господин потёр ладонями лицо и быстро поднял его с уже почти бодрой полуулыбкой. — Не хотел встретить так. Последние дни не выдаётся возможности поддерживать здоровый сон.       — Тебя только это волнует? — возмущение вылилось в дрогнувших крыльях носа. — Какого чёрта твои прихвостни берут меня за шкирку и тащат к тебе?       — Они были грубы? — непонимающе подпрыгнули брови. — Ты пострадал?       — Издеваешься?!       — Нет, — спокойствие в тоне Тэхёна опять выводило из себя. Чонгук запрокинул голову, зажмурился до боли и небрежно плюхнулся в кресло рядом с ним.       — Зачем я здесь?       Господин Де’Рош запрокинул ногу на другую, снова подпёр висок слабо сжатым кулаком и с каким-то замиранием души взглянул на разозлённый профиль мальца. Эта гуляющая от раздражения галочка скул была ему мила, как и поджатые губы, дрожащий кончик носа и даже нервно подёргивающаяся нога. Только… что-то в этой полюбившейся картине было не тем. Тэхён пока что спросонья не понимал, что всё же было не так.       — То, что произошло на парковке, — здесь выдалась короткая пауза, в которой был явно заметен несвойственно долгий подбор точной формулировки. Видимо, так и не найдя её, он решил уточнить: — Как ты это расцениваешь?       — Что?       — Поцелуй, милый, это был поцелуй. Между мной и тобой.       — Никак, — долго взгляд на собеседнике не задержался, переместившись на стопку книг у полки. Чонгук читал названия на корешках, лишь бы не углубляться в свои размышления на этот счёт. Он почти боялся собственных мыслей, боялся назвать это чем-то конкретным, а не помнить расплывчатым импульсивным порывом.       — Для тебя это ничего не значит?       Немое чтение непонятных авторов и названий их произведений тут же постаралось перекрыть начавшиеся мыслительные процессы. Не думать, не помнить значит не признавать действительность произошедшего. Просто вытиснуть это, не брать ответственность, как маленький ребёнок, сломавший чужую игрушку и не терпящий слёз огорчённого. Легче расплакаться самому, побыть наравне, стать такой же жертвой, чем признать вину, признать действительность поступка.       — Милый, я понимаю, моё мировоззрение старомодно. Возможно, с твоей высоты полёта я кажусь консервативным. Чрезмерно, быть может. Для меня это не было мелочью, которую я через неделю бы позабыл. В моих глазах это было и есть… — взгляд сосредоточился, перестал быть столь размытым. Господин Де’Рош затих на почти незаметные пару секунд, когда понял, что так сильно рушило его общую картину, к которой он вот-вот прикипит. На шее мальца растекалась мелкой крапинкой клякса: отметина, оставленная определённо нарочно. Кровоподтёк, испачкавший бледноватый оттенок кожи с лёгкой розовинкой. Дальше голос звучал малость потерянно, сбитым с толку, — ценность. Не пойми неправильно, я не хочу тебя обременять… я…       У Чонгука брови едва ли не сошлись на переносице, когда он обернулся на него. Тон Тэхёна чересчур внезапно стал неверным, ему не принадлежащим. Что-то не так. Но что — не было очевидным.       — Скажи, — мужчина привёл себя в чувства, глубоко вздохнув, и с новыми силами заглянул мальцу в глаза, — твоё сердце занято?       — Что за внезапный допрос?       — Чонгук, мне важно знать. Я хотел бы услышать честный ответ.       — Никто мне не нравится! — малец подскочил на ноги. Короткий звук стирания ножек кресла об паркет. — Хочешь меня наизнанку вывернуть? Думаешь, за деньги такое купить можно?       Тэхён, желая быть наравне, тоже поднялся, выпрямившись пред ним с наконец присущим ровным выражением лица. Он был безоружен, показывая это в абсолютно расслабленной, открытой позе.       — Этот поцелуй!.. Я не знаю, зачем это сделал, ясно? Понятия не имею, — малец пытался найти в чужом лице хоть что-то, чтобы зацепиться и вновь выгородить свою внутреннюю вину. Но лицо господина было холодным. Чонгук уже готов был отдать всё что угодно, лишь бы увидеть на нём ответную реакцию: злость, грусть, обиду, смех. Да хоть что-то. Ведь это едва уловимое «что-то» в прошлый раз и сподвигло на немыслимо необдуманный поступок. — Я не педик, ты не педик. Мне извиниться за то, что очернил тебя этим? Чего ты хочешь? Пытаешься меня высмеять? Типа я слабый, мелкий пацан, падкий на сорокалетних старпёров с вечно каменным лицом, именно так? Типа я хочу твоих денег и за них готов на что угодно?       — Шипы колятся.       — Чего?       — Шипы колятся, Чонгук.       Господин Де’Рош сделал внезапно угрожающий шаг. Малец проложил между ними новый, сделав ещё один назад. Рот приоткрылся в недоумении. Тэхён наступал до тех пор, пока позади не осталось путей отхода. Чонгук ощетинился, выставил перед собой руки и недоверчиво отвернул подбородок, словно готовясь принять удар. Случилось что-то куда хуже.       Чужие руки потянулись к шее. Малец их инстинктивно перехватил, глядя в наполненные вселенской усталостью глаза, которые воспринимал сейчас как взор врага. Тэхён не остановился. Пальцы дотянулись до затылка и без особых усилий расстегнули застёжку шипастого чокера. Чонгук перестал дышать. Грудь не вздымалась. Сердцебиение, так и кричащее сделать вдох, было заметно в ярёмной ямочке. Его пытались приручить, как дикого пса, брошенного некогда любимыми хозяевами на улице. Ему отстегнули вечно удерживающую цепь, сняли кандалы. Это не было обычным жестом. Это было что-то вполне себе схожее с «я готов взять твою ношу». Это, блять, было отражением этой фразы. Чонгук бегал зрачками по бледно-янтарной радужке, не отпускал его запястья, не позволял отодрать его привычную маску окончательно, не давал разбить потресканный гипс, которым залили лицо. Это ощущалось практически сравнимо с первой их встречей, когда Тэхён выступал главной угрозой. Срезать шипы своими руками несравнимо с простым увидеть уже без них.       Тэхён не нуждался в словах, чтобы показать свои намерения. Ему были нужны возможности дать, убедить, позволить пощупать слова, как что-то физически настоящее. Слова — единственное, что у него когда-либо было. Но слова не всегда нужно произносить. Порой их нужно позволить увидеть, прочувствовать. Услышать мало, особенно тем, кто закрывает уши.       Чонгук был одичавшей по вине людей зверушкой, был обозлённым на человечество ребёнком, а Тэхён по большей части таким же, но для него — тем самым, чьего смирения хватило бы двоим на всю жизнь. Злость господина упрятана глубоко, за семью печатями и девятью кругами ада, тогда как гнев и всепоглощающая обида мальца заражали всё, чего касались, распространяясь хуже всякого вируса. Единственное — у Тэхёна иммунитет.       — Какого чёрта ты делаешь? — несмотря на слова, тон был едва ли угрожающим. Чонгук скорее выглядел неловкой, смущённой школьницей в свой первый раз в неглиже перед возлюбленным. Как только кожаный чокер перестал касаться шеи, малец инстинктивно потянулся и закрыл ладонями уродливый шрам, словно Тэхён его никогда не видел.       Вибрация в заднем кармане джинсов не прервала дрожащий зрительный контакт. Тэхён застегнул чокер и бережно положил его на тумбу, на которой стоял телевизор, а затем, не отводя глаз от застывшего в непонятном страхе спугнуть тишину мальца, вытащил из его джинсов телефон, принял вызов и приложил к чужому уху динамик.       — Да, мам? — Чонгук сглотнул. То, что было между ними, казалось ему невероятно хрупким. Он мог выбраться. Фактически Тэхён его не держал. Но разбить это что-то хрупкое ему было страшно. Потому что оно успокаивало. — Всё нормально… Я с Юнги. Всё в порядке… Я положил их тебе на тумбу, чтобы ты не вставала зря… Хорошо… Спокойной, мам.       Господин Де’Рош нажал красную кнопку, сбросил вызов и убрал телефон туда же, где оставил чокер. Руки мальца скрывали особенность, прятали её вместо шипов. Тэхёну не нравилось. Его длинные пальцы легли на чужие запястья с бархатной нежностью. Не надо было усилий. Чонгук поддался сам, с опаской открывая чужому взору свой самый большой секрет. Срезать шипы своими руками несравнимо с простым увидеть уже без них. Несравнимо. То, что ему это уже было не раз показано, не лишало этот шрам на душе статуса «секретно».       Подушечки пальцев аккуратно, медленно водили по тонкой коже на шее, касались её гладкой, изуродованной части. Тэхёну это уродством не казалось. Ни капли. Он опустил взгляд на вызывающую внутри вой кляксу, на грязь, попавшую на самое красивое, чего Де’Рош касался. Это было чернотой, поглощающей его изнутри. Тэхён потёр метку большим пальцем, словно это вправду можно было стереть, но нет, так это не работало.       — С кем ты был этим вечером? — звучало ничуть не гневно, а почти с треском.       Чонгук снова сглотнул, приоткрыв рот в быстрых вдохах.       — О чём ты?       — Твоя шея, — хрипло тихо начал господин, — кто-то целовал её недавно.       — Тебя это не касается, не думаешь?       — Я хочу, чтобы меня это касалось, милый. Позволь мне.       — Что?       — Позволь мне сделать всё, чтобы мы стали близки. Я не умею, — ладонь мужчины поднялась к щеке, поглаживая большим пальцем мягкую кожу, доходя до неглубокой впадинки, уголка губ. Чонгук сжал челюсть, ощущая под прикосновением жар, словно приложили раскалённый кусок металла. — Не умею, ты знаешь. Мне хватит всего пары слов, чтобы я понял, в верном ли направлении. Не нужно будет кричать — я услышу шепот, — Тэхён приближался. Чонгук это чувствовал, впечатывая ладони в стену с шершавыми обоями. Отталкивать тот будто бы не собирался. Он застыл, как олень перед фарами. Это глупо. Всё это глупо. — Не нужно будет бояться — я защищу. Если понадобится, отдам тебе всё, что имею. Милый, — горячий воздух, как от раскалённых добела углей, обжёг приоткрытые губы. Чонгук как-то панически быстро задышал, опуская взор на приближающуюся угрозу, если он до сих пор так считал, — я клянусь, это не пустые слова. Позволь мне.       — Хватит.       — Милый…       — Хватит!       Каждая клеточка кожи вспыхнула. Чонгук сомкнул веки в нежелании больше слушать. Ему хватит. Ему стыдно перед самим собой, что он вправду теплеет от этих слов, что ему вправду не всё равно, что его скованная тысячами узлов душа перед этим человеком растекается, скользит сквозь верёвочные лабиринты, пробирается через терни к чужому свету, к его глазам, к его рукам и неумелым, но настойчивым, упёртым попыткам. Чонгук не понимал, почему это было так легко. Почему перед Тэхёном он так лёгко сдавался каждый раз, как и сейчас.       Ладонь мальца накрыла затылок мужчины, притянула ещё ближе, заставляя прекратить лить все эти тёплые речи, прикрывая рот своими губами. Тэхён от внезапного рывка упёрся рукой в стену, взялся скользящими и дрожащими в восхищении пальцами за клетчатую рубашку. Это неугасающее пламя, злость на всю планету, обида на жизнь и такая откровенно отчаянная к ней любовь в мальце сводили его с ума. Это не он. Он никогда не был таким, никогда не испытывал того, что сейчас заставляло истошно проситься потонуть в поцелуе. Никогда не ощущал такого безнадёжно сильного желания касаться, сжимать, что он и делал, проскальзывая под футболку, обхватывая широкой, тонкой ладонью крепкую талию, чувствуя рёбра под сильно чувственным прикосновением.       Малец мял ткань в попытке обуздать то, что не давало остановиться, то, что заполонило весь его разум, то, что не могло позволить сказать «нет». То взаимное стремление, что он получал, что чувствовал, когда чужое тело прижимало его к стене сильнее, когда губы в мокром и обжигающем поцелуе старались поймать всё больше и больше, вводило в страшную, безумную помешанность. Острая нужда, самое настоящее возбуждение стало точно ощущаться в моменте, когда Чонгук начал морщиться от изнывающей под давящей тканью нижнего белья плоти, в которую то и дело упиралось, давило другое.       Чонгук распахнул веки и в одышке громкие вздохи рассеялись по всей квартире, когда он лишился тепла. Тэхён вдруг сделал шаг назад, с трудом оттянув руки от него.       — Иди в душ, — господин напряг прикрытые глаза, потёр пальцами, стараясь успокоить себя, привести в чувства хотя бы совсем ненадолго.       — Ч-что? — малец едва не покатился по стене вниз на слабеющих, немеющих от сдавленного, колющего чувства внизу живота.       — Ты не готов. Через десять минут Кристиан привезёт всё, что нужно.       Поначалу не было понятным ничего. Но немного усилий для повторного возобновления работы мозга — и всё. Чонгук снова почти взорвался.       — А с чего ты взял, что я буду принимающей стороной? — уверенность проецировать выходило плохо. Он не в том состоянии. Он слабее. Он незащищён.       — Хочешь, чтобы ей был я?       Судя по выражению лица и тону, Тэхён ничуть не возразил бы, если Чонгук сказал бы «да». Было видно, что он горел желанием о другом, что это не то, в чём ему бы было комфортно, но он был готов. Чонгук это понимал и с точки зрения своего ядовитого характера хотел съязвить, хотел подшутить, хотел сказать «да», но истинные желания были куда сильнее. Может быть, больше такой возможности бы и не было. Может быть, на утро после такого Тэхён бы попросту бросил его посреди пути между Ансаном и Сеулом.       — Нет.       Ожидание было для обоих мучительным. Для Тэхёна куда сильнее. Он не мог найти себе места, разрывался на части, но понимал, что иначе нельзя.       Темнота под веками. Перед глазами мелькали лишь рванные детали, пока малец с трудом находил в себе силы идти, хоть и Тэхён брал на себя почти весь его вес. Диван и вечно играющая классика. Дверной проём с тяжелой, деревянной дверью. Пол, касание босых ног по которому ощущало все углубленные полосы обработанного паркета. Чёртов рояль напротив зашторенных окон. Вот же напыщенный интеллигент. До какого же это странно, что Чонгук успел подумать о таком в моменте, когда мягко упал на заправленные до идеала нежно-коричневые простыни. Тэхён был сверху. Он скрестил руки, хватаясь за края поло, и стянул его, бросив на край широкой кровати, с которого то всё равно скатилось на пол. Сколько бы раз Тэхён ни был против, эта набитая на его боку девушка отчётливо передавала его сущность, а на коже смотрелась идеально, будто бы так и должно было быть.       Малец, облизывая быстро пересыхающие от дыхания губы, стал торопливо оглядывать подтянутое тело, по которому ничуть не был виден возраст, хотя он и не видел других тел в таких годах. На коже были квадратные пластыри, скрывающие несколько заживающих ран. Пальцы скользнули по затвердевшим соскам и обвили напряжённые плечи. Губы снова жарко обхватили другие, настойчиво и бессовестно скользнув меж зубов. Тэхён опустился ниже, отёрся бедром в светлых брюках о принявший знатное очертание член под тканью. Чонгука пробило током: он вцепился окрашенными плешиво ногтями в чистую кожу на плечах, жалостливо промычал в поцелуй. На плотной ткани растеклось мокрое пятно.       Часы над кроватью противно тикали. Простыни были слишком скользкими. Чонгука из-за давления и желания поскорее закончить свои муки всё начинало раздражать. Не прерывая поцелуя, он потянулся вниз, едва разобрался не глядя в одной пуговице и застёжке.       — Снимай их, — хриплым шепотом выдохнул малец, — быстрее, снимай.       Тэхён глухо усмехнулся на такое нетерпение, отбросил брюки и не успел ничего сделать, как вдруг Чонгук ухватил того за шею и уронил на подушки самого. Упругие бёдра обняли чужие, а ладони раскалёнными камнями тяжело упали на грудь. Малец выгнул спину, прижался к телу своим, накрывая в том числе и не менее мучительное, чем у него, возбуждение. Господин вжался затылком в подушку, втянул щеки от болезненно приятного давления и, низко выдохнув свой первый стон, взглянул вниз, где самой высокой точкой была обтянутая, красиво очерченная нижним бельём задница.       Малец выводил языком незамысловатые узоры на бледной с лёгким карамельным оттенком коже, то и дело прогибаясь в спине посильнее, чтобы коснуться низом живота пульсирующей плоти. Как же ему нравился этот сладковато-острый запах, как бы он ни отрицал. Как же ему нравились властные пальцы господина, блуждающие по тёмным, криво отрезанным волосам. Как же ему нравилось чувствовать взгляд мужчины, который его хотел, который был действительно на многое для него готов, если уже не на всё. Как же ему нравился господин Де’Рош. Он едва не начинал терять рассудок, оттягивая резинку и высвобождая невероятно ярко реагирующий на него член, который тут же был пленён в крепкую хватку пальцев.       Господин Де’Рош упёрся локтем в постель и тут же снова уронил затылок, открыв рот в попытке словить воздух. За кромкой пальцев сразу последовали сомкнувшиеся плотно губы. Волосы застряли между фалангами, когда кулак сжался, а сверху послышалось шипение. Чонгук сам едва держался, касаясь самого себя и выгибаясь. В уголках глаз выступили слёзы от немалого размера, какому тот старался сделать приятно, вбирая столько, сколько мог. Язык за каждым движением верно оканчивал путь взмахом, а губы смыкались на головке.       — Я хочу быть сверху. Наездником, выкупаешь?       Такое, блять, нельзя говорить на одном уровне с возбуждённым членом, буквально держа его в руках. Ничего нельзя говорить в таком контексте. Тэхёна на лоскуты рвало. Он коснулся подбородка мальца и только слегка потянул, а тот уже сам пополз к нему, как бы подчинённый к хозяину. Боже, как это было бы унизительно, не будь это господин Де’Рош. Тэхён сковал его широкие плечи объятьями, снова поставил запятую в их диалоге поцелуем, в котором смешалась его собственная сперма, слюна и разрывающие его напополам чувства.       — Как угодно, — прошептал мужчина, прижимая ладонь в ямку-поясницу, — как угодно, милый. Я никогда не был в раю, но сейчас ты — мой личный рай, в котором всё происходящее для меня будет удовольствием.       — Ага, — посмеялся малец, игриво оттянув пальцем нижнюю губу Тэхёна, — у меня тоже крышу сносит.       В комнате ничем не пахло, а от господина слишком сильно несло каким-то дорогим парфюмом. Чонгуку в ноздри ярко ударил этот запах, пока он морщился от малость болезненных ощущений, направляя в себя пальцами твёрдый член. Тэхён целовал его нежно, много и мелко, обнимая талию и прижимая к себе, как бы желая смягчить момент. Малец от безысходности упёрся тому в ключицу лбом, выдохнул набравшийся в щеках горячий воздух во влажную кожу, а господин оглаживал большими пальцами его малость выделяющиеся тазовые косточки.       Чонгуку было тяжело. Нет, ему было до невозможного легко, оттого и тяжело. Это не объяснить иначе. Перед Тэхёном ему было почти не стыдно. Он улыбался. Блять, да, он улыбался ему, не думая о том, что это мужчина, что он сидит на его члене и что это неправильно. Даже в моменте, когда от удовольствия поджимались пальцы ног, Чонгук не боялся упереться в его грудь, не боялся громко выдохнуть вместе с голосом, осознавая, что это ужасно жалко звучало. Он был уверен, что господин его ещё и зацелует за такое, что господин будет шепотом его успокаивать и говорить эти унизительно ласковые слова. И Тэхён действительно так делал.       Когда тело вздрагивало, а дыхание не поддавалось, малец упал. Де’Рош целовал и гладил его до тех пор, пока тот не насладится моментом в полной мере, а только после идеально выверенный торс показался перед глазами. Чонгук, раздвигая дрожащие колени и убирая прилипнувшую ко лбу прядь, с трудом верил, что ему поистине кажется эта фигура идеальной. Такой изящной и красивой. Малец сжимал коленями чужой торс, неосознанно поджимал к груди руки и закусывал губы, когда толчки становились чересчур яркими, что в глазах, в темноте век почти сверкали искры. Он молчал. Молчал, потому что не хотел выглядеть слабым. С Чанёлем он не мог позволить себе сказать, что не может чего-то вынести, что ему нужна передышка, а сейчас…       — Милый, мне быть медленнее? — господин Де’Рош остановился, огладил вспотевшей ладонью покрывшееся мурашками бедро и опустился, чтобы поцеловать сжатые в попытке сдержать кулак.       — Всё в норме, — отвернулся малец, — продолжай.       — Твоё тело ярко реагирует. Не бойся, скажи мне.       Чонгука плавило. Он метался по подушке. Противоречия чувств не давали ответить быстро, не давали думать. Тэхён его окутывал собой, окутывал всей той заботой, на которую был способен. Скольких усилий и какой сосредоточенности на одном Чонгуке ему стоило быть столь внимательным и понимающим — не сосчитать всеми существующими мерками. Тэхён всего себя отдавал, наизнанку выворачивал, запирал всех чертей на тысячи замков. Был готов согласиться со всем, чего даже не понимал, лишь бы так было хорошо Чонгуку. Был готов унижаться. Правда готов.       — Медленнее, — сипло.       Тэхён не позволял ему отворачиваться, стыдиться, бояться. Он ласково указывал на это, целовал, успокаивал. Чонгуку казалось, что это всё сон. Честно признаться, чертовски хороший сон. Но… в реальности такого не бывает. Раньше не бывало. Может быть, это выпитый алкоголь. Может быть.       Сменяющие темп и степень резкости толчки, шепот, приходящийся теплом по коже, лица, мелькающие перед друг другом с то и дело расплывающимися в улыбке губами, а самое главное — потеря времени. Даже тиканье часов над головой забылось, как и не было.       В комнате на тот момент уже стало сильно душно. Господин щёлкнул кнопкой на пульте и кондиционер тут же громко уведомил о начале работе. Чонгук лежал рядом, раскинув руки и закинув одну ногу поверх прикрытых простынью чужих. Он смотрел в потолок, когда стал замечать витиеватые дорожки сигаретного дыма. Тэхён закурил, опершись лопатками на изголовье кровати.       — Мне нужен твой паспорт, — голос мужчины звучал непривычно громко после того ласкового полушёпота, к которому уже успел привыкнуть малец.       — Чего? — тот повернулся на подушке, растрёпанные, слегка влажные на чёлке волосы странно по ней размазались. — Кредит на меня возьмёшь типа?       — Нет. Планирую открыть на тебя счёт, чтобы ты всегда имел возможность себя обеспечить. Я никак к нему относиться не буду, поэтому и в случае разрыва наших отношений ты не будешь под угрозой нищеты. Счёт с теми же деньгами останется у тебя.       Под монотонный голос Тэхёна Чонгук зевнул и неосознанно отвернулся. На тумбе лежала кобура. Со стволом. Предположительно, тем самым, что Чон уже держал в руках.       — Ты аферист, да?       — Понимаю твои опасения, — господин смахнул пепел в прозрачную пепельницу на тумбе с другой стороны. — Но я мог бы узнать твои данные самостоятельно. Все они не так конфиденциальны, как говорят. Однако посчитал, что это бы задело твоё свободолюбие.       — Руки вверх, старпёр, — с напускной серьёзностью приказал малец, когда уже вновь оседлал чужие бёдра, но теперь пистолет, сжатый двумя руками, был направлен в лоб Тэхёну, который всего лишь тепло посмеялся, подняв ладони, в одной из которых дымила сигарета, в сдающемся жесте. — Вы пойманы с поличным, господин Де’Рош. Мошенничество уголовно наказуемо, ты в курсе?       — Я удивлён, что ты в курсе.       — Не забывай, у кого из нас пистолет, — тот выгнул одну бровь с осуждением.       — С тобой стоит быть аккуратнее?       — Я отчаянный малый, так что да, — довольный собой хмыкнул Чонгук и ловко слез, кинув пистолет обратно на тумбу.       — Откуда у тебя такие умения? — Тэхён сощурил в задумчивости глаза, выпустив клуб дыма, когда малец уже светил своей нагой фигурой у двери. — Я про оружие.       — Отец, — рука коснулась ручки, — часто ездил на охоту с друзьями. Там напивался и учил меня стрелять. В кроликов, — последнее уточнение было произнесено с откровенно большей досадой. Ему было жалко не себя, которому ломали психику, а тех, кто страдал из-за заскоков его отца куда сильнее, чем его детское восприятие мира. — Я в душ.       Веко само по себе дёрнулось вместе с хлопком двери. Тэхён сделал последнюю затяжку, затушил и бросил сигарету в пепельницу. Простыни смялись в одну кучу. Быстрый звук молнии на брюках. По пути мужчина поймал свой силуэт в зеркале. Глухой смешок последовал после недолгого рассматривания. Выглядел он погано. Недосып, нервы и один мелкий любитель активного секса. Впрочем, жаловаться не на что.       Было нужно только выпить воды, принять горячий душ, немного поспать, желательно в обнимку, и можно было решать всё то, что так резко навалилось. Но на ходу Тэхён поймал взором ещё что-то странное. Уже дойдя до кухни и налив себе стакан воды, он вернулся к дивану, из-под которого выглядывало что-то непривычное. Из ванной очень приглушённо слышалась падающая вода и тихие напевы Чонгука. Это радовало. Потому что в этот момент Тэхён не чувствовал себя одним на всём белом свете.       Подняв предмет, из-за которого брови сошлись воедино на переносице, господин Де’Рош тяжело присел на вдруг оказавшийся жестким диван. Стакан тут же оказался на кофейном столике. Плечи опали уставшими крыльями. Тэхён сглотнул, держа в руках кардхолдер. Чёрный. Кожаный. Пальцы скользнули по лбу, зачесав непослушные пряди.       Это вещь Намджуна. Была.       Из неё, помимо карт, выглядывала фотография с белой рамкой.       Тэхён вытянул её. Что-то в горле едва давало вдохнуть.       На фотографии от солнца был засвет. Лица девушки почти не видно — только её широкая улыбка с явными клыками. Она танцевала, потому что её юбка была неестественно вздёрнута вверх. Танцевала, держа за руки девочку лет шести с объёмным каре и такой же улыбкой. На шее девчушки сквозь воротник ажурной рубашки был повязан бант. Они были счастливы.       На обороте чёрной ручкой было написано: «Мы верим в своего мишку! Возвращайся скорее!».       Это была вещь Намджуна. Это его фотография. Это… его семья?       Тэхён не услышал шагов, не услышал хлопка двери. Он замер, пытаясь понять причину. Причину, по которой Намджун скрывал свою семью. Причину, по которой он ничего не знал. Да, они не близкие люди, они с натяжкой назывались братьями, но… разве это причина? Зачем ему было нужно молчать о таком? Зачем?       — Что это? — Чонгук наклонился заглянуть в руку и тут же скривил в непонимании лицо, капнув тому на запястье с мокрых волос.       — Это Намджуна. Это… его фотография. Моего брата.       — У него есть дочь? Иначе странно, что он хранил у себя фотку типа… левой девчушки, — Чонгук плюхнулся в кресло, закинув ногу на подлокотник, и тут же поморщился. Больновато.       Тэхён посмотрел на мальца так, словно сказал тот что-то ужасное или раскрыл ту тайну, какую ни при каких обстоятельствах было нельзя раскрывать.       — Я не знаю.       У него есть дочь.       — Намджун был у меня последний раз… за пару дней до смерти. Мы говорили про мой характер, он шутил. И прямо тогда он сидел здесь, — Тэхён уронил взгляд на то место, откуда поднял кардхолдер. — Возможно, выронил, когда снимал пиджак.       У него есть семья.

***

      На утро малец проснулся в постели один. Заспанный и с саднящим с ночи телом он обнаружил только анальные свечи на постели с запиской: «Позаботься о себе, милый. Я отправил к твоей маме медсестру». На это тот только закатил глаза. Такая забота его задевала. Он ведь не ребёнок, чтобы его опекали. Хоть это и было милым. Ни Чанёль, ни другие его партнёры такого не делали.       Набрав себе полный набор бутербродов со всем, что нашлось в холодильнике, Чонгук упал на диван. Тарелка, полная его богатого витаминами завтрака, радовала глаз. Малец нашёл на кофейном столике пульт и без промедлений щелкнул кнопку включения. Какой-то боевик. Самое то.       На тумбе глаз зацепился за чокер и телефон. Чонгук коснулся шеи, и брови на секунду вздрогнули. Он снова забыл. Почему с Тэхёном всегда так?       Застегнув чокер и схватив бутерброд, Чонгук взглянул на экран телефона. Три пропущенных от Юнги. И чего ему ночью не спалось?       — Чё ты? — сквозь полный рот еды поприветствовал малец, только Мин взял трубку.       — Какого чёрта ты не отвечал? Я почти сорвался в Сеул за тобой. Чанёль отговорил.       — Я… ну типа был занят. Чанёль отговорил? Тебя? Прикалываешься?       — Там… — Юнги замялся, раздражённо прошипел в трубку и кинул: — забей. Чем ты был занят, идиот?       — Старпёром.       Чонгук неконтролируемо заулыбался, разваливаясь на диване ещё более неряшливо. Мелькающие перед глазами образы, словно от третьего лица, дурманили. Щеки налились жаром. Звуки выстрелов, крики и пафосные фразы из колонок заглушились. Сочная картинка взрывов и кровоточащих лиц размылась. Всё-таки это стоило того. Стоило тех усилий, что были приложены для принятия собственных противоречий.       — Ты меня слушаешь? А если бы с тобой что-то случилось? Если бы он прибил тебя? Я не хочу искать твои останки по всему Сеулу и его окраине, слышишь? Чонгук, хватит поступать так, как твоей свербящей заднице вздумается. У меня нервы не железные.       — Всё в норме. И даже лучше.       — Когда ты домой?       — Не знаю, — малец стал с игривой улыбкой рассматривать ногти, — может быть, задержусь у него немного.       — С каких пор вы так близки, чтобы ты жил у него?       — Знаешь, Юнги, — малость смущённый смешок не был похож на него. — Мы переспали. Он богатенький и одинокий. Мне нужны деньги, а ему я. Взаимовыгодное предложение.       — Это не смешно, — голос Мина помрачнел, огрубел.       — Я и не пытаюсь шутить — говорю с тобой серьёзно.

The Shadow — Christoffer Moe Ditlevsen.

      Чонгук опускает трубку с растерянно сомкнутыми бровями. Сбросил. На экране только контакты. Чего это он так внезапно стал серьёзным, рассудительным и обидчивым? Будто бы это не он всегда был рядом, когда на ум приходила очередная глупость. Будто бы не он упивается до отключки каждый день.       — Здравствуйте. В срочном эфире программа «Seoul-News».       Новости слушать точно не хотелось. Захватив очередной бутерброд, малец потянулся за пультом, чтобы переключить на что-то поинтереснее. Только палец упал на кнопку с изображением стрелки — передумал.       — Прямо сейчас в центре Сеула, у фасада главного офиса градостроительной, инвестиционно-девелоперской компании «RocheGroup» происходит несанкционированная акция, организованная группой лиц в масках, что мы можем наблюдать в прямом эфире.       Чонгук подскочил с дивана, присел у самого экрана и сощурился в попытке разглядеть что-то. Название компании ему было хорошо знакомо. Высокое здание было действительно оцеплено людьми в масках. Но во главе стоял кто-то, кто вовсе и не пытался скрываться.       — Работники компании не могут попасть внутрь и начать рабочий день вот уже час. Полиция пытается узнать о мотивах акции, но никаких ответов на данный момент не было получено. Будем следить за ситуацией.       Изображение было кривым, оно то и дело пропадало из-за большого количества журналистов вокруг, ударяясь в спины, плечи и теряя главную точку. Но Чонгук смог разглядеть лицо. Блондинистую макушку, самодовольную ухмылку и это лицо, выжидающее, словно хищник, прильнувший к земле при выслеживании жертвы. Чёрт, это было заметно даже по сыгравшей в пиксели картинке.

***

      — У кого-нибудь есть зажигалка?! — раздалось из-за приоткрытой балконной двери. Чанёль с полотенцем на плечах оглядел всех присутствующих на кухне: сонных, после вечера, налитого алкоголем и смехом. Все либо отмахнулись, либо жестом попросили заткнуться. Голова болела у многих. — Ясно.       Чанёль шагнул к столешницам и тут же остановился, заметив застывшую фигуру в углу. Юнги стоял неподвижно, опершись бёдрами об подоконник. Телефон лежал в расслабленной ладони, глаза были прикрыты мятной, мокрой после душа чёлкой. Видны были только приоткрытые губы, в которые тот редко вбирал воздух.       — Ты в норме? Плохо? Может, в туалет отвести? — Чанёль с грохотом достал из ящика бытовую зажигалку, попытавшись разглядеть лицо Мина.       Свою квартиру он знал отлично, несмотря на то, что из-за постоянных отъездов на соревнования был в ней редко. Его родители тоже здесь появлялись нечасто из-за работы, поэтому каждый его приезд заканчивался вечеринкой, скорее даже попойкой с восхвалением победителя. Сама квартира пятикомнатная с нехилым ремонтом. Что их семья делала в Ансане — для всех вопрос.       — Эй, Юнги, — он попытался дотронуться до его плеча, но в ответ получил толчок. — Что с тобой?       Шея Юнги напряглась. Он поднял глаза на Чанёля. Напряжённые скулы и раскрасневшаяся на щеках кожа. Кажется, он был зол. Или что-то подобное, по крайней мере.       — Дай мне закурить, — пробормотал Юнги, и Чанёль в растерянности пошёл за ним на балкон. Дверь тот на всякий случай прикрыл, подкуривая ему сигарету.       — Что-то случилось?       Мин облокотился на оконную раму, выпустив дым наружу, и поджал губы. Тяжело было даже курить, хотя обычно это расслабляло. Всё пошло не так. Всё опять пошло не так. В который раз из-за трусости все планы рушились. В который раз все ночи подготовок шли прахом. Он не был самым смелым и отчаянным. Он был тем, кто стыдился нежности в свою и чужую сторону. Это и было помехой.       — У тебя же есть девушка? — Юнги повернулся к нему через плечо, но не посмотрел, жадно вдыхая сигаретный дым.       — А, это… — неловко почесав мокрый затылок, Чанёль тоже закурил. — Была. Сейчас — нет. У тебя трудности в личной жизни?       Юнги не из тех, кто выливал бы все свои переживания на первого встречного. Но факторы сложились: Чанёля они знали достаточно давно, вчерашний алкоголь всё ещё не выветрился, сегодняшний только дал в голову, а эмоции зашкаливали. Ещё бы немного бездействия, молчания, стискивания зубов — и он бы разорвался на части.       — Если ты кому-нибудь хоть слово от этого разговора передашь, я переломаю тебе ноги и ни одна медаль тебе уже не светит без коляски, понял? — для убедительности Юнги ткнул пальцами с сигаретой тому в нос, едва ли не оставив красноватый след на самом кончике.       — Я понял. Могила.       — Например, я люблю человека. Долго люблю. Но он об этом не знает. Если я однажды заявлюсь и предъявлю ему о том, что хочу придушить каждого, кто к нему притрагивается, это сойдёт за признание?       — Вряд ли, — хохотнул Чанёль. — Зачем ты скрываешь? Просто иди и скажи ей, что любишь. В чём проблема?       — Мы друзья. Это очень большая проблема, ясно? — Юнги было откровенно тяжко говорить спокойным тоном, без агрессии и идиотских шуток. Это было заметно даже непроницательному Чанёлю.       — Отношения, перетекающие из дружбы — наилучший вариант, как говорят.       — Только в том случае, если это взаимно и если этой дружбе не тринадцать лет.       Губы неосознанно изогнулись в улыбке, успев издать лёгкий смешок, но уголки быстро потекли вниз. Рука с сигаретой, почти долетевшая до губ, застыла. Тринадцать лет? Вся их компания по большей части собралась от силы лет восемь назад, если брать самый начальный её состав. Сам Чанёль был знаком с Юнги и Чонгуком всего девять лет. Но тринадцать… столько можно было бы дать лишь одной дружбе, о которой он знал.       — Подожди, — он потряс головой, словно так мысли сами бы собрались по местам, как паззлы в коробке. — Это девушка?       — Какая, блять, разница, кто это? — самообладание Юнги держалось на волоске, как и истлевшая часть сигареты в его пальцах.       — Разница есть, — и для обоих несоизмеримо большая, — если ты говоришь о Чонгуке.       Их зрительный контакт дал ответы на все взволновавшие вдруг вопросы. И эти ответы не нравились обоим. Глаза Юнги в злобе округлились, лобные складки разгладились, а губы исказились в неясной неприязни. Чанёль же смотрел на него исподлобья, сминая между пальцев только закуренную сигарету.       — Говоришь, хочешь придушить каждого, кто к нему притрагивался? — негромко, на выдохе и без единого опасения. — Я притрагивался. И не раз. Кто бы мог подумать, что тебя интересуют парни, тем более Чонгук.       Юнги сдавил челюсть, взгляд не дрогнул.       — Что, придушишь меня теперь? — Чанёль слишком опрометчиво себя вёл. Будто не знал, что тот действительно мог бы.       Потому, когда ладонь Юнги больно врезалась в глотку, а затылок ударился об стену у выхода, он испугался. По лицу было видно. Чанёль попытался ухватиться за руку, но та не давалась. Он в панике стал делать вдохи, дающиеся с трудом. Попалась ручка двери, которую он так глупо закрыл. Та небыстро поддалась, но всё же открылась. Чанёль сдавленно заорал о помощи. И помощь пришла.       Юнги смотрел окровавленными глазами на него до конца, пока чужой кулак, прилетевший в ухо, не накрыл тьмой. Трусость не давала сказать правду. Из раза в раз не давала, нанося удары в трахею. И, может быть, уже было поздно, но Чонгука никогда не позволил бы обидеть, бросить, оставить сломленным и униженным. Никогда. Несмотря на то, что сам едва ли мог смотреть на него без глупых мечтаний.       Никогда, даже в тот момент, когда об этом не просили. Он всегда был рядом, прибегал в самый нужный момент. Как и тогда… десять лет назад, когда Чонгук в этом больше всего нуждался.       В те годы у всех давно были телефоны. И у школьников тоже. Однако не в Ансане, который выживал только благодаря туристам и эмигрантам. Боже, тогда они всё ещё собирались друг у друга дома, чтобы поиграть в приставку по очереди. За это иногда пытались и деньги получить. Будто жили в девяностых, пока весь мир, вся страна перескакивал одну ступень развития за другой.       И случилось чудо. У одного из только переехавших в тот район мальчишек был телефон. С камерой, крутым сенсорным экраном, наушниками, брелоками и всем, что вызывало восторг у весьма бедных детей. Того сразу облепила вся районная школота. И Чонгук тоже, сказать откровенно. Только Юнги это не нравилось. По большему счету, ему не нравилось лишь то, что в центре внимания был больше не он, самым крутым больше не его считали, а новенького.       Ради того, чтобы попасть в компанию к крутому мальчику, нужно было, как сказали Чонгуку, показать своё бесстрашие и значимость. Доказать, что он мол не такой как все, что он не девчонка. Чонгук испугался, но не подал виду. Без Юнги он не был таким уж смелым в те годы, но желание быть наравне с более обеспеченными выигрывало страх. Наверное, это проклятье преследовало всех детей, кто хоть как-то отличался от большинства.       — Ты ведь прекратишь, когда я попрошу, да? — малец жался поближе к толстому стволу дерева, жалостливо выгибая брови. Ему и вправду не хотелось. Ему было страшно. Чертовски страшно быть наедине с безбашенными идеями других вдали от взрослых.       — Да ладно тебе, — мальчишка с очень тонкими губами и странно искривлёнными пальцами на одной руке махнул на Чонгука ладонью. Тому не нравился страх и зарождающийся здравый смысл.       Другой парнишка стоял напротив них с телефон и включенной камерой: смеялся, приближая изображение на испуганное до чертиков лицо мальца.       — Пообещай.       — Блин, — закатил тот глаза, — обещаю, Чонгук. Ничего тебе не будет. Суть трюка как раз в том, что нож тебя не коснётся, понял? Ты уже сопли распустил, надо ли мне это вообще?       — Нет-нет! — малец ухватил развернувшегося за локоть и потянул. — Я всё сделаю. Мы вместе будем гулять потом, да?       — Да-да. Вставай давай, — он толкнул мальца к дереву и посмотрел в камеру, показав раскладной нож и ехидно улыбнувшись.       Чонгук сжимал ладони в кулаки, надувал губы, гоняя воздух, пока те записывали объяснение трюка на камеру. Когда пришло время приветствовать зрителей подопытному, малец помахал оператору с неловкой улыбкой. Нужно было всего чуть-чуть продержаться — и он стал бы таким же, как и они.       Но всё пошло не по плану. Мальчишка управлялся с ножом ловко, будто бы ему можно было доверять. Но Чонгук всё равно зажмурился, когда лезвию пришло время пролететь мимо его шеи в сантиметре. Должно было быть круто. Оператор приблизился, чтобы заснять получше. Однако Чонгук почувствовал неприятное жжение, будто об бумагу порезался, и зажмурился сильнее. Скоро всё кончилось бы. И он стал бы таким же крутым. Стал бы.       Воздуха становилось странно мало, а откуда-то послышались тихие-тихие хрипы или звук сильнейшего сквозняка. Чонгук не понимал. Раскрыл глаза и увидел только испуганные лица детей, попятившихся назад. А потом, когда пальцы коснулись кожи на шее, они и вовсе ринулись в сторону домов.       На пальцах была кровь. Чонгук попытался глубоко вдохнуть, но вышло лишь громко захрипеть. Воздух едва ли доходил. Колени упёрлись в землю, покрытую листьями и иглами. Ладони хватались за кожу, которая словно разошлась по швам, узелок на нитке не выдержал, и та попросту распустила ткань. Чонгук не понимал, почему не мог дышать, почему хрипы становились всё страшнее. Не понимал, откуда они вообще доносились. Паника стала обнимать своими костлявыми, морщинистыми руками лицо, закрывая обзор, прикрывая нежными касаниями веки. Чонгук хватался за листья на земле, упав на неё от онемевших вдруг ног, пачкал ногти в грязи, будто боясь упасть куда-то глубже. Его туда тянуло. Десятки изуродованных, плавящихся на редких солнечных лучах рук хватали его и пытались утянуть вниз, глубоко туда, где его криков бы никто не услышал.       И никто и вправду бы не услышал его больше никогда. Если бы в тот день Юнги не обыскался его по всему району, чтобы вернуть отобранный в шутку мяч. Если бы не нашёл его с закатывающимися глазами от нехватки кислорода. Если бы не закрывал своими ладонями сделанную глупой детской игрой дыру. Если бы не дотащил его на руках к взрослым. Если бы не переломал обидчикам руки. Если бы не растоптал по асфальту тот самый телефон. Так много «если бы не», но одно единственное «то».

***

The Shadow — Christoffer Moe Ditlevsen.

      — Конечно, я осознаю, что у вас много клиентов на месяцы вперёд, — тон Тэхёна был доброжелательным, почти слащавым по отношению к мужчине на том конце провода. И едва уловимый акцент в английском выдавал его. Искренне старался повлиять.       Водитель вернулся в машину с тихим хлопком двери. Он передал один стакан кофе господину, а другой почти тут же залпом выпил.       — Да, это неимоверно срочное дело, мистер Крайтон. Человек, о котором мы говорим, является матушкой важного для меня сотрудника. По известным срокам, болезнь погубит её в очень скором времени, если ничего не сделать.       Глоток горячего кофе обдал язык колющими искринками. По окну стали одна за другой накапывать дождинки.       — Вы самый влиятельный и умелый человек в этой сфере из всех, о ком я знаю. Я бы очень просил вас отложить все несрочные дела и помочь бедной женщине. Вы знаете, что ваш труд неоценим, однако я постараюсь заплатить самую высокую цену… Спасибо, мистер Крайтон. Мои люди передадут вам все материалы лично. Буду ждать вашего вердикта.       Тэхён выдохнул вместе с негромким уведомлением о завершении звонка. На данный момент он сделал всё, что было в его силах. Кристиан и его мать заслуживали этого. Мистер Крайтон, по словам многих специалистов, поистине гений, поэтому другие варианты не рассматривались. Тэхён заплатил бы любую цену. Он всегда ценил верность.       Стакан не успел коснуться губ во второй раз. Телефон зазвонил. Тэхён прикрыл веки и поднял трубку.       — Господин Председатель, вы у компании? — Крис был обеспокоен.       — Нет. Я в пути. В чём дело?       — Там какая-то неразбериха. Я мало что понимаю, но, кажется, какой-то несанкционированный митинг. Толпы журналистов и зевак. Может, повремените? Я еду, разберусь со всем и тогда вы…       — Нет. Всё в порядке, Кристиан. Теперь это моя работа. Я всё решу.       Звонок был сброшен быстрее, чем Крис успел бы возразить, а он точно собирался. За окном уже виднелись знакомые здания. Вскоре Тэхён с глубоким разочарованием выдохнул: у компании и вправду была толпа журналистов, зевак, а рядом были слышны полицейские машины.       Водитель переспросил, уверен ли господин, что хочет и в целом готов. Но выбора не было. Это его дело, его бизнес и его ответственность. Да, его не спросили, когда это было нужно, хотел ли он того, но пора было привыкнуть. Никогда и никто не спрашивал, чего он хочет.       Хлопок двери роллс-ройса заставил некоторых людей из толпы развернуться. На плечи господина упало пальто. Из машины, догнавшей их чуть позже, выбежали телохранители, которые вмиг окружили Тэхёна, не давая уже пришедшим в себя журналистам быть к нему слишком близко. Микрофоны, камеры тянулись прямо в лицо. Тэхён старался сохранять самообладание, когда журналисты вдобавок начинали задавать провокационные вопросы. Кто-то даже посмел вспомнить инцидент с Намджуном. Дело замяли, но, видимо, не так хорошо, как должны были.       Полицейское ограждение приподнял один из телохранителей, и Тэхён сделал шаг на расчищенную от людской назойливости территории. Несколько представителей органов попытались остановить, прежде чем поняли, кто пред ними стоял.       Тэхён сунул руку в карман брюк, встретившись с Ирэн взглядом. Этот рогатый демон смотрел игриво, самодовольно, словно уже выиграл. Ярко-красная рубашка, у которой не было застёгнуто половины пуговиц, оголяла его плотно забитую кожу. Не скрывался абсолютно, несмотря на то, что все его люди, окружающие здание плотной цепью, были в балаклавах. Забавное безрассудство.       — Решил выставить наши дела на всеобщее обозрение? Не слишком ли ты осмелел, Ирэн?       Многократные звуки затворов позади раздражали. У Тэхёна едва уши не начинали щелкать от такой нагрузки.       Ирэн же ни капли не злился, не нервничал. Он вальяжно достал пачку из кармана, сигарету и, звонко раскрыв железную зажигалку, закурил с нескрываемой усмешкой на губах.       — О чём ты? — Ирэн точно умилённо посмеялся. — Мне это невыгодно. Я всего лишь хотел сказать, что моё предложение в силе.       — Уже данный тебе ответ не подлежит сомнению.       — Vous êtes surveillé par une bête dangereuse. Ne le déçois pas encore plus. Тэхен, часики тикают. Когда они пробьют двенадцать, будет поздно.       В ответ тот получил молчание. Де’Рош секундно нахмурил брови. Его взгляд так и остался на том месте, где раньше были глаза Ирэн. Теперь их там не было. Тот попросту ушёл, собрав всех своих людей и кинув окурок под ноги Тэхёну. Ему дали уйти. Никаких задержаний, допросов, штрафов или обвинений. Конечно, он относился к роду Ришелье. Ему бы ничего не сделали, даже если бы он убил какого-нибудь депутата. В конце концов, его дела хорошо влияли на экономику многих стран, а аморальная натура была удобной для многих, кто не хотел мараться. Это было бы опрометчиво: терять такую удобную собачку.       Тэхён взглянул на тлеющий окурок, прижал его ботинком и подозвал одного из телохранителей.       — Проверьте здание. Это мог быть обычный отвлекающий манёвр. Пока не убедитесь, что всё чисто, никого не пускать. Не бойтесь огласки: предпримите все необходимые действия.       Кивок. Несколько телохранителей перекинулись с полицейскими парой слов и быстро скрылись в здании. Репортёры, зеваки, обеспокоенные сотрудники: толпа становилась всё громче. Их вопросы, нервные перешептывания, щелчки затворов камер звучали чересчур громко, почти до треска черепной коробки. Тэхён устало потёр переносицу, уперев ладонь в бок, и тут же почувствовал вибрацию в кармане штанов. Сообщение.

Стефан. Отец.

«Хочешь совет? Прекрати играть щенка — рви» —

      Де’Рош сходил с ума. Медленно и удушающе. Собственное дыхание заглушало весь шум вокруг. Весь мир неторопливо трескался по швам. Его вина стояла за всем этим. Он был виноват в том, куда сейчас попал, сам.       — Господин? — рука Кристиана на предплечье заставила вздрогнуть.       Тэхён вытер лицо. Ассистент заметил всю потерянность и наступающую тревогу, потому потянул его к машине сквозь толпу так и желающих получить ответы репортёров. Как только дверь захлопнулась, Де’Рош расслабился. Машина тронулась. Кристиан сидел рядом, глядя с мельком видным беспокойством.       — Вы хотите отдохнуть?       — Нет, — Тэхён отпил остывшего кофе. Резко ускорившийся темп жизни вытягивал все соки.       — Я был на встрече с информаторами из Парижа.       — И что? Какие-то новости?       — Не уверен, стоит ли вам об этом слышать. Ради вашего же спокойствия, — ассистент сглотнул сразу же после вонзившегося в него взгляда. Да, Тэхён почти разваливался, но воспринимать его столь хрупким — унизительно. — Между семьями пошли слухи. Многие в них верят. О том, что у вас появился любовник.       Кто же мог их распустить? Об этой на тот моменте ещё лжи знало ведь так много людей. Не пересчитать по пальцам.       — Ирэн постарался. Надо отдать должное, оперативно, — вскинул бровями Тэхён. Его это нисколько не беспокоило.       — И что мы будем с этим делать? Как минимум, подобные слухи подрывают ваш авторитет. Такое нельзя спускать с рук.       Де’Рош недолго подумал, вглядываясь в прохожих за окном стоящей на светофоре машины.       — Сегодня вечером семья Чон устраивает аукцион, верно? — в глазах господина было невероятно много чего-то им несвойственного: хитрого, неоправданно безрассудного. Криса это беспокоило.       — Вы сказали мне отклонить их приглашение ещё месяц назад, разве нет?       — Сейчас все места заняты, естественно. Но я попрошу тебя кое о чём, хорошо?       Крис недоверчиво кивнул.       — Мне нужно два билета. Достань их. Неважно, сколько это будет стоить.       Слухи — это то, что нельзя назвать ни правдой, ни ложью. Слухи — это бесформенное, бесполое и травоядное существо. Питанием для него всегда являлась человеческое любопытство, любовь к преувеличениям и хорошо развитая фантазия, вернее её сочные плоды. Оно пугает, нашёптывает на ухо всё то, что нужно сказать, не даёт спать по ночам, внушая страхи. Лишь до тех пор, пока слова не обретут точное значение: ложь или правда. Дальше — оно попадает на свет и забивается в самый тёмный угол, выплёвывая всё то, чем так сладко питался. Нужно всего лишь предоставить к словам неопровержимые доказательства, склоняющие ситуацию в ту или иную сторону. Для этого необязательно сгорать в крике с отречением от всего сказанного или наоборот. Хватит один раз показать, каким бы показанное ни казалось постыдным, неправильным или отвратительным.

***

      На окраине Сеула, ближе к Кури, среди небольших коттеджей стоял внушительных размеров особняк. Выделялся он большой прилегающей территорией, скрытой плотными насаждениями по периметру, даже, возможно, чрезмерно, и постоянными гостями. Люди сновали туда-сюда ежедневно по несколько раз в день. То была семейная резиденция семьи Чон. Самыми яркими выходцами оттуда являлись Чон Хосок, средний сын, занимающийся в основном только сохранением связей с высокопоставленными людьми, и Чон Сохи, его мать, роковая женщина, у которой даже запах доминантнее её бесхребетного мужа: ну или нескольких других мужей.       — Слушай, тут даже я понимаю, что это какая-то типа очень тупая идея, — Чонгук пытался поправить рукава белой рубашки, что как бы его не то чтобы обтягивала: была подобрана и подшита точно по меркам, однако тот всё равно был недоволен. И брюки ему движения сковывали, и ремень был слишком затянут, и воротник дышать не позволял, и ботинки в пальцах давили. Всё было неудобным, хотя на самом деле он это по большей части накрутил от непривычки.       — Что конкретно? — Тэхён расстегнул мальцу одну пуговицу на рубашке.Обычно он такое не любил, но ему это слишком сильно шло, даже несмотря на шипастый чокер, который уговорить снять никак не удалось. С заднего сиденья роллс-ройса, остановившегося у открытых ворот особняка, куда сливались разодетые гости, он достал пиджак и надел на Чонгука с возмущенно закатившимися глазами.       — Зачем тебе этот спектакль? — теперь и пиджак всё цепями обвил.       — Это мероприятие для узкого круга лиц, принадлежащих к некоторого рода криминальным оборотам денежных средств. В этот круг лиц входит и моя семья. Ты теперь её часть, разве нет?       — Да уж, — малец с сомнением выдохнул, взглянув на себя в зеркале заднего вида. Волосы он ещё не укладывал. Бессмысленное занятие. Однако сейчас он вполне походил на одного из напыщенных индюков, как Тэхён. Ещё бы лицо попроще. — И как мне представляться? Мне что, так и говорить, что мы с тобой не книжки в спальне читали? Типа в лоб?       — Ты чего-то стесняешься? — господин согнул руку в локте с явным намёком, что там, в сгибе, должна быть чужая.       — Например, того, что мы педики? Не?       — Не используй такие грубые слова в отношении наших чувств, милый. Можешь просто называться моим спутником на этот вечер, если тебе так неловко. Однако я не стыжусь своей личной жизни и чувств к тебе.       — Это просто пиздец, — Чонгук вдруг сдвинулся с места, сунув руки в карманы брюк, и направился на территорию особняка, проигнорировав предложение Тэхёна. Впрочем, его это позабавило, и он пошёл следом без каких-либо возмущений.       На входе встречали официанты с шампанским, вином и закусками. Это был обыкновенный особняк богатых людей. Проводить здесь аукцион был весьма странно, ведь куда удобнее было бы снять помещение, предназначенное для таких мероприятий, однако Чоны всегда были странными в этом плане. Вероятно, любили показывать такими же, как они, свои богатства. А может, боялись угрозы в непроверенном месте.       Женщины в шикарных платьях или приталенных костюмах с красиво уложенными волосами и сверкающими в них заколками. Мужчин было куда меньше женщин. Предположительно, какая-то часть женщин были моделями, которых часто звали на такие мероприятия попросту для красивой картинки и довольных мужчин, падких на красоту и очарование, ведь все они так или иначе были худощавыми и с почти идеально подходящими под стандарты чертами лица. Как на подбор. Мужчины в однообразных смокингах, заигрывающие с собеседницами.       Играл джаз. Безусловно, вкус у хозяев был неплохим, Тэхён оценил, а вот Чонгук — совсем нет. Ему бы чего поживее или, скорее, поагрессивнее.       К господину Де’Рош почти сразу стали по одному подходить такие же гости, приветствовать и расспрашивать о ведении дел. Но улыбки быстро сходили с лица, когда вспоминалась смерть старшего Де’Рош. Тогда Тэхён сдержанно кивал на все соболезнования и пожелания сил. Чонгук стоял в стороне, заглатывая бокал шампанского и уже потянувшись за вторым. Однако в тот момент подошёл Тэхён, желая что-то сказать, но его тут же перебили. Оба обернулись на приподнятый, неприятно скрипучий голос.       Чон Хосок. Красивый молодой человек лет тридцати в ярко-красном костюме. Улыбка у него была действительно заразительной и симпатичной, что не сказать о характере. Тэхён довольно быстро изменился. Этого не было заметно по лицу, но Чонгук уловил этот резкий скачок в ауре. Он уже чувствовал его ауру… Боже, когда успел так проникнуться.       — Не ожидал вас здесь увидеть, господин Де’Рош, — Хосок потянул руку. Тэхён стянул перчатку и пожал её. Чонгук хотел снова улизнуть, но тот вовремя ухватил его за предплечье, притянув поближе. — Мне казалось, ваш ассистент отклонил наше приглашение.       — Был занят. Времена сейчас тяжелые, сами понимаете. Как только выдалась возможность, так выбрался.       — Это очень ценно. Познакомите нас? — некая неприязнь в приподнятой верхней губе проскочила, и Чонгуку она была очевидна, отчего он тут же сунул руки в брюки и выгнул шею вместе с бровью.       — Это…       — Чонгук. Чон Чонгук. Чё не нравится? — естественно, молчать о таком он бы не стал.       — Извините? — Хосок выставил ладони, словно пытаясь огородиться, и посмотрел на Тэхёна так невинно, что у мальца почти зубы заскрипели.       — Посмотрел на меня, как на говно. Я спрашиваю, чё тебе не нравится?       — Милый, в чём дело? — Тэхён искренне не понимал, из-за чего началась перепалка. Он не был проницателен, как уж стало понятно.       — Он скривился весь, ты не видел?       — Вы себе надумываете, — Хосок упёр руки в бока и уже будто был готов наброситься злобной кошкой на мальца.       Тэхён огляделся вокруг. Взглядов на них было немного. В основном, людям было плевать.       — Это ты себе надумал, если думаешь, что никто твоих поднадутых губок не заметит, — фыркнул Чонгук.       — Что это за неотёсанная свинья, Тэхён? — Хосок, сдерживая все порывы разрушить репутацию своей семьи за один поступок, взглянул на господина. Тот снова не успел открыть и рта.       — Ты на себя глянь, муха навозная. Как педик вырядился. Поярче цвета не было?       Чонгук из наилучших побуждений и хоть одной капли уважения к Тэхёну развернулся, быстро удаляясь в сторону дверей. Иначе бы кто-то собирал зубы по полу. И вряд ли бы это был он.       Хосок застыл в немом возмущении. Здесь ему было действительно нечего сказать. Господин Де’Рош оглядел того с долей оценивания сверху вниз, еле заметно покачал головой и, прежде чем уйти за Чонгуком, кинул:       — Il ne faut pas jouer avec le feu.       Догнав мальца на лестницу и кратко поздоровавшись с опоздавшими гостями Чонов, спешивших внутрь, Тэхён с улыбкой встал перед ним. Взгляд у того был такой, словно и стена бы его сейчас не остановила, осыпавшись под ноги. Но вот Тэхён не отходил.       — Милый.       — Я не вернусь в это корыто с грязью для одного огромного хряка, выкупил?       — Ты достаточно явно дал понять, что не позволишь такого отношения к себе. Прости, я не заметил ничего, что могло бы тебя задеть, — господин старался своим нежным взглядом поймать чужой, но Чонгук в попытках остыть разглядывал зелень, потом и совсем листья стал по одному отрывать, бросая на дорожку. — Ты хочешь, чтобы мы ушли? Может, я могу что-то сделать для тебя?       Чонгук немного подумал, попробовав на вкус плотный листок самшита и тут же плюнув под ноги. Его будто осенило. Не в самом лучшем смысле.       — Сломать ему челюсть. Сможешь?       Тэхён в молчаливом удивлении сомкнул губы.       — Нет? А я думал, что теперь часть твоей семьи, — плечи легонько приподнялись в разочарованном вздохе. — Я еду домой. К себе домой.       И обошёл, направившись к ожидавшей их машине, припарковавшейся на стоянке неподалёку. Однако не успел он зайти за ворота, решил развернуться и подглядеть, ведь привычной настойчивости не последовало. Тэхёна на месте не было. Чонгук поднял взгляд на лестницу. И, к его радости или ужасу, тот неторопливо поднимался по ступеням, расстёгивая запонку на левой руке. Потом и пиджак стал скатываться по предплечьям. Нет, всё-таки к ужасу.       — Подожди!       Чонгук сорвался с места. Тэхён же на его попытку словесно остановить не отреагировал.       — Я говорю, стой!       Уже у дверей малец успел ухватить того за локоть. Господин на него недоумевающе повернулся, уже стянув с себя пиджак.       — Что ты делаешь?       — Я спросил тебя, что я могу сделать.       — Верно.       — Ты сказал, что сломанная челюсть господина Чона сможет решить проблему, разве не так?       — Ты реально собрался это делать?! — взорвался Чонгук и тут же прочистил горло, заметив лишние взгляды на двух фигурах в дверях с весьма странным разговором. Он оттянул мужчину чуть подальше от глаз и вырвал пиджак из рук, принявшись надевать на него обратно с негромким бормотанием: — Старпёр, а мозгов, как у пятилетнего ребёнка. Ты думаешь о последствиях вообще или типа богатый и вообще всё равно?       — Последствия? Милый, мне казалось, причинно-следственная связь тебе не нравится в целом как явление, — Тэхён расплывался в довольной улыбке, наслаждаясь заботой мальца, пусть и слегка агрессивной.       — Ты идиот, ясно?       — Ясно. Так мы остаёмся?       — Тебе так сильно нужен этот аукцион?       — Есть немного.       Мужчина смотрел так любовно и с восхищением на слегка взъерошенные после короткой пробежки волосы и полные эмоций глаза, что Чонгук невольно отвернулся, вздыхая так устало, будто не его сердце билось с бешенной скоростью из-за поведения Тэхёна и его неразумных попыток проявления любви. Это вправду выбивало из-под ног горизонт.       — Остаёмся.       Аукцион был важен Тэхёну по двум причинам: во-первых, показать, что слухов он не боялся и Чонгука ни капли не стыдился, а во-вторых, порадовать своего колючего мальца. Это было куда важнее всего того, что навалилось. Вернее, это был способ отдохнуть.

***

      Очередной подарок — антикварный браслет-цепочка. Стоимость — Чонгук таких цифр в жизни не произнес бы. Тэхён увеличивал ставку всего два раза. Каждый раз на двадцать тысяч долларов. Останавливать его было бессмысленно. Чонгук и не пытался, не допустив и мысли, что в итоге эта штука окажется на его запястье у всех на глазах, а шампанское пойдёт носом. Это было не всё. Для Мигён Тэхён выкупил колье с кварцем, выпущенное всего в пяти экземплярах.       После недолгих прощаний, в которых Чонгук отказался принимать какое-либо участие, уже в машине, поступил звонок от Кристиана.       — Всё закончилось только сейчас. Тщательно проверили здание, проверили всех сотрудников на причастность к инциденту. Проверили всё. Ничего не пропало. Всё чисто, господин Председатель.       — Ясно, — Тэхён стал массировать переносицу, закинув ногу на ногу. Чонгук по левую руку с приоткрытым ртом рассматривал под светом фонарей из окна браслет, свободно обрамляющий его запястье. — Завтра собери весь персонал с утра. Объявим, что этот день будет так же оплачиваться и… нужно успокоить людей.       — Хорошо, господин.       Телефон упал на подлокотник. Тэхён размял шею. В висках стало неприятно давить. Нервы.       — Я думал, у вас там драки, смерти, шлюхи, кокаин. Шлюха оказалась всего одна, и то с сюрпризом.       — Знаешь, о французах есть стереотип: якобы они всегда нежны и элегантны, а каждый вечер проводят за чашкой кофе с круассаном. Так вот, говоря о таких семьях, как моя, этот стереотип действительно работает. Конечно, не на всех. Но мы предпочитаем делать всё аккуратно и почти цивилизованно.       Кроме, кажется, Ришелье. Что-то в нём сломалось. В его коде пропустили точку с запятой, из-за чего вся система обрушилась. Он поступал всё безрассуднее и безрассуднее. Что его такого значительного на это толкало — было вопросом.       — Какой же ты душный, хоть и бандит… А сколько этой штуке лет, если она антикварная? — Чонгук ткнул мужчине в нос своим новым браслетом с абсолютно изумлённым лицом.       — Антиквариатом считается вещь не моложе сотни лет, если я не ошибаюсь, — пальцы скользнули по коже, якобы чтобы рассмотреть вещицу поближе, хоть на самом деле Тэхён попросту всё больше хотел его касаться. — Честно признаться, я невнимательно слушал всё то, что говорилось — ты был ужасно близко. Однако, если меня не обманывает слух, сто один год. И привезён он прямиком из Канады. Там другие критерии, так что может быть и больше в самом деле.       — Ахуеть, — пропустив мимо ушей чужое признание, малец взглянул на бархатную прямоугольную коробочку у себя на коленях и сразу вернул взгляд обратно на мужчину. — А мы можем прямо сейчас в Ансан рвануть? Я маме хочу подарить.       — Сейчас? — Тэхён приподнял запястье с часами ближе к глазам. — Если у твоей матушки нет чёткого режима, думаю, мы могли бы. К тому же она звала меня на ужин, не так ли?       — Не обольщайся.       — Тогда заедем в какой-нибудь ресторан по дороге.       — Зачем? Ты думаешь, у нас в Ансане есть нечего?       — У Мигён проблемы с ногой. Не стоит слишком обременять её нашим визитом. Будет лучше, если ей не придётся готовить.       — А… ну да.

***

      Взмах ветра после резкой остановки роллс-ройса у подъезда окончился шелестом опавших на землю листьев. Чонгук вылез из машины, утирая с уголков глаз смешинки. Рубашка на спине вся помялась, пиджак валялся на сиденье. Изредка белоснежная ткань небрежно выглядывала из-за ремня. Телохранитель вышел, чтобы открыть господину дверь, но Чонгук шутливо повёл перед ним пальцем и фальшиво учтиво придержал тому дверь сам. Тэхён с лёгкой улыбкой принял у телохранителя заказанный в ресторане ужин в крафтовых пакетах и бархатную коробочку и кивнул, разрешая пока что уехать.       Увидел бы кто-нибудь Чонгука в этой ситуации в его-то районе, городе и компании… Этот дорогой костюмчик, нехилая машина, статный мужчина рядом и новенький браслетик за трудно представляемую сумму — его бы возненавидели быстро. И самое страшное, что к этому он был куда ближе, чем показалось на первый взгляд.       Стоило развернуться, малец от неожиданности стянул улыбку с лица. Юнги сидел на корточках у подъездной двери с бутылкой пива и сигаретой. О хорошем расположении духа не могло быть и речи. У того скрипели зубы. Очевидно, он наблюдал за ними ещё до первого зрительного контакта. Тэхён оглядел обоих. Что-то было не так. Что именно — ему не понять. Однако казалось, что это то, куда ему лезть не нужно. Вернее, лучше бы не стоило.       — Вам нужно поговорить, верно? Я подожду, милый, — мужчина огладил ладонью плечо мальца, заметив ему не присущую растерянность.       — Да нам вроде не о чем, — нахмурился тот, но всё же кивнул Тэхёну и отошёл к Юнги.       Де’Рош, сменив руку, держащую пакеты и подарок, закурил, нарочно отвернувшись и разглядывая серый квартал с редкими проблесками света, разрезанного жалюзи.       — Чё ты тут делаешь? — Чонгук замялся, сунув руки в карманы брюк, что было непривычно. На лице Юнги красовался фингал и слегка пожелтевшее пятно на скуле. Он встал на ноги и долгие секунды сверлил того взглядом, то ли подбирая слова, то ли находя в себе желание заговорить.       — Почему ты в таком виде? — сухо. Он и не оглядел его.       — Это, — малец сам взглянул себе на ноги, — старпёру нужно было на тусу богатых. И он типа потащил меня с собой. Кстати, — его осенило. Браслет на запястье вмиг оказался перед носом Юнги, — прикинь, это он подогнал. И маме ещё купил шикарные побрякушки.       — Тебя поманили зелёными, и ты с радостно виляющим хвостом побежал, — глотнув пива с дёрнувшимся уголком губ, плюнул Юнги.       Чонгук взгляда его не узнавал. Такого он на себе не испытывал. Что это было? Отвращение? Обида? Зависть? Что? Чонгук видел красные глаза, видел побитое лицо и пуще прежнего хриплый голос. Что-то было не так.       — Что у тебя случилось?       — А что? — он наклонил голову вбок. — Кажется, что у меня что-то случилось?       — Ты собрался драматизировать? Сцены устраивать будем? В чём дело? — эта атмосфера недосказанной обиды ему ни капли не нравилась. Она выводила из себя. Руки упёрлись в бока.       — Этот богатый хуй — я могу понять, Чонгук, — Юнги кивнул в сторону Тэхёна, и Чонгук невольно задержал на его спине взгляд. — Деньги всем нам нужны, ведь так? Но, блять, Чанёль. Ты серьёзно?       Слюны во рту вдруг поуменьшилось.       — Откуда ты об этом узнал?       — Я был недостоин хотя бы знать, что это он?       — О чём ты?! Я тебе о каждом разе рассказывал. Только тебе. Чё ты придрался?       — Знаешь, было куда легче, пока я не знал тех людей лично, — голос подскочил в тоне.       — Поэтому я и не рассказывал! Никто не знал, ясно?       — Чанёль, потому что он тоже богатенький, не так ли? На каждый хуй с баблом прыгнешь, что ли?       — То есть, раньше тебя мои фетиши не задевали, а тут вдруг ты сцены под окнами мне устраиваешь. Хочешь опозорить меня на весь Ансан?!       — Чонгук, меня не…       — Что за чёртов детский сад ты устроил? Проваливай, — Чонгук с силой толкнул того в плечо подальше от подъезда. — Проваливай! Проспись хоть раз в жизни, блять.       С толчками в спину Юнги преодолел низкий бордюр. Не встретившись взглядами с Тэхёном, он плюнул тому прямо под ноги и прошёл мимо. Весьма криво прошёл. Видно, градусов в нём было куда больше обычного. Тэхён, затягиваясь чапманом, без какой-либо эмоции взглянул вниз, а затем развернулся на Чонгука, вид у которого неожиданно сделался сильно обозлённым. Ладони на боках сжимались, а взгляд притупился.       — Всё в порядке?       Подслушивать было не в его стиле. Чтобы абстрагироваться от внешнего мира ему было нужно не так много. Всего лишь задержать на чём-то взгляд и занять руки. Слышал он лишь изредка повышающиеся голоса. В суть не вслушивался.       — В порядке, — брякнул, резко зачесав чёлку. — Пойдём. Мама ждёт.       Шелест пакетов, шаги. В этом подъезде ещё не пахло так хорошо, как при появлении там Тэхёна. Его ненавязчивый парфюм, смешанный с лёгким запахом табака перекрывал всё. Чонгук и сам пах необычно хорошо для него. Аромат выбирал господин Де’Рош, конечно: горелой деревяшки, щедро сдобренной кофе и табаком.       Звонок. Пришлось подождать побольше обычного.       Мигён распахнула дверь. Губы, малость подкрашенные лёгкой розовинкой, вмиг растворились в тёплой улыбке. Она жестом пригласила войти.       — Как твоя нога? — Тэхён улыбнулся ей в ответ, аккуратно поставив обувь на старенькую полку, а Чонгук же шустро бросил ботинки в угол.       — Всё хорошо, — красиво уложенные волосы с лёгким рыжим оттенком и белоснежное, воздушное платье. Она выглядела слишком хорошо для той, кто с трудом ходил из-за травмированной ноги. — Чонгук, боже мой, — Мигён с удивлением обвела плечи сына, разглядывая на нём столь несвойственный наряд, — Тэхён слишком хорошо на тебя влияет, не думаешь? Ты прямо-таки жених.       — Я жених даже в семейных трусах, — гордо заулыбался малец.       Старшие над ним посмеялись. Мигён шлёпнула того по лбу за невоспитанность и провела к накрытому красивой белой скатертью столу. Тэхён поставил пакеты, к которым Мигён уже захотела притронуться, чтобы накрыть на стол, но тот не позволил и отодвинул ей стул, как настоящий джентельмен. Чонгук тогда подумал, что он чрезмерно явно выделывался.       — Мне неудобно, — замялась она. — Я могла бы приготовить. Это было ни к чему.       — Тебе нужно отдыхать, — мужчина вытащил из пакетов упакованные в минималистичные боксы блюда. — Всё остыло. Это не проблема?       — Что ты! Конечно, нет.       — Ну, я бы подогрел, — закатил глаза малец, хотя едва ли не подбирал слюни от красоты, которую Тэхён раскладывал по большим блюдам одну за другой, посмеявшись. Мигён дала тому фантомный подзатыльник.       Атмосфера за столом была немного напряжённой. Или Чонгуку так казалось, потому что там был Тэхён, и Мигён выглядела так, будто боялась сделать что-то не то. Однако лично по нему самому так и не было видно, что он замечал это. По его мнению, всё было прекрасно: молчаливо, спокойно, вкусно. Большего и не надо было.       — Тэхён, — отозвалась вдруг госпожа Чон и быстро поймала на себе вопросительный взгляд. — Я так мало о тебе знаю, а мой сын уже почти сроднился с тобой. Могу я задать пару личных вопросов?       — Всё что угодно, — он тут же отложил приборы.       — Чем занимается твоя семья? И фамилия у тебя… необычная. Откуда вы?       Чонгук с тяжестью сглотнул кусок тушёного мяса. Наверное, это был не лучший вопрос. Он замечал, что эта тема не была приятной для господина.       — Моя семья несколько поколений делила корейские гены с французскими. Однако предки предпочитали всё же считать себя французами, поэтому и я вынужден считать, что моя родина — Париж. Там я вырос и провёл своё юношество и молодость. Насчёт основной деятельности не могу сказать конкретно. По большей части это инвестирование в градостроительные проекты. Сейчас я владею и управляю градостроительной, инвестиционно-девелоперской компанией «RocheGroup». Это моя основная деятельность. Остальное — сейчас всё сложно, чтобы говорить точно.       И так весьма большие глаза Мигён округлились. Чонгук не сдержал смеха, с трудом не выплюнув еду себе же в тарелку.       — Ты… владелец «RocheGroup»? Той, что сегодня показывали в новостях?       — Сегодняшним инцидентом я не горжусь, но да. Всё верно.       Мигён перевела изумлённый взгляд на сына. Тот пуще разошёлся, надувая щёки и сдерживая смех.       — Почему ты смеёшься? — Тэхён ведь и вправду не понимал.       — Мам, я реально забыл уточнить этот моментик.       — Да уж… — прочистила горло Мигён, стараясь не слишком явно выдавать своего шока. — У меня дома ужинает такой высокопоставленный человек, а я даже не приготовила ничего. Такой подставы я не ожидала от тебя, сынок.       — Да ну, мам, — смеялся малец.       — Не нужно особенно обходиться со мной, Мигён. Мы друзья, хорошо? — этот ангельский взгляд окончательно добил. Чонгук опрокинулся на стуле к чёртовой матери, не в силах держать себя в руках. Тэхён вовремя ухватил спинку и спас того от падения.       — Хорошо-хорошо. Но… как же вы познакомились? Не могу никак понять, что могло случиться, чтобы вы начали общаться.       — Мы…       — Мам! Точно, у нас же подарок!       Чонгук ни на секунду не сомневался, что Де’Рош без задней мысли бы действительно вывалил всё как на духу. Ему это ничего не стоило. И странным не казалось. Но вот малец точно не хотел афишировать эту историю. Она не для материнских ушей. Ни разу.       Бархатная коробочка открылась.       — Закрывай глаза!       Волосы шёлково собрались в ладонь. Чонгук, закусив язык в уголке губ, старательно застегнул колье и притащил зеркальце из прихожей, выставив его перед лицом матери.       — Можешь открывать.       Ресницы Мигён вздрогнули. Миниатюрная ладошка тут же прикрыла открытый от шока рот, а другая с боязнью притронулась к невероятно красивому изделию, облегающему бледную кожу ключиц. Чонгук, как мальчишка довольный, то и дело бегал глазами по Тэхёну, словно с детской благодарностью и глупой-глупой радостью.       Благодарности пришлось выслушивать долго. Мигён не находила себе места. Снова предлагала вернуть за всё деньги. Ей был ужасно стыдно и в равной степени приятно. А когда тарелки опустели, темы для разговоров закончились, она собралась встать и убраться. Однако не вышло бы. Чонгук как-то не успел среагировать. Тэхён сделал это раньше, успокоив госпожу Чон и предложив свою помощь.       Стоять в стороне было бы уже неправильно как-то, потому Чонгук тоже вызвался: подавал тарелки, вытирал полотенцем. Тэхён, натирающий посуду губкой в резиновых перчатках — отдельно зрительно странный опыт в жизни. Что-то этот паззл не сходился. Однако, если бы мальца попросили признаться честно, то с подвёрнутыми рукавами рубашки и таким сосредоточенным видом на фоне бедноватой квартиры господин выглядел весьма себе… хорошо. Да, именно хорошо.       — Никогда бы не подумала, что мой сын в официальном наряде и сам владелец «RocheGroup» будут стоять на моей кухне и намывать тарелки, — верилось и вправду с трудом.       — Если хочешь, буду почаще приезжать и вынуждать Чонгука надевать костюмы, — Тэхён легонько усмехнулся, передавая мокрую тарелку в руки мальца.       — Я не могла заставить его надеть рубашку даже на выпускной, — с напускной горечью цыкнула Мигён, подперев щёку ладонью. — В чём твой секрет?       — Ничего, что я стою между вами? — нахмурился малец, звонко поставив высушенную тарелку на столешницу.       — Нет-нет, ты не мешаешь, — Мигён передразнила сына: гиперболично показала его выражение лица.       — Любовь — это секрет? — прозвучало непринуждённо. — Если да, то вот и ответ.       Вода с перчаток больно ударилась об раковину. Сами они вскоре тоже оказались там. Тэхён стал поправлять рукава рубашки. Заметил он два растерянных взгляда небыстро. А когда заметил, то лишь мысленно восхитился, что их родство можно было подтвердить одними глазами: большими и наивными.       — Я что-то не так сказал?       — Пиздец, — не дрогнув, прошептал малец. Это ли не конец света?       — Погодите, — Мигён подумала, что слух уж не тот, что послышалось ей, однако приглушённый мат сына она услышала отчётливо, хотя, наверное, не должна была. — Какая любовь?       — Она бывает разной? — Тэхён с искренним интересом приподнял брови.       — Нет… ну… в смысле это не…       — Он имеет в виду, что… — начать говорить без хотя бы малейшей идеи — гениально, не так ли? — Ну типа мы… друзья. Находим друг в друге любовь, понимание там. Ну всё такое типа. Понимаешь?       — Разве мы не говорили об этом в ту ночь? — легонько потянул того за плечо, чтобы взглянуть в глаза. Лживые такие. Тэхён в самом настоящем замешательстве.       — Да что ты!..       Мигён подняла ладони вверх и резко сжала их в кулаки.       — Молчать!       Две пары глаз внезапно уставились на неё.       Мигён сделала два глубоких вдоха и выдоха, прикрыв глаза, а затем её вид сделался контрастно спокойным.       — Тэхён, ты имеешь в виду, что ухаживаешь за моим сыном?       — Именно так. Твой сын значит для меня очень много. Я обязан ему жизнью.       Чонгук зажмурился и зажал пальцами тарелку с полотенцем. Затыкать кого-то было уже поздно. Сильно поздно.       — То есть, тебе он нравится? Нравится, как романтический интерес?       — Я отказался бояться громких слов, поэтому могу сказать иначе: я люблю его. Моя неумелая любовь — это самое незначительное, что я могу дать, но хочу отдать её всю без остатка.       — Чонгук, — Мигён заставила того ещё сильнее зажмуриться. Это смерть. Гильотина. Отсечение головы тупым топором, если в худшем случае. — А ты?       — Что я-то?! Ну что?! — малец отказывался открывать глаза. Тэхён снова улыбнулся его эмоциональной натуре.       — Не истери. Скажи мне, чувства господина Де’Рош откликаются в твоём сердце?       — Зачем так поэтично? Мы что, в девятнадцатом веке?       — Ответь на вопрос, дурень.       Чонгук в знак протеста молчал. На самом деле для Мигён ответ лежал на поверхности. То, как её сын вёл себя в присутствии господина Де’Рош, проливало свет на всё. Она знала своего ребёнка. Малец не из тех, кто стал бы общаться с кем-то, если тот бы ему не нравился. Ему никто никогда не мог закрыть рот, если что-то было не по его. Так что точно бы не стоял сейчас здесь, не улыбался бы, не надевал костюмы по его просьбе, не ходил бы на важные для него мероприятия. Деньги? О да, может быть. Но если бы человек был неприятным, то и деньги бы это не решили. Мигён знала его, но засомневалась, потому из всех своих возможностей быстро взяла мальца и увела в его комнату, попросив Тэхёна о недолгом разговоре наедине с сыном.       — Сынок, на тебя давят? Ты боишься? Он тебе что-то сделал? Шантажирует тебя? Ты только скажи, мы упечём любого за решётку, — и она не бросалась пустыми словами. Какой бы Мигён ни казалась маленькой и доброжелательной, до жути воспитанной и хорошей — она в первую очередь мать, готовая сделать всё что угодно ради своего ребёнка. И всё равно на подарки, хорошее первое впечатление и вежливость Тэхёна. Она бы сама его придушила.       Чонгук поначалу выпал в осадок с внезапных вопросов. Тэхён? Его шантажирует? Бояться его? Да это шутка, что ли? Какие бы вещи Чонгук ни узнал, какие бы ни увидел, в глубине души он по неизвестным причинам считал того самым безобидным в мире человеком. Наверное, потому, что тот совершенно ничего не смыслил в человеческих отношениях, кроме выточенной воспитанности. Ощущалось это на контрасте с его возрастом, как что-то невинное.       — Да никто на меня не давит, — помотал головой малец. — Всё нормально, мам. Чё ты драматизируешь?       — Ты мой сын. Как я могу не драматизировать?       — Ну чё ты, — жалостливо переминался тот с ноги на ногу под пристальным взглядом матери. Она явно желала услышать ответ. Либо на тот вопрос, что поэтично прозвучал ранее, либо на те, что выглядели для мальца смешными.       — Чонгук, это серьёзно. Тэхён — взрослый, состоятельный мужчина, а ты ещё мальчишка. Я не могу диктовать тебе действия, но могу направить: эти отношения, какими бы они ни являлись, сильно повлияют на тебя, как на не очень ещё твёрдо стоящую на ногах личность. Решать только тебе, просто помни, что это не игрушки, хорошо?       — Я не понимаю, — малец поморщился. — Тебя вообще не беспокоит тот факт, что он как раз таки мужчина?       — Это тяжело объяснить, — Мигён шумно выдохнула и присела на кровать. — Конечно, мне бы очень хотелось, чтобы у тебя была полноценная семья. Детишки там, понимаешь? Однако я понимаю, что мы живём уже в другое время, где семья может быть разной. И дело всё в том, что наше поколение попросту привыкло к другой окружающей картинке, из-за чего тяжело даётся её менять. И дети вообще-то давным давно могут быть и у однополых семей, ведь так? Это не проблема, просто для этого нужно немного иначе смотреть на мир.       — То есть… если я скажу тебе, что сплю с парнями, ты?..       — Спишь? — она подняла нахмуренные брови, и Чон тут же сжал ладони, испугавшись, что попался в ловушку. — Не рановато тебе?       — О боже, — руки тяжело упали, а зрачки на секунду закатились за веки. — Мне девятнадцать, мам.       — Не знаю, я до свадьбы ни-ни, — покачала та головой.       — Ну и что? Мне тоже нужно ни-ни, что ли? Это типа давно устарело.       — Да шучу я, дурень, — снова нахмурилась. — Считаешь, что мама твоя такая устаревшая?       — Да ну, — цокнул малец.       — В общем, отвечай на вопрос. Или я пойду и скажу Тэхёну, чтоб он к тебе больше не приближался.       — Не, — тихонько совсем. — Не надо.       — Отвечай.       — Да он прикольный такой старпёр, — Чонгуку было откровенно стыдно признавать, что Тэхён был действительно хорош, особенно в ту ночь… о которой Мигён совсем необязательно знать. По поводу чувств он не был готов сказать по сути ничего. Тут играли деньги. Да и всё.       — Ты с ним добровольно ведь? Всё хорошо?       — Да прекрати. Мы что, в фильме, чтоб меня держали в заложниках?       — Не пререкайся, — Мигён пнула сына больной ногой в колено легонько, но вот больно было только ей, и та сразу схватилась за больную лодыжку и зашипела, а Чонгук обеспокоенно к ней подскочил.

***

      У подъезда уже стоял роллс-ройс. Пара подростковых прошли мимо двух стоящих в паре шагов от двери фигур со странными взглядами. Чонгук со сложенными на груди руками едва ли не свернул шею, чтобы до конца проводить их презрительно приподнятой бровью. Тэхён был прямо перед ним, и он сам ни на кого, кроме него, не смотрел.       — Ваш разговор: всё в порядке? Ты стал сильно задумчивым, как только вышел из комнаты.       У машины стоял Кристиан. Пронзительно бьющий по разуму взгляд с трудом давал Чонгуку сосредоточиться. Как Тэхён не чувствовал его спиной?       — Всё в норме. Что может быть не в порядке?       — Например, я.       — Почему это? — малец сощурился.       — Меня беспокоит тот факт, что ты промолчал, что не ответил, когда речь зашла о чувствах. Я предполагал и хотел верить, что та ночь и разговор всё прояснили. Ты ведь позволил мне, не так ли?       — Ну… старпёр, — взгляд спрятался в домашних тапочках, которые на скорую руку надел, чтобы проводить. Сам он не то чтобы горел желанием. Мигён настояла. — Всё же не так просто, как ты себе представляешь, понимаешь?       — К сожалению, не понимаю, — тот с горечью поджал губы, сунув руку в карман брюк.       — Ты говорил, что хочешь, чтобы мы были близки, верно? — Тэхён кивнул. — Тогда… просто считай, что близки. Просто близки. Мы не чужие, ладно? Ничего больше.       — Ничего больше? — голос дрогнул, и он тут же прочистил горло.       Что это значило? То, что Чонгук отвергает любовь, но признаёт дружбу? Или наоборот? Не принимает совсем ничего и отмахивается размазанным названием их отношений? Ему было тяжело понять. Всё, что происходило внутри каждый раз, когда дело доходило до анализирования всего, что связано с социумом, было схоже с ходьбой вслепую по редкому верёвочному мосту, где не знаешь, на месте ли следующая доска и не провалишься ли ты в дыру, в пропасть, откуда из раза в раз вылезать устанешь.       — Милый, я ведь хорошо дал понять, кто ты для меня? — Тэхёну было легче принять это за его неумелые знаки внимания и расплывчатые слова. Может, он не точно передал все чувства?       — Тебе одиноко, — малец поднял глаза, и в них почти ничего не было. И об это «почти ничего» все те пылающие искры в зрачках господина Де’Рош легко бы разбились, — поэтому тебе нужен кто-то вроде меня. Это типа… лекарства от горя.       Повисло молчание. Но оно не выводило Чонгука из себя, как то было часто. Оно опять было чем-то таким хрупким, что было между ними в тот вечер, когда оковы были сняты его руками. Малец боялся пошевелиться — Тэхён не мог.       — Значит, с твоей стороны это что-то сродни гуманитарной помощи?       — Ну, не совсем.       — Милый, мне было одиноко всю жизнь. Я научился с этим мириться, жить без каких-либо потребностей. Разве я похож на голодного, одичавшего пса, готового броситься на любого встречного ради пропитания?       У мальца дыхание вдруг стало тяжелым. Он сомкнул брови на переносице, вглядываясь в бледно-янтарную радужку под светом тусклых фонарей.       — Надеюсь, в твоих глазах я не такой. Потому что ты первый человек, пред которым я готов пасть, лишь бы ты обратил на меня внимание, — Тэхён аккуратно поддел чужую ладонь, и та без сопротивлений упала, тогда пальцы легонько сжали её совсем чуткой хваткой. — Не мне знать, что такое любовь. Не мне решать, как быстро она может зародиться. Но мне выбирать тот путь, которым я хочу пойти в независимости от его верности. Милый, я люблю тебя. И даже если ошибусь, не отвернусь. Ты — мой единственный выбор.       Смотреть на Де’Рош, пока он ощущался открытой книгой, распахнутой на нужной странице, было не то чтобы тяжело. Чонгук почти физически чувствовал, что сердцу нужно было куда больше усилий, чем обычно, чтобы биться. И виноват в этом был совсем не Тэхён. Вся вина лежала на самом мальце. Его неуверенность, отрицание и страх. Был ли это страх перед ним самим после всего, что удалось увидеть, на что тот был способен, на что был готов пойти ради непонятных целей, или это был страх признать, что Чонгуку было вправду плевать на все те ужасные вещи и сломленную душу лишь из-за того, что что-то внутри колыхалось от одного его вида — неважно. Этот страх не позволял дать ответ. Ни себе, ни ему.       Хотя, казалось, терзать Тэхёна этой неопределённостью было сильно бесчеловечнее всего того, что он делал.              — Тебе пора, — высвободить руку из чужой оказалось так легко, что малец непреднамеренно шагнул назад, не рассчитав силы.       — Даже если попытаешься, — треснуто, сжимая пустующую ладонь, — я уже не смогу позволить тебе сбежать. Куда бы ты ни подался.       — Ты мне угрожаешь? — эмоций не было — только резкий выдох, который определённо должен был быть смешком.       Чонгук искренне не понимал, почему ему так не хотелось отпускать Тэхёна. Всё походило на попытки бросить курить после хотя бы недели употребления. Сначала всё хорошо, тебе всё нравится, ты думаешь, что легко смог бы бросить, когда заблагорассудится, а потом…       Когда действительно пытаешься, лишь чтобы проверить себя, ничего не выходит. И тебе становится страшно. Ведь ты считал себя сильнее других, считал, что сможешь. Поэтому злоба наполняет тебя. Злоба на себя, всех вокруг, сигареты и свою бесхребетность. Тэхён — сигарета, а Чонгук — решивший себя испытать и провалившийся.       — Нет. Мне самому от этого факта боязно. Я предупреждаю. Потому что люблю.       — Видимо, твоя любовь ненормальная.       — Ничего нормального не существует. И мы с тобой — не исключение.       Малец промолчал. Закусил губу и развернулся: стал уходить.       — Постой. Поцелуй меня на прощание.       Подъездная дверь захлопнулась.       Тэхён прикрыл веки от громкого хлопка и шумно выдохнул. Снова сделал всё не так.       — Господин, мальчишка не стоит ваших терзаний, — послышалось сзади заботливое обращение Кристиана.       — Я был недостаточно искренен?       — Вы превзошли самого себя, — искренне восхитился, как бы ни хотел признавать. Таким господина он не видел ровным счётом никогда. — Однако люди порой не сходятся. Это нормально.       — Мне это не нравится, — Тэхён прошёл до машины, дверь перед ним открыли. Кристиан сел, как обычно, по левую руку.       — Может, хотите где-нибудь отдохнуть, привести мысли в порядок?       — Нет. Послушай, — отмахнувшись от забитой головы, господин вытащил из заднего кармана брюк сложенную вдвое фотографию и протянул её ассистенту, — это вещь Намджуна. Найди этих людей.       — Но… — на лице Криса проскользнуло замешательство, пальцы едва ли касались бумажки, а взгляд притупился, — как я найду их только по смазанной фотографии?       — Я не знаю. Подключи знающих людей. Без разницы как, но нужно найти. Если это действительно семья моего брата, я не могу бросить их, хоть он и скрывал их существование.

***

      — Наша компания уважает своих сотрудников, дорожит ими и их усилиями. Все мы сейчас должны осознавать, что успех и провал — дело рук каждого, кто как-либо причастен к «RocheGroup». Когда дела идут вверх, мы помним обо всех. Хотел бы я, чтобы и в моменты, когда происходит что-то, из-за чего мы теряем равновесие, мы так же не забывали об этом. Вчерашний инцидент — недоразумение в самом глобальном своём исполнении. Это, безусловно, повлияло на статистику, пошатнуло некоторые наши планы и оставило пятно на взаимоотношениях между сотрудниками и управляющей группой.       В зале была абсолютная тишина. Сотрудники с пропусками на шеях сидели плотно друг к другу с сонными и уставшими лицами. Голос господина Де’Рош доносился из колонок чисто и громко. Он говорил от души и разума. Без подготовленной речи или распечатки.       — Однако спешу вас заверить, что мы не оставим этот момент открытой раной. Все убытки будут возмещены, а сотрудники получат компенсацию в виде единовременной премии в размере платы за одну рабочую неделю.       Лица, глядящие на него снизу вверх, во множестве своём тут же оживились.       — Я и вся управляющая группа искренне благодарны вам за работу и понимание. Будем держаться вместе, доверять друг другу и поддерживать. «RocheGroup» будет процветать, и мы вместе с ней. Спасибо за внимание. Прошу вас начать рабочий день.       Недолгие аплодисменты сменились монотонным топотом и тихими разговорами. Тэхён вышел из-за кафедры, неторопливо спустился со сцены, где уже встречал Кристиан, и стал на ходу натягивать перчатки.       — Есть новости о Ришелье?       — Нет, господин. После того случая Ирэн испарился. Мы пытались отследить его передвижения, предположив, что он тут же вернётся в Париж, но ошиблись. Из Сеула он не выезжал. Где поселился — узнать не удалось.       — Скрывается? — уголок губ дрогнул. Стоило пройти по коридору мимо двери в один из отделов, все встречающиеся сотрудники уважительно склонили головы. — Узнаю французские корни. Хоть что-то прежнее в нём ещё теплится. Вынырнул на секунду и тут же в воду.       — Как бы то ни было, он опасен, господин Председатель. Ирэн никогда не отличался стабильностью. Теперь он ещё более непредсказуем. Может?..       — Что? Убить его? — Тэхён ткнул кнопку вызова лифта. Кристиан на него удивлённо покосился, и тогда он легонько потянул уголок губ. Ассистент неловко усмехнулся, понадеявшись, что это была очередная шутка.       — Нет. Наоборот. Не думаете, что стоило бы отступить?       — Отступить?       Двери лифта закрылись. Господин посмотрел на Кристиана исподлобья. Это было необычное предложение. Весьма.       — Да. Порой лучше потерять половину, чем всё, вы так не думаете?       — И давно ты так рассуждаешь? Не замечал раньше подобных предложений. То ли стареешь, то ли мягчаешь.       — Пытаюсь обезопасить вас, господин, — тот опустил голову, с горечью выдохнув.       — Всё в порядке. Я не Намджун, но разве так плох? Ирэн — не препятствие.