На грани разумного (On the edge of reason)

Надо быть смелым и не скрывать от другого, кто ты есть и что ты чувствуешь. Любовь никогда не бывает вне нас, – любовь внутри нас. Важнее нет науки в жизни, чем как любить и быть любимым. Хелен Филдинг. «Бриджит Джонс: грани разумного»

После Мо Бай вспоминал последующие дни с сочувствием к своей плотно взятой в оборот на Аньдине Жемчужине. Му Цинфан закономерно не нашёл в состоянии Цинхуа ничего, что внушало бы целителю серьёзные опасения, хотя добросовестно зафиксировал следы залеченных повреждений. Опасения демона относительно недовольства их наличием оказались пустыми – дайфу только похмыкал, признавшись, что исходя из описания поставленной проблемы, ожидал гораздо худшего, а подобные травмы ему хоть и в меньшем количестве за один раз, но регулярно приходилось наблюдать и лечить у партнёров особенно страстных и увлекающихся физических совершенствующихся. Так что целитель довольно покивал над увеличившимся резервом и прочным фундаментом совершенствования своего шиди, выдал Цинхуа краткую выдержку из своих записей «для успокоения Ли-шибо», посоветовал показать наставнику подаренные стихийные артефакты – и в хорошем, хоть и несколько озадаченном расположении духа был возвращён к себе. Остаток дня и ночь они так и провели в постели, перемежая сон с перекусами, медитациями и обсуждением планов. Наутро же Мо Бай решил сам сопроводить Цинхуа, оказав ему поддержку при беседе с мастером Ли. Будущий старший родич по браку – ммм... боевой тесть? шиюэфу? ну или как-то так – долго сверлил нечитаемым взглядом их обоих, скромно усевшихся на пятки в заставленном стопками документов кабинете главы Четвёртого пика. Впрочем, в его ци, кажется, не было гнева, только тяжесть направленного внимания мощного практика. Когда Цинхуа уже начал нервно ёрзать на месте, мастер Ли вздохнул и, изящным жестом потирая висок, попросил: — Сяо Шан, в следующий раз так и говори прямо, что собираешься удалиться в уединение для укрепления своего совершенствования. В любом случае, этот мастер поздравляет ученика с прорывом. — Эмм... прорыв этого Шана стал побочным эффектом, а целью нашего уединения было предотвращение сердечных демонов у Бай-эра, — практически пискнул его жених, неловко переминаясь. — В любом случае, если для пути совершенствования одного из вас потребуется подобный сеанс короткого уединения, этому мастеру нет необходимости знать детали. Однако Сяо Шану необходимо посетить Му-шичжи для проверки, всё ли в порядке. Цинхуа суетливо подал наставнику написанный рукой целителя документ. Изучив его, мастер Ли удовлетворённо кивнул. Подумав, мастер вежливо выразил надежду, что Бай Цзы уже достаточно хорошо знает путь до внешних барьеров Цанцюн на их пике, чтобы суметь найти его самостоятельно, пока он обсуждает со своим учеником внутренние дела Аньдина. Так что ему пришлось поспешно откланяться, чтобы только потом из стенаний Цинхуа узнать, что мастер немедленно уплотнил его расписание дополнительными занятиями по медитации с мечом, а через три дня отправил его на Ваньцзянь. После чего его юный заклинатель драматичным жестом обнажил новенький духовный клинок – похожий на своего мастера, не слишком длинный и шириной всего в два пальца прямой меч по имени Лебин. Этот меч был способен не только проводить стихийные атаки и чуть ли не самостоятельно призывать стихии, но и укрощал их с одинаковой лёгкостью, перехватывая и гася самое жаркое пламя, раскалывая и растапливая лёд. И главное – Лебин был рассчитан больше на дистанционные техники, чем на сражение на расстоянии вытянутой руки, что позволяло Цинхуа держаться от опасности подальше, дополняя техники меча талисманами, активацией артефактов, скрытно установленными массивами и прочими тактическими ходами бойца поддержки и дальнего боя. Но вот освоение такой тактики занимало у него почти всё свободное время, заставляя Цинхуа жаловаться на тиранство плотно насевших на него инструкторов. Впрочем, у Мо Бая досуга было не намного больше. Сначала он дарил братцам чешуйки и выдерживал очередной – и не последний – раунд допроса с пристрастием. Хорошо хоть, догадался собрать для этого их обоих вместе, чтобы не повторяться лишний раз, а заодно и избежать части вопросов от А-Ци, пожалевшего тонкое лицо младшего брата и не ставшего при нём углубляться в детали весенних утех. А потом пошёл сдаваться уже и кровным родственникам. Дед Байи, конечно же, всё ещё дулся на него из-за необходимости терпеть в своих покоях тётушку Чжу и малышку Чжи. Но он тут же забыл про всё своё недовольство, стоило Мо Баю (убедившись заранее в возможности малой трансформации не в присутствии Цинхуа) продемонстрировать пожилому алхимику ухмылку во весь частокол клыков и когти длиной в добрые пару цуней на руке с показавшейся из-под рукава чешуёй. Новость же о том, что его маленький заклинатель не только с великолепнейшим пренебрежением отнёсся ко всем сложностям принятия демонической страсти, включая и боевой облик, но и стал его Жемчужиной, и вовсе заставила двоюродного деда потерять дар речи. Впрочем, алхимик быстро оправился, выпросил пару чешуй из его запаса «на крайний случай» и сцедил добрый стакан крови на разнообразные анализы с ворчанием «а то бес его знает, как на твою боевую форму подействуют некоторые из моих составов». К шушу Мо Бай подходил с новостями осторожнее – дядя Сюэцю из-за катастрофы с драконьей формой в конечном итоге за считанные годы потерял почти всю свою семью – родителей, старшего брата и любимую. В итоге после первой же его фразы про оборот Линьгуан-цзюнь закономерно попытался вытрясти из него душу, с гневным шипением выговаривая, чтобы «Сяо Бай не смел совать свою дурную голову под эту горную лавину». Так что про обретение Жемчужины и возможность тренироваться, не боясь потерять контроль, ему пришлось объяснять, одновременно уворачиваясь от когтистых оплеух, а иногда притормаживая дядю ответной подножкой или тычком под рёбра. Потом они вместе ходили лечиться к деду Байи, потом расчувствовавшийся шушу утащил его в свои покои, где они, выгнав всех дядиных вассалов и слуг, пили вдвоём сливовое вино с Цзуйсяна и травяные настойки – сначала просто так, а потом за упокой души дяди Дунфэна и, кажется, остальных покойных родичей. А потом гуй дёрнул его за язык в изрядном подпитии рассказать шушу про идею Цинхуа украсть часть останков бобо из сокровищницы и устроить ему тайное погребение. Да уж, лететь по Ледяному дворцу зигзагами пьяного Чёрного вихря весьма приблизительно в направлении покоев алхимика, да с шушу, буквально удерживающим его за шкирку, было новым опытом. И не особо приятным. Впрочем, добравшись наконец после десятка петель по коридорам и дворикам Дворца до приемного зала Байи-боцзуфу, дядя Сюэцю сразу же вытряс из смотрящего на них в изумлении алхимика протрезвляющее. А затем перекрыл вход в покои стеной льда и потребовал от Мо Бая повторить сказанное, а от Байи – немедленно придумать, как это можно провернуть. Так что пока Цинхуа медитировал и тренировался с мечом, он сам сначала подставил свою спину под острейший разделочный нож двоюродного деда, сжимая клыки на чурбачке железного дерева, пока тот срезал широкую полосу кожи с чешуёй вдоль хребта. Потом несколько суток валялся в постели (мстительно устроившись в дедовой же гостиной на его любимых подушках), хлебая тоники, отращивая зудящую под повязками новую кожу и вытрясая из Байи и Сюэцю всё, что они могли припомнить о текущем расположении и защите внутренних помещений сокровищницы. Сам-то он ни гуя об этом не помнил, тем более что большую часть его жизни такими вопросами для него занимался Цинхуа. И, наконец, в лучших традициях ищейки Императора Трёх Миров на пару с ворчащим, но слушающимся его алхимиком пробирался за все запоры вышеупомянутой сокровищницы, чтобы подменить свёрток «драконьей шкурки». Захоронение и установку памятной таблички шушу, хвала Небесам, собирался обустроить сам – в никем не посещаемом пустом закутке винных погребов, находящемся ровно за стеной от фамильного склепа, и как раз в этой самой стене. А на следующий же выходной Цинхуа, доведённый муштрой наставников, радостно впихивающих в него программу старших учеников, до нервного причитания вперемешку с попытками злобно рычать, попросил братишек где-нибудь на шичэнь заняться другими делами. Ухватив его за руку, маленький заклинатель заперся в спальне Гнезда, сел на него и решительно потребовал «вот прямо сейчас обсудить, чем именно они займутся в уединении через седмицу». Но это была уже совсем другая история...