Сердечные струны

      Если бы у Дотторе была возможность не просыпаться, он бы этого не делал. Честно. Работа утомляла, тем более с пубертатными подростками, да и не менее тупорылыми, вроде взрослыми людьми. Дни, похожие один на другой, и медленная, кропотливая работа дома, которая раздражала ничуть не меньше. Гадость, в самом деле. Но у Дотторе всё в состоянии среднего. Не выше, не ниже, а где-то вровень. Так, по середине желаемого и невыполнимого.       Трудовой день, наполненный мерзкими лицами. В очередной раз отвечать на глупые вопросы идиотов в группе, и только парочка человек сидит ровно на задницах и хоть что-то понимает. Про тех, кто сидит в телефоне, стоило бы молчать, но даже Дотторе, который хрен клал на этих оборванцев без будущего, было неприятно. За что эти люди вообще деньги платят. Ладно те, что на бюджете, но остальные, у которых балл в аттестате ничем не отличается от балла тех, кто прошёл тест на аутиста. Было просто невыносимо такое видеть.       Дотторе хотел бы хоть в учительской отдохнуть, да только и там проблем не меньше. Все говорят о том, что не относиться иногда даже на прямую к ним. Дотторе это не любил. В особенности, когда Кавех начинал рассказывать про какие-то интрижки среди студентов и змеино обсуждать это с Аль-Хайтамом. Иногда в таком ключе, что уши вянут, будто у них самих не интрижка. Конечно, детей он не оправдывал, но и такого жгучего интереса к этим мясным мешочкам он не понимал. Поэтому в учительской был крайне редко. Просто положить документы и убежать по своим делам. Всё равно лучше было сидеть в кабинете и писать что-то своё.              И вот наступает вечер, детей уже в колледже нет, но на этом трудности жизни не кончаются. Стоит одеться, собрать свои пожитки и выйти на холодную улицу. Утром, конечно, приятная погодка, ну хотя бы немного, только вечером темнота, холод и слякоть. По этому всему надо каким-то чудом доплясать до метро и выжить в толкучке людей: не менее мерзких людей, которые пусть и случайно, но задевают своими конечностями, что отвратно.       Спуститься по эскалатору вниз, где уже который день крысы грызут какой-то труп бомжа, а все пробегают мимо. Видимо, только Дотторе чуть оборачивается на это посиневшее тело в отребьях и морщит в отвращении нос. А люди всё пробегают вокруг, и им всё равно, и на бомжа, и на Дотторе. Вот тогда и закрадывается вполне логичная мысль, что Дотторе от бомжа отделяет только живое состояние. Зато рядом сидит, вроде ещё живая, малоимущая женщина, только это не на долго. Скоро так же ляжет рядом, и будут их вместе крысы жрать, а потом, когда уже с них трупная вода пойдёт, тогда и заметят, что воняло тут не от пота людей, а от трупов.              После заходишь внутрь и видишь не менее отвратную картину. Может, стоило бы к этому привыкнуть, но Дотторе люди раздражали. Он не осуждал их. Просто вот есть это отвращение и всё. А на то, кто они и что делают, ему глубочайше всё равно. Вот он сейчас краем глаза может заметить, как одна полная свинья спокойно и без зазрения совести гладит своей ладонью ляжку рядом стоящей девочки в юбке. Казалось бы, плохой поступок и бравый молодой человек в его лице должен заступиться. Но кому не всё равно? Кому не всё равно на это во всём вагоне? Правильно, что всем. Может кто-то и думает про то, что бы встать и сказать пару ласковых, но никто пока с места не сдвигается. Хотя прекрасно видно, как на это косятся бабульки, парочка других женщин и мужчин. Только вот всем всё равно. Поэтому на жалобный взгляд маленькой девчушки все только отворачивались. И Дотторе отвернётся, потому что ему всё равно.       Выйдет на свою станцию, пройдёт пару метров и вот снова типичная картина. Слякоть и один работающий фонарь, хотя, казалось бы, почти центр города, неплохая высотка. Но опять-таки, кому не всё равно на это. Подумаешь, навернётся на гололеде бабушка и убьётся, и что с этого. Приедет труповозка, погрузит, да и всё, а на следующей неделе ещё кто-нибудь, и так по кругу. Дотторе главное самому не навернуться, а если и навернёться, то, конечно, поругаться на уборщиков, которые песка не посыпали.       «О, наконец, дом!» — подумал бы кто-то. Только тут его жизнь не расслабляется. Кто же будет делать этим идиотам презентации, писать себе конспекты и планы. Дотторе, правда, в кабинете держал полный хаос, но в учебном плане предпочитал порядок. Скинув рабочие туфли и бросив пальто на рядом стоящий пуфик, Дотторе сразу прошёл на кухню. Включив чайник, он нехитрым способом засыпал пару ложек кофе в кружку, через время залив это всё кипятком. Теперь можно и поработать хоть чуточку. Эти переработки заставляли беситься ещё больше, даже хуже, чем обычно. Хотя были довольно естественным бытом учителей. Некоторые, собственно, и до утра досиживают. Какие-то бабульки в пенсионном возрасте сидят и слёзы роняют, потому что уже не спят которую неделю, а потом срут всех учеников, на чём свет стоит.       Заходя в свой мелкий кабинет, Дотторе никогда не включал основного света. Просто монитор и пару ламп с лампочками, которые должны, по идее, свет экономить, но всё враньё чистой воды. Зато хоть комната симпатично выглядела с таким светом. Сил что-то в этой комнате переделывать не было, поэтому она единственная осталась с белыми стенами. Из-за этого со временем в кабинете появилась целая куча плакатов и стеллажей под книги, после чего кабинет стал вообще похож на рабочее места врача. Дотторе только на это уже внимания не обращал и спокойно садился за стол.              Беря ручку в руку и переворачивая очередную страницу своих же записей, желание что-то записывать пропадало. Он мог бы стать великим человеком, но стал каким-то жалким преподавателем. Это не то, ради чего он работал всю свою молодость, не то, ради чего поругался со всеми в своей родной деревне на отшибе мира. Он конечно и сам-то выбрал эту глушь, но всё же. Не то абсолютно, но Дотторе пытался свыкнуться, убедить себя, что это вынужденная мера для пути к цели.       Поэтому всё же писал, что требовалось, подробно и точно, потом ещё часа два маялся с презентациями, хотя и не хотел. Просто скопировал их откуда-то, но такие тупые ошибки и полная отвратность внешнего вида скаченной работы его не устраивала. Лучше уж переработать, чем опозориться, тем более ему, человеку гениальному и умному. Из-за чего кропотливо приходилось переделывать всё почти подчистую и тихо про себя злиться. Только к двум часам закончить весь этот мозговой штурм и просто выползти из кабинета почти на карачках.       Снова включив чайник и уже подготовив вторую порцию мерзости, Дотторе быстренько включил телевизор, чтобы хоть чем то занять свои уши. Хотя, крутя одни и те же каналы, хотелось выключить его обратно. Но всё же, смирившись, Дотторе оставил новости. Им, конечно, он не верил, в особенности политическим. А вот другим, не менее интересным, он верил. Например, слушая то, как какая-то дамочка заморозила младенца в морозилке, ничего, кроме желания усмехнуться, Дотторе не испытал. Эта жестокость вокруг настолько частая, что можно вести по ней повседневную статистику, как по какому-нибудь курсу валют. Что определённо забавило ещё больше.       Залив в кружку кипятка, Дотторе решил в добавок хотя бы перекусить. Хоть и в холодильнике не то, что мышь повесилась, а он уже готов был повеситься, всё же что-то найти можно было. Порывшись в шкафах, Дотторе, наконец, нашёл те самые подаренные рассыпчатые печенья, что подарил ему один знакомый. Приятная упаковочка и не менее приятные на вид печенья.       Сев за стол и распаковав коробку, Дотторе спокойно уплетал сладость со своим горьким кофе. Разглядывая глазами экран телевизора, медленно, но верно, что печенье, что кофе закончилось, а в голове укрепилась мысль о всеобщем идиотизме. Может, не от хорошей жизни многое происходило, но как-то всё равно. Страдает от этого не всегда Дотторе, а значит и всё равно. Только периодически тешила мысль, что Дотторе умнее некоторых, да, собственно, и всё.       Вздохнув и выключив уже даже надоевший телевизор, Дотторе поднялся, оставляя весь срач на столе, и так же уставшее поплёлся обратно в кабинет. Наверно, можно было бы пойти поспать, работа же закончена, но на себя тоже время потратить хотелось. Дотторе и так живёт от выходных до выходных. Даже хуже, если вспомнить о том, что на выходных он обычно разгребает домашние работы абортков. Вот из-за этого он сейчас культурно сядет за свой стол и возьмёт очередную книгу о медицине, которая его успела чем-то зацепить. Будет читать долго, так и вертясь на стуле в разные стороны.       Опять, только через час, когда уже глаза будут из орбит выкатываться, он отложит книгу и крутанётся к стене. Белая доска, купленная, хрен его знает зачем, репетиторство Дотторе уже года как два бросил, и слава богу. Но теперь на доске красовалось совсем другое, где-то между записями и стикерами о делах были фотографии. Конечно, черты человека на них уже давно знакомы Дотторе, но всё же видеть эту хмурую морду и дома было приятным. Поэтому, притушив свет ламп, через время в этой полутьме звякнула пряжка ремня.