Побег из церкви

"А давай, просто возьмём и сбежим? Я не хочу ждать собственного совершеннолетия. К чёрту эту церковь, к чёрту красноречия! Будем не богоугодными созданиями, зато свободными."–, молвил курносый юноша, умоляюще, буд-то неосознанно зажигая искры надежды в распахнутых орбитах глаз. "Не упоминай нечистого! Ты поддался их влиянию, они в тебя вселились, Господи!"– восклицая, держась за крест, белокурый совсем и не размышлял о подобном. Крестик пробирали меж пальцев уже достаточно длительное время, в который раз читая ветхий завет. Тощие ручонки касались такого же ветхого корешка чтива, а зрачки резво бегали по строфам. Какой год эти несчастные порождения Евы и Адама искупляют грехи предков в плоскостях обшарпанного здания с куполами, кто знает? По крайней мере парень насчитывал около шестнадцати. Ровно шестнадцать лет ведь было и самому, кроме святого лика ничего не помнит, а значит его пребывание здесь равняется всей его жизни. Так много, однако.. Это ничто по сравнению с более старшими укоренившимися к сырой плитке монашками или же со святым отцом. У них больше опыта, они выше во всём, их нужно покорно слушаться, что собственно говоря сейчас и делал юнец. Слушаться да слушаться, иногда надоедает, особенно замеченному периферическим зрением одному из соседей по несчастью. Малец что-то бубнил невпопад, да так неразборчиво, что можно было лишь расслышать грозную интонацию мальца и редкое упоминание доброго старца. "Представляешь Авдей меня просто взял и наказал! Я думал он чист душой и не держит обид, а тут такая мелочь вывела его из себя. А нянька София, та которая главная в монахинях, совсем из ума выжила! Мол: "Будешь без ужина неделю." Ну ты представляешь!?"–, разгневанного мальчонку стали слушать лишь мельком, не до него было сейчас. Всё таки не хочется оказаться в такой же ситуации, проронив что-нибудь неблагочестивое. Тусклые, довольно слипшиеся завитки сконфузились вместе с владельцем. Тот был явно недоволен, что единственный одушевлённый предмет не слушает его. Опустившись к раскладушке, смарагдовый сел подле торчащих пружин, упирая веснушчатые локти о не такую уж и мягкую перину, после чего подвёл кисти к собственному лицу, словно ощупывая выпуклые ланиты, те скользнули вдоль по впалым скулам, опускаясь на книжонку, дабы перекрыть обзор на чистую вещь: "Бог дал человеку уши, чтобы слушать, а душу, чтобы сопереживать. Так почему же ты не пользуешься этим, когда я с тобой разговариваю?" Топаз свёл тонкие, еле заметные брови ближе к переносице, направляя очи прямо на этого сорванца, коему не сиделось на месте, иль правильнее сказать не стоялось. Тёмно-аквамариновые, совсем потерявшие жизнь и солнечный свет пряди, обернулись вместе с главным хранилищем почти всех составляющих человеческого мира грешного, а заплетённая коса двинулась в противоположную сторону, в знак протеста: "А способность к знаниям дали, чтобы их использовать и приобретать новые, чем не пользуешься ты, Вару. Правильно сделали. Ты ведёшь себя, как дитя владыки подземного мира. Нужно меняться, если хочешь служить Господу." "А я не хочу! Почему я должен нести грехи предков на себе. Я считаюсь нечестивым здесь, лишь потому что родился!"–, тут то посланник мёртвого мира размяк, ударяясь черепушкой об веснушчатый покров. Жгучие, словно лава, слёзы накатились на нижние веки, после чего спускались по порозовевшим щекам: "Смотрясь в глянец я вижу не себя, а сплошные кости. Они и так нас голодом морят частенько, сам то истощённый словно смерть, но веришь во что-то. Мне пятнадцать лет и уже не чувствую себя живым, как ранее." Тут то Треф растрогался. Пред ним обыкновенный плачущий ребёнок, что абсолютно так же устал от столь сложной рутины. Он бился в конвульсиях, истерил, только из-за того что до сих пор жив на этом свете, но при этом совершенно не чувствует жизни. Неужели это и есть благословение Бога, то ради чего здесь все стремятся... Быть обречённым на вечное повиновение? Отложив библейскую летопись, крестоносец прислонился дрожащими от волнения устами к макушке, что источала из себя не самый приятный запах, ну и пусть. Все, причём поголовно, здесь такие. Немытые, некормленные и не выслушанные, когда-то брошенные дети, о чьих судьбах не заботился даже самое высшее существо на планете. Сорочка вся измялась, а не утешенный ребёнок, что сейчас захлёбывался в собственном горе, поднял стальную макушку, поцеловав приятеля в ответ, но только в белёсую щёку. "К сожалению, такова наша участь. Мы всегда будем не пригодны и обязаны потратить свою краткую волю на искупление. Нечего из-за этого лить ручьи, зато, ты не один такой."– пророптал изредка содрогавшимся голосом старший, который пытался хоть как-то утешить дитя, но по всей видимости, получалось это отнюдь, не так, как задумывалось. "Ты прав. К слову, будешь приносить мне корочки от хлеба?"–, опечалено хмыкнув, юнец подобрал костяную ладошку, припадая к ней слезливыми веками. "Буду конечно, куда я денусь."– трепетно и так тихо улыбка скользнула по лицу Топаза, насколько это было возможно. Но Смарагд всё равно смог заприметить её, улыбаясь в ответ старому другу. " Я никогда не знал твоего имени, можешь прозвать его, пожалуйста? Здесь все почему-то к тебе обращаются лишь по прозвищу."–, тут то Топаз встрепенул редкие реснички к верху, но после, опуская их к низу, лишь тихо проговорил: "Дурашка ты, Вару. Это не прозвище." "Серьёзно... Тогда, рад заново познакомиться, Зонтик."–, в ответ поступил только неоднозначный кивок.