Побег из церкви

Половицы скрипели словно проклятые, ведь те постепенно исчерпали свой пригодный вид и нутро. Юнец быстрым шагом пробирался к комнате сожителей, дабы его не заприметила ни одна монахиня или кухарка, не дай бог святой отец. Босые ножки проносили туловище вдоль облачённых в красивые, ажурные решётки окон, пусть они и завораживают своим ветвистыми узорами, но до сих пор остаются холодными, стальными прутьями, что так грозно удерживали ребятню в обители возвышения. Сорочка, хоть и совсем просторная и простая, еле укрывающая нижнее бельё, проносилась вслед за Топазом, более ясно очерчивая скелет. Тот легонько подогнул её, держа руками словно ситцевый платок, в коем спрятаны хлебные корочки. Те всё так же ароматно пахли свежевыпеченным хлебом, что так небрежно укладывали на противни печи, сплавляя пшено в адском пламени. Вид его был не из прелестных, предвкушающих прелестный вкус выпечки. Совсем нет. Он был кривой, косой, который на первый взгляд совсем не хотелось есть, но после первого укуса, вкус казался чем-то незабываемым. Зонтику безмерно хотелось, чтобы его приятель не терял этого удовольствия на целую неделю, поэтому уже как третий день нёсся сломя голову в заплесневелые покои. Мальчонка спотыкался, всячески изгибался, чтобы ненароком не зацепиться об торчащие дощечки. Главное чтобы корки остались в сохранности, его то жизнь уже потрепала и синяками, и ссадинами на коленках. Бывало такое, что в детстве того ставили на горох из-за уныния. В кожу, будто с каждой секундой, тогда врастала сухая гречка. И ведь до сей поры от неё остались мелкие крупицы шрамов– напоминание, что выход есть всегда. Дверь с большой тяготой даже не открылась, так, слегка отодвинулась. Но Зонтик продолжил толкать ту, с ужасающим скрежетом. Из комнаты горело приглушённое оранжевое свечение, изредка пульсирующее от порывов ветра. Смарагд сидел подле свечки на своей койке, что находилась в уголке, совсем рядом с подоконником, где располагалась лампадка, в коей горело невесомое пламя. Оно плавно освещало слегка настороженное лико парня, который уж слишком трепетно ждал Топаза, как обволакивал светило грязными ладонями. Взоры плавно соприкоснулись с друг другом, опьянёно глядя прямо в центр смоляного зрачка. Всё же Вару не мог не налюбоваться прекрасным видом своего ближнего, что пусть и прятался в тени, но будто сам источал мягкий, точно самый чистый свет, что мог быть на этой земле. Худощавые ручонки плавно передвигались вместе с остальным телом, белёсая, слегка вспревшая кожа отражала на себе язычки пламени. Глаза же, были самой яркой чертой Топаза, даже сравнивая их с его хлопковыми прядями, те были гораздо прелестнее. Они постоянно то вздрагивали, то потуплялись к полу, иногда напротив. Были через чур пристальны возвышая огранённые камешки кверху, тот словно чего-то постоянно жаждал. В нём были и слишком странные черты, что так же манили, но чем, совершенно не понятно. Из приподнятой сорочки виднелись панталоны, с резинками у краёв, дабы те не слетали при любой возможности. На теле, по мере приближения крестоносца, стали постепенно прорисовываться родинки, вены и рельефы косточек, в придаток с выпирающими суставами. Мысли крутились в голове роем, это создание было олицетворением всего божественного и прекрасного, оно на духовном уровне придавало сил служить дальше, не взирая ни на что. Бросаясь в ноги к псевдоангелу, Пиковый стал всячески благословлять того, выцеловывая каждый сантиметр хрустальной кожи на побитых коленных чашечках. Слова благодарности так и сыпались с губ, как рассыпались и крапинки на ланитах смущённого до дрожи в икрах, старшего. Сердце трепетало от влажного волнения изумрудного камешка, ведь перед ним возвышается чуть-ли не написанное лико иконы: "Благодарю, буду вечно благодарен лишь тебе, не Господу. Мой свет в глубокой тьме, ты меня выручаешь даже когда я сотворил множество грехов, когда во мне так много пороков." Переходя на кисть руки, ватные стопы уже совсем не ощущали земли во время подъёма на ноги. Жар щипал абсолютно всю поверхность кожного покрова, покрывая мурашками все косточки до единой, Зонтик ещё так никогда не дивился происходящему: "Друг мой красноречивый, тебе стоит быть проще по отношению ко мне... Уж до жути смутительны твои речи и откровенные поцелуи." Ласковый ропот юнца протекал сквозь ушные раковины, попадая в самые недры сознания оппонента. "Я лишь хочу выразить благодарность и любовь к твоему нутру. Пожалуйста, не ограничивай меня хотя бы в единственной радости." Когда-то былой, озорной голосок сменился на робкий лепет несуразиц. Какая здесь может быть любовь? "Любовь? Ох, Вару... Мы разговаривали на эту тему, оба мужчины непригодны для чистой любви."–, опечалено вздохнув, Треф приподнял макушку к верху. Да, возможно он был бы не против любить как-то иначе своего приятеля. Любить, как милую девчонку, только мальчишку, в точно таких же белёсых панталонах. Любить искренне, нежно и без связанных крестов. Они мешали, совершенно не позволяли им находится в более чем дружеских отношений. Гремели своей сталью, обвивали шею каждый раз, когда возникали мысли о более близком союзе, духовно сливающий тела воедино. Послышалось заинтересованное мычание. Малец уже уплетал оставшиеся после ужина корки, совсем позабывши на это мгновение о всех вселенских бедах. Но прожевав, выпалил совершенную несуразицу: "А давай, просто возьмём и сбежим? Я не хочу ждать собственного совершеннолетия. К чёрту эту церковь, к чёрту красноречия! Будем не богоугодными созданиями, зато свободными."–, молвил курносый юноша, умоляюще, буд-то неосознанно зажигая искры надежды в распахнутых орбитах глаз. Тут то псевдо ангел разгневался, засуетился. Как можно говорить, да даже мыслить об этом!? Сбежать с церкви, где он прожил всю свою жизнь и ради чего? Ради пустого слова "свобода"? Ну уж нет, Треф был категоричен в этом плане: "Не упоминай нечистого! Ты поддался их влиянию, они в тебя вселились, Господи!"–, восклицая, держась за крест, белокурый совсем и не размышлял о подобном. К чему им это, если они могут оставаться здесь, в целости и сохранности. "Никто в меня не вселялся! Вроде бы старше из нас ты, а веришь во всякую чушь. Зонтик! Они нам лгали, лгут и будут продолжать это делать!"–, спохватившись за плечи товарища, парень стал судорожно рассуждать, при этом сжимая ткань сорочки в веснушчатых пальцах: "Если бы я был бы одержимым, вряд-ли бы я смог молвить хоть что-то здраво. Да и не говорил бы впринципе о своих планах, просто украв тебя... Но я ведь спрашиваю, ведь одному мне будет ужасно больно, мои рёбра сломаются под этим натеском."–, слёз вовсе не было, но в глубине души до безумия хотелось, чтобы Смарагд повидал мир за кирпичной конструкцией не один, не с кем-то другим, а именно со своим другом.