По вере вашей да будет вам

Евгения очнулась тогда, когда глаза яркий солнечный свет резанул, а носа запах свежести коснулся. Над ухом птицы звонко чирикали, да листва шелестела ласково. Попыталась пошевелиться, но не вышло. Еë конечности были привязаны к огромной палке, а к ногам уже настелили соломы, да дров набросали. Апрельское утро было приятное, солнце кожи израненной касалось и словно ласкало своим теплом. Ветер едва волосы на голове шевелил, пряди волос за уши задувая, словно прибирая заботливо, как все, кто Женьку любил. Ожогов касался, остужая и пытаясь боль облегчить. По щекам скользил, словно касания матери пальцами нежными. Лес где-то далеко гудел своими кронами, сосны скрипели протяжно и печально, будто всë знали и сочувствовали, сожалели, что дитя своë не уберегли. Не спрятали тайны от тех, кому не нужно знать было. Не уберегли ту, за которую ответственны были. За хозяйку свою, что в детстве песенки веселые среди рощи запевала. За хозяйку, чья мать тут свою голову положила, лишь бы ведьма маленькая выжила. Аутодафе. Вот что над ней вершили. Публичное наказание. В голове детский голосок колокольчиком заливался:

Ведьма на костёр попала, К людям руки простирала. «Заколдую, заколдую! Я ведь злая, я лютую. Ну-ка, кто в силки падёт? На костёр кто попадёт?»

На площади уже люди собирались, а Женя среди них нашла еë. По щекам моментально слезы хлынули. Алина порывалась к ней пойти, но увидела едва заметный отрицательный кивок и вымученную улыбку. Сердце, кажется, на куски разорвалось, когда она начала рассматривать ведьму. Грязное и разорванное белое платье, на котором она вышивку делала. Окровавленные губы, с которых всë еще кровь струйками подтекала, и ноги исхудавшие. Отпечатки от кочерги на шее, руках и лодыжках голых. Боль нескончаемая, которая всë тело Алинино наполнила, не оставляя места для иного. Казалось, она начала падать, когда еë под лопатки Настасья подхватила и помогла устоять. — За что с ней? Она же… Никому зла не желала, — Алина не отводила глаз от Жениных глаз, которые смотрели на неë. — Не знаю, Алина, не знаю. Она мою дочку спасла. — Она меня спасла, а они еë… На костер? — с тихой и истеричной усмешкой. — Нелюди, а ещë «церковь-церковь». Как же, если людей за помощь сжигают. Какая ж тут вера в светлость, — прорычала Настасья. — Грушу ей… Туда… Сунули, да крутили, чтобы лепестки открывались. И это люди? И это они в церкви поклоны бьют? Они девчонку изуродовали, кровь отовсюду течет… У Алины перед глазами всë плыло. Разум совсем растеряла, осталась только любовь, да теперь больная до ужаса. Любовь, которую привязали, да сжечь хотели. Любовь, которая кровью истекала за свою сущность. За то, кем на самом деле была. Алина помнила их первую встречу, когда ничего не было, кроме ангелов и еë нежного мелодичного голоса. Спасла еë, с того света вытащила, собой рискуя, а Алинины молитвы тут бессильны были. Не могла еë спасти, разве что сгореть вместе с ней прямо на этой площади, посреди деревни, на глазах у всех. — Я тебя так люблю, моя ведьма, — произнесла одними губами, глядя в глаза. Она видела в них взаимность, видела ту любовь, которую ей изо дня в день дарили. С ней Алина впервые познала любовь, нашла то, чего никогда не могла. Жизнь — в ней. Искренность, какой никогда в жизни не встречала и жертвенность. На площади появился батюшка в компании тех мужчин, что над Женей издевались. В руках одного факел ярким пламенем горел угрожающе. Среди толпы людей Алина не терялась, всë держала с ней зрительный контакт. Не верила.

Сотни ночных дорог напомнят мне тебя Я в них терял свою любовь, и заново встречал

Женя улыбалась из последних сил, ощущая как по щекам текли слезы жалкие. А она всегда сильной была. Всегда обещала, что справится и несмотря ни на что выживет, выберется.

Я выберусь, моя любовь Тебе я в след кричал

Взглядом очертила площадь и обнаружила Агапию, которая подальше от людей держалась. Сидела, да глазами зелеными сверкала. Как знала, что с хозяйкой неладно что-то. Чувствовала боль той, которую сама выбрала. За которой увязалась, когда та совсем девчушкой была. Сама свою ведьму выбрала. Маленькую и несмышленую, которая потом в девушку роскошную вымахала, да сильную до невозможности. Сердце кошачье ныло и за Алину болело. Теперь только они друг у друга остались. Обе в своëм роде ею спасенные. Если б не Женька, так Гапу бы волки съели или лисы какие, а так у неë была хозяйка ласковая, волшебная, да дом теплый. Толпа сгущалась, людей все больше становилось, пока вся деревня на площадь не вывалила. Кричали, кидали к ногам еë что-то, выкрикивали гадости и Господа все вспоминали. Алина не могла пошевелиться, словно в ступор впала, лишь успевала комки в горле проглатывать. Ладони вспотели уже, а ноги едва держали. Подол платья от трясущихся коленей дрожал без конца.

Я научусь тебя любить, Мне без тебя не жить Твой голос мой ориентир, Я сам себя казнил

Женя не могла слушать то, что батюшка говорил, ещë хуже становилось. Перед глазами время от времени плыло всë, а из ран прежних кровь сочилась, стекая по ногам, да подбородку. — Тогда Господь сказал им: «Веруете ли, что Я могу это сделать?» Они отвечали: «Ей, Господи!» Господь коснулся глаз их и сказал: «По вере вашей да будет вам». — Так с ней! Ведовство не дело Господа! Сжигать их! — крикнули из толпы. — Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают. Женя всхлипнула и губу до боли прикусила, ощущая как рот кровью наполнялся с каждой секундой. Перед глазами всë от слез плыло, но она толпу рассматривала. На Алине остановилась, кто бы сомневался. Она даже сейчас еë спасала, была ярким лучом, любовью той, о которой Женя лишь мечтать могла. Судьба по другому распорядилась. Не позволила прожить долго и счастливо, лишь главу небольшую дозволила, а хотелось бы всю книгу…

Лишь дай мне посмотреть в последний раз в твои глаза Я потерял дорогу к ним, я потерял себя

К сену факел поднесли, а оно вспыхнуло моментально. Тут же Женины ноги языки пламени облизали, а толпа заулюлюкала радостно. За подол пламя схватило, который вспыхнул легко и за секунды считанные, обжигая бедра. Жар к лицу поднимался, по сантиметру ведьмино тело пожирал. Алина уже слезы не сдержала, зарыдала в голос, теряясь среди возгласов праведных, закрыла рот руками и задыхаться начала. Рядом Настасья всхлипывала, да ненавидела, кажется, всех, кто тут стоял, да кричал ликующе. Женя горела, крик сдерживала героически, а глазами по лицам бегала. Во всех почти ненависть была. Некоторые лица прикрывали от ужаса. Дети кричали, да бегали друг за другом, словно ничего и не было. Матери все наказывали, что если не будут слушаться, то с ними так же будет. Мужчины, что над ней издевались, с упованием смотрели. С наслаждением, как на жëн обнаженных смотрят обычно. Взгляд еë глаз заплаканных удовольствие им доставлял, как и то, когда лепестки груши внутри Жениного тела раскрывались. Еë взгляд на карих заплаканных глазах остановился, на Алининых. Горячо было до ужаса, а смерть перед глазами стояла. Красивая, молодая, в черном и с улыбкой белоснежной. Манящая, искушающая, да с пальцами длинными. Евгения бороться пыталась, смотрела на глаза своей любви заплаканные, но до безумия красивые. Главное, чтобы она пережила, чтобы всë в порядке у неë было. Цеплялась ведьма из последних сил, чтобы смерть в губы не поцеловала, забирая последний вдох. Красавица смерть лишь пыталась от боли и страданий избавить, она исключительно на Жениной стороне была. Всë пыталась пристальный и влюбленный взгляд Евгении на себя перевести, да не удавалось. Он был только Алине посвящен.

Лишь дай мне посмотреть в последний раз в твои глаза Я солнцем обернусь и в них останусь навсегда

Алина кричала себе в ладони, дышать не могла, да слезами заливалась горючими. Живот и грудь так болели, словно все внутренности достали и оставили дыру огромную, которую не заткнуть ничем. Почему многие радовались и улыбались? Почему ликовали? Воздух запахом гари наполнился, дым чернущий в небо взмыл, закрывая его голубизну, да облака белоснежные. Жжеными волосами запахло, да плотью. Лес завыл, сокрушаясь, а Агапия с места сорвалась и с криком несвойственным прочь рванула. Алина уже смотреть не могла, казалось, упадет прямо здесь на колени и будет лежать без движения. В землю врастет, да пеплом покроется, который уже на землю падал. — Алина! Алина! — кричала Настасья и всë в руках крепко сжимала плечи хрупкие и дрожащие. — Ведьма… Ведьма моя, — провыла девушка и обмякла совсем в чужих руках. Никто и не думал уходить, пока тело не догорело. Лишь очертания туловища остались, больше смахивающие на непонятное нечто. Стоило пальцем коснуться, как тут же в пепел рассыпалось бы. Алина на землю сползла, да сжала руками траву беспомощно. Рыдала, выла, да билась головой о землю. Всë Господа молила, чтобы тот еë назад вернул, не позволил исчезнуть просто так. Не могло быть такого, что просто взять и сжечь человека живого, любящего, да искреннего. Люди все причитали, да гадости говорили. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то никаких эмоций не показывал, а кто-то вовсе злорадствовал. Лишь Алина рыдала до тошноты, до дрожи во всем теле, до крика, который горло царапал. Цеплялась пальцами за кулон с ведьминской кровью на своей шее, и рыдала пуще прежнего. Крест медный к губам прижимала, целовала, да молила Господа. Так отчаянно молила, как никогда прежде. Задыхалась от боли, которая всë тело заполнила и сама была готова проклясть всех, кто смеялся. Ведь еë сегодня убили. У неë душу отняли, да любовь неземную. Еë ведьму на костре сожгли безжалостно. Сгинула последняя ведьма Евгения в весеннем месяце апреле.