Читай между строк

      В тот же день произошло и еще одно событие. Не такое грандиозное, но все же довольно значимое. Отец позвонил мне и пригласил меня на семейный ужин. Я, конечно, согласилась, но, когда положила трубку, стала задаваться вопросами. Зачем? Почему вдруг так внезапно?       Начнем с того, что в нашей семье в принципе не практикуются рядовые семейные вечера. Мы все собираемся только по праздникам, либо… Если кто-то хочет сообщить важную новость. Это первая возможная причина. Есть и вторая, но о ней я даже думать не хочу. Скорее всего, отец захочет обсудить мое поведение и прочесть мне очередную порцию нотаций. Хотя погодите-ка. Я ведь несколько недель как встала на путь исправления. Стало быть, причина кроется не в этом. Тогда, думаю, первый вариант все же в приоритете. Что ж, даже интересно, что там такого произошло. Надеюсь, Беатриса не беременна. Она уже, конечно, далеко не в том возрасте, чтобы так легко забеременеть, но и все же, чудеса ведь случаются.       Честно говоря, я так и не поняла, почему наши с Дэнни родители не захотели завести общего ребенка. На тот момент они были довольно молоды, да и финансы позволяли. Я никогда не спрашивала ни папу, ни Беатрису об этом, но этот вопрос все же периодически меня интересовал. Обычно, когда люди женятся, они хотят увековечить свою любовь путем создания новой жизни. Не всегда, конечно. Судя по всему, наши родители из той категории людей, которые считают, что раз у них уже есть свои дети, то нет необходимости заводить еще.       Я сажусь в машину и пару минут просто молча сижу за рулем, размышляя над тем, что произошло за сегодняшний день. Софи всколыхнула толпу. Нехило. На целый день наш университетский народ забыл об ужасных убийствах в кампусе. А еще она все же смогла вызвать у людей восхищение. Да и кто бы не пришел в восторг от ее выступления? Люди любят искренность, открытость и пронзительность. А это именно то, что было в ее перфомансе. Она разорвалась подобно бомбе и явила миру то, что так долго хранила в своем побитом сердечке.       Есть и еще кое-что. В момент, когда она пела, глядя только на меня, я увидела правду. Она не ненавидела меня больше. Ее ненависть была направлена не на меня, хоть я и думала, что она вполне может обрушить весь свой пыл на конкретного человека. Но нет, она задала жару всем тем, кто доставал ее все это время. Мне же досталась другая сторона ее пламени. Приятная, согревающая, обволакивающая ярким светом. Софи Майер чувствует то же, что и я. Она действительно все еще любит меня. Но что мне теперь делать с этой информацией? Она устроила дурацкий спектакль, участие в котором ни одному нормальному человеку принимать не хотелось бы. Она отталкивает меня, но в моменты, когда она себя не контролирует, ее глаза наполняются неистовой мольбой.       Голова начинает болеть от нескончаемого потока мыслей, и я решаю прервать его. Я завожу двигатель и выезжаю с парковки. Дорога домой занимает каких-то полчаса. Странно, ведь я надеялась на пробки. Не то что мне не хотелось бы присутствовать на семейном ужине, просто у меня есть и другие планы, которые требуют моего внимания и времени. Учеба, например. Я могла бы сейчас вернуться в дом близнецов и заняться остатками долгов. Но вместо этого потрачу время на повседневную беседу.       Я останавливаюсь у массивных металлических ворот, выхожу из машины и нажимаю на кнопку вызова на небольшой панели. Мне никто не отвечает, но панель издает характерный звуковой сигнал, обозначающий, что ворота открыты. Я возвращаюсь в машину и въезжаю в шикарный двор, который выглядит просто потрясающе летом, когда многочисленные кустарники и клумбы покрываются морем прекрасных ярких и нежных цветов.       Огромный коттедж, где я провела все свое детство. Меня тут же накрывают воспоминания. Теплые, но все же с ноткой меланхолии. В этом коттедже никогда не утихала тоска по маме, даже когда в нем появились Беатриса и Дэниэл. Я искренне люблю Беатрису, но мама была особенным человеком. Она была лучиком света, способным развеять любые тучи. И хоть я и была совсем малышкой, когда ее не стало, я прекрасно помню ее ангельскую улыбку, способную дать тебе почувствовать, будто ты особенный, будто именно тебе открыты все самые лучшие возможности этого мира.       Я прохожу сквозь старинные двойные двери, покрытые многочисленными резными узорами, и почти сталкиваюсь с Беатрисой, которая, судя по всему, побежала меня встречать.       Беатриса всегда выглядела на все сто. Всегда стройная, ухоженная и элегантная, она будто родилась в королевской семье. Я всегда считала ее эталоном британской женщины, консервативной, интеллигентной, изящной, обладающей лучшими манерами, что я когда-либо видела. Тем не менее, она никогда не была чопорной и строгой. Беатриса умеет от души посмеяться даже над самыми нелепыми шутками, спокойно относится к новым веяниям времени. Она добра, отзывчива, энергична и весела. У меня никогда не возникало вопросов к папе – почему же он выбрал ее. Думаю, ответ очевиден. - Ханна, дорогая, - она раскрывает для меня свои объятья, - Я так скучала. - Я тоже, - я тепло улыбаюсь и проваливаюсь в теплое облачко ее нежности. - Как так вышло, что ты решила обойтись простыми звонками и сообщениями? Почему не приезжаешь к нам? – она берет меня за руку и ведет в просторную гостиную, обставленную в классическом стиле. - Я… ну… была занята учебой, - отвечаю я, но Беатриса кидает на меня укоризненный взгляд, давая мне понять, что она знает о моей депрессии, - Ох, ну конечно. Дэнни уже все разболтал, да? - Он волнуется за тебя, милая. Как и все мы, - отвечает Беатриса, усаживаясь на мягкий диван с пестрой обивкой, - Твой отец сейчас спустится. Собирается дольше, чем я. Мы пока можем выпить чаю, что скажешь? - О, нет. Спасибо, - я машу рукой в отрицательном жесте. - Ханна, - она обводит напускным строгим взглядом мой прикид, и я уже заведомо знаю, что она скажет, - Неужели в твоем арсенале закончились нормальные вещи? Нам пора на шоппинг, я правильно понимаю? - Нет, Беатриса, - отвечаю я, - Я не знала, что папа позвонит мне сегодня. - Но ты была на занятиях… в этом? – она слегка морщит нос. - Да, Беатриса, так уж вышло, что у меня не было настроения прихорашиваться, - сообщаю я, тяжело вздохнув. - Милая, настроение приходит в процессе ухода за собой, - она нежно улыбается, - Хочу спросить, если позволишь. - Валяй, - я разваливаюсь на диване, широко расставив ноги, за что сразу получаю легкий шлепок по коленке. - Вы с Дэниэлом повздорили? – спрашивает она и, затаив дыхание, ждет моего ответа. - Нет, конечно. Что за бред? – я даже пропускаю смешок, настолько странным мне кажется ее вопрос. - Тогда почему ты решила съехать из его дома? – задает она новый вопрос, и мне становится ясна ее логика. - Это временно, Беатриса. Но, можешь мне поверить, между нами все отлично. Никаких ссор. Я даже вещи не перевезла, - отвечаю я. - Но что случилось? Это… как-то связано с…, - я вижу, как старательно она пытается подобрать нужные слова, но у нее это, увы, не выходит, и она окончательно теряется, - Это из-за той… девушки? - Бог ты мой, - я закрываю лицо ладонями и откидываюсь назад, - Как много Дэнни тебе рассказал? Он что, вообще язык за зубами держать не умеет, да? - Ханна, не будь к нему так строга, - Беатриса сжимает мое колено, чтобы вернуть мой взгляд к себе, - Ты же его знаешь. Он всегда был мягок и заботлив по отношению ко всем нам, - она вдруг мрачнеет, но лишь на пару секунд, и мне становится ясно, что и она до сих не до конца пришла в себя после смерти Веры. - Знаю, - соглашаюсь я. - Ты всегда была такой, деточка, - она посвящает мне самую ласковую улыбку на свете, - С детства. Ты была такой независимой и самодостаточной. Когда у тебя случалось что-то плохое, ты никогда не обращалась за помощью, как бы тяжело тебе ни было. Помню, как ты самостоятельно пыталась вытащить глубоко засевшую прямо в ступне занозу. Расковыряла всю ногу до крови, захлебнулась в слезах, но к нам с твоим отцом не обратилась. Тогда дело потребовало хирургического вмешательства, ты помнишь? – я киваю, - Потому что своими стараниями ты слишком глубоко загнала занозку. - Пытаешься провести параллель? – я принимаюсь разглядывать новый ворсистый ковер. - Возможно, тебе кажется, что это звучит глупо, - мягко произносит она, - Но задумайся, Ханна. Бывают ситуации, из которых нам ну никак не выйти самостоятельно. - Бывают. Но разбитое сердце к таким ситуациям не относится, - печальнее, чем хотелось бы, сообщаю я. - О, дорогая, - она придвигается ко мне и обвивает мои плечи своими мягкими руками, - Мне так жаль, что это случилось с тобой. Это больно, я понимаю. Но это не навсегда, поверь. Боль проходит, оставляя после себя лишь прозрачные воспоминания. Ты думаешь, мы с отцом не сможем тебя понять? Все мы теряли любимых. Расставание – это тоже маленькая смерть. Так что я прекрасно понимаю, каково тебе. Ты же знаешь, как закончился мой первый брак. Альфред изменял мне, пока я проводила бессонные ночи над кроваткой вечно плачущего Дэниэла. Это было больно. Очень. В тот момент, признаю, я не знала, как мне жить дальше. Я рыдала вместе с Дэниэлом, рыдала, пока он спал, рыдала даже во сне. Тогда я достигла критической отметки в весе – сорок один килограмм. Я не хотела ни у кого просить помощи. Как и ты. Но она была мне нужна, и моя мама это видела. Жаль, ее больше нет с нами. Она смогла бы найти подход и к тебе. Она вытащила меня из этого болота самобичевания. Поверь, становится легче, когда ты понимаешь, что ты не одна, что рядом с тобой есть те, кто будут бороться за тебя до конца. В твоем случае у тебя целых три таких человека, Ханна. Это мы, твоя семья. Что бы с тобой ни происходило, мы всегда будем на твоей стороне, слышишь? - Угу, - мычу я, сдерживая порыв расплакаться у нее на груди, - Спасибо, Беатриса. - Ну, ладно, не будем о плохом, если не хочешь, да? – она бережно гладит меня по голове.       Я слышу громкие тяжелые шаги на лестнице, и через пару мгновений в гостиной появляется папа. Как же я поразительно похожа на него. Те же черты лица, тот же взгляд темно-карих глаз, даже некоторые жесты у нас одинаковые. Взрослея, я жалела, что мне почти ничего не досталось от мамы, потому что, глядя в зеркало, я не видела ее, я видела лишь папу. Это порой расстраивало меня до слез. - Привет, пап, - я встаю и подхожу к нему. - Здравствуй, Ханна, - он неловко, как и всегда, обнимает меня.       В детстве мне было обидно, что папа настолько неуклюж в проявлении своей любви, но, когда я стала взрослее, я стала ценить эти его корявые попытки обнять меня, ведь он никогда не любил нежностей, а ради меня перебарывал себя.       Папа предлагает переместиться в столовую, где домработница уже вовсю накрывает на стол. Через пять минут в дом врывается Дэнни и рассыпается в извинениях, хоть и не опоздал вовсе. Мы садимся за стол. Мои глаза начинают разбегаться от изобилия деликатесов. - Давайте поужинаем, - командует папа, обводя жестом руки стол. - Приятного аппетита, - говорит Беатриса.       Впервые за долгое время я почти до отказа набиваю желудок. Когда мне становится нечем дышать, я делаю глоток яблочного сока и отодвигаюсь от стола, чтобы у меня не возникало желания съесть что-нибудь еще. - Дэниэл сообщил мне, что ты успешно вернулась к занятиям, Ханна, - говорит папа. - Да, так и есть, - коротко взглянув на Дэнни, отвечаю я, - А еще вернулась к тренировкам в зале. - Это замечательно, Ханна, - одобрительно кивая, говорит он.       Внезапно я ощущаю смену настроения за столом. Беатриса кидает на папу тревожный взгляд, на который папа отвечает еле удерживаемым на достаточном уровне спокойствием. Дэнни смотрит в свою тарелку, будто пытаясь остаться в стороне от чего-то. Мне становится не по себе. Я будто осталась совершенно одна в лодке посреди океана, а где-то на горизонте я вижу первые признаки надвигающегося шторма. - Что-то… не так? – осторожно спрашиваю я. - Ханна, пообещай мне, что будешь держать себя в руках, - вдруг произносит отец, со всей серьезностью глядя на меня. - Так. В чем дело? – я начинаю всерьез беспокоиться. - Ханна, пообещай мне, - требует папа. - Ладно… обещаю, что постараюсь. Черт возьми, что за хрень? Скажи уже, в чем дело, - все же взрываюсь я. - Брэдли Финн вчера вышел из тюрьмы, - папа решает выстрелить на поражение сразу, без предисловий.       Мир мгновенно меркнет. Ярко освещенная комната вдруг погружается в кромешную тьму. Папа, Беатриса и Дэниэл отдаляются. Я чувствую, как остаюсь один на один с этой новостью. Беатриса тут же начинает искать слова поддержки, а папа пытается взять меня за руку, но я будто нахожусь за толстенным стеклом, куда не проникают ни их слова, ни их тепло. Я отчетливо понимаю, что плотный ужин все же оказался лишним, ведь меня начинает мутить. Фантомная грязь, что никак не смывалась с моего тела долгие годы, возвращается, и мне сейчас как никогда хочется запрыгнуть в душевую кабину и до красноты тереть свою кожу. Как тогда. Годы усиленных тренировок превращаются в прах, и я снова чувствую себя слабой и никчемной. Гниль. Приятные оттенки стен покрываются гнилью, я ощущаю этот запах даже на своем языке. Отчетливо, как будто это не иллюзия вовсе. Я до единой детали вспоминаю помещение подвала. В голове всплывают картинки интерьера – четыре фотографии в рамках на первой полке на стене, девять книг на второй полке, пустая третья полка и фарфоровая ваза с рисунком в виде дракона на четвертой верхней полке. Я вижу перед глазами грязно-зеленый оттенок потрепанного дивана, дыру на подлокотнике, круглый плетеный ковер, напольную лампу на высокой ножке с выключателем на цепочке, стену из красного кирпича, единственную не покрытую коричневыми обоями с цветочными узорами, пять ящиков с инструментами, одиннадцать картонных коробок с хламом, сноуборд синего цвета с двумя белыми полосами. Я помню жуткий шрам на большом пальце, который, по словам Брэди, он получил во время распилки дров бензопилой. Я помню большой серебряный перстень на указательном пальце, простой, без камней и гравировок. Я помню монотонный лязг цепочки на его расстегнутом ремне, противный скрип дивана и гортанный хрип над своим ухом. - Ханна! – крик Беатрисы возвращает меня к реальности.       Она сидит на корточках передо мной. В ее глазах застыл ужас. Я пару раз моргаю, прогоняя очередные крупные слезы из глаз. Щеки мои полностью мокрые. Я и не заметила, как начала плакать. Папа стоит с другой стороны и пытается привести меня в чувство, легонько потряхивая мое плечо. - Вышел? Почему? Он же… не должен был… пап…, - скулю я. - Дорогая, успокойся, - Беатриса гладит мои руки, - Он тебе не навредит. Слышишь? Не навредит. - Триса права, - говорит папа, - Он вышел, да. Но он тебя не достанет. Я уже решаю этот вопрос. Я связался с адвокатом, завтра он разъяснит мне, почему он вышел раньше времени. - Блять! – ору я и резко вскакиваю с места, - Блять, блять, блять! Нет! Он должен был сдохнуть там! Он должен был сгнить там! Почему! Он! На! Свободе!? - Ханна, прошу тебя, - папа делает шаг ко мне, но я отскакиваю, - Подожди. Я же уже сказал. Я со всем разберусь. Пока что говорят, что он подал на апелляцию, и его заявление удовлетворили. Они подняли дело и… доказательств якобы недостаточно. - Недостаточно?! – я трясусь, как осиновый лист, - Мы пошли в полицию в тот же вечер! Они видели… они все видели. Мое тело. Мои перепачканные в крови ноги. Доктора видели, насколько сильно у меня все было разорвано там. - Боже, Ханна, - Беатриса не сдерживает слез, она подбегает ко мне, но сейчас я не готова к прикосновениям. - Нет! – рявкаю я.       Мое тело снова становится запретной зоной, а прикосновения для меня носят характер прямой угрозы. Весь прогресс, достигнутый за эти годы, исчез. Как будто я и не боролась за себя и нормальную жизнь, как будто не приняла решение быть сильной и бесстрашной. - Я не…, - одержимая бесконтрольной паникой, я отступаю к выходу. - Ханна! Ханна! Ханна! Нет, стой! – папа пытается меня догнать. - Черт побери, я же говорил, что не стоило ей пока говорить, - тихо произносит Дэнни, но я отчетливо его слышу. - Нет, она должна была знать, - возражает Беатриса. - Оставьте меня, - последнее, что я говорю, прежде чем вылететь из дома и со всех ног броситься к своей машине.       Я сбегаю. Как будто это хоть как-то поможет. Выжимая всю скорость из своей машины, я мчусь по улицам Пула. Сейчас в моей голове есть только один маршрут. Я должна оказаться там, где меня никто не тронет. Мое тайное место. Мой обрыв.       Я криво паркую машину у тротуара и вдруг неосознанно хватаюсь за телефон. Я рыскаю по списку контактов в поисках того самого. Вайнона Финн. Моя школьная подруга. Та самая, на праздник в честь дня рождения которой я тогда пришла. Сестра моего насильника.       Пару гудков, и я слышу женский голос, который не слышала уже, кажется, сто лет. - Ханна? Бог ты мой…, - она не знает, что сказать, и в трубке повисает пауза. - Вайнона, - начинаю я, пытаясь не выдать в голосе признаков орошающих мое лицо горячих слез, - Какого черта, Вайнона? Почему? - Я знала, что ты позвонишь, - вдруг произносит она, тяжело вздохнув, - Я знала, что мне не избежать этого разговора. Чего ты хочешь? - Чего хочу я?! – вскрикиваю я, - Да как ты… Да что ты…, - я задыхаюсь от возмущения, - Твой брат на свободе, черт его дери. - Я это знаю, Ханна. Таково решение суда. И ни ты, ни кто-то еще не смогут с этим ничего сделать, - в ее словах сквозит холод, она намерена повернуть ситуацию в свою пользу, чертова сука, - Все честно. - Все честно…, - вторю я ей, - Так, значит, выглядит честность? Двадцатипятилетний парень изнасиловал четырнадцатилетнюю девочку и вышел на свободу спустя всего каких-то шесть лет? Это справедливость? Что вы сделали? Что?! – я не выдерживаю и начинаю орать, - Кому вы заплатили? Я знаю, что ваш папаша вполне мог найти приличную сумму, чтобы вызволить своего обожаемого ублюдка из тюряги. Я это знаю. Это знают все. Суки, - рычу я, - Сволочи. Гадкие свиньи. - Ханна, я кладу трубку, - сообщает она. - Нет! Ты не кладешь трубку, Вайнона. Потому что я скажу тебе еще одну вещь. Я знаю, кто изменил свои показания, чтобы вытащить братца из тюрьмы. Это ты, долбаная сука! Ты их изменила, так?! - Ханна! – прикрикивает она, - Да, я их изменила. Мне было четырнадцать. Как и тебе. И я мало что тогда понимала. Сейчас же, спустя шесть лет, я поняла, что во всем, что тогда произошло, виновата ты. Ты запала на Брэдли. Ты крутилась вокруг меня только ради того, чтобы увидеть его. Ты заигрывала с ним. Ты сама под него легла. Ты обманула его. А потом вывернула все так, будто это он набросился на тебя. Ты пришла на мой день рождения, а сама зазвала его в подвал. Ты хотела этого. И ты это сделала. - Ты… чокнутая сука…       Я чувствую, как внутри что-то надламывается, а потом с треском рушится. Слабость завладевает всем моим телом, а горечь ощущается настолько сильно, что мне кажется, будто у меня не хватит всех слез мира, чтобы выплеснуть эту горечь. Я вновь становлюсь слабой и беспомощной, жадно хватающей губами воздух куклой. Все слова, что могли бы быть мною произнесены, вдруг растворяются, оставляя на своем месте лишь тугое молчание. - Ты и так загубила жизнь моего брата. Шесть лет – это немалый срок, - продолжает она, но каждое ее слово звучит как насмешка над той маленькой четырнадцатилетней девочкой в перепачканном кровью платье, - И я не смогла больше молчать. Не смогла скрывать правду. Ты умело обманула всех. Невинная маленькая идиотка, которая убедила всех в том, что мой брат злодей. Теперь получи по заслугам. Тебя наверняка вызовут. Знай это. Тебя обвинят в даче ложных показаний. - Тварь…, - голос дрожит так, будто мой мир вдруг поглотило стихийное бедствие в виде урагана и землетрясения. - Прощай, Ханна. В следующий раз, если ты осмелишься мне позвонить, я запишу наш разговор и передам полиции. Тебя накажут еще и за угрозы.       Вайнона кладет трубку. И это становится для моего организма сигналом. Мои глаза превращаются в водопады, выливающие из организма все накопленные годами слезы. Я падаю на руль и начинаю вопить от боли, разрывающей мое сердце. Мне будто становится тесно, словно воздуха в салоне машины больше не хватает, и я вылетаю на улицу, бегу по тропе и в два счета оказываюсь на своем любимом месте, которое видело все оттенки моей души. Я швыряю телефон об землю, подлетаю к первому попавшемуся дереву и начинаю молотить по нему кулаками. Боль в моих костяшках от встречи с твердым стволом помогает хоть немного ослабить душевные муки. Я задыхаюсь, теряю остатки сил и падаю на землю, где продолжаю реветь, словно раненный зверь. Сладковатый запах крови ударяет мне в нос. Сквозь слезы я вижу свои руки, покрытые багровой жидкостью. Но мне плевать. Я впиваюсь пальцами в землю, стараясь хотя бы так найти поддержку, чтобы окончательно не впасть в истерику. - Ханна? Ханна! – чей-то голос, такой теплый, такой родной, такой нужный мне сейчас, взывает ко мне издалека, - Эй, Ханна. Боже.       Чьи-то нежные руки обнимают меня и пытаются побороть мои конвульсии. Я мысленно хватаюсь за этот голос, за тепло этих рук, чтобы вернуться к реальности. - Ханна… Ханна, Ханна, Ханна. Ты меня слышишь? – этот сладкий голос продолжает повторять мое имя, и мне так хочется, чтобы он заполнил все мое сознание, до краев.       Я чувствую нотки карамели во вдруг окутавшем меня запахе, а еще… отчетливый запах алкоголя. Сладкие нотки сливаются с пронзительным, резким запахом виски. Кажется, виски.       Я начинаю понемногу приходить в себя и улавливаю еще пару деталей. Меня держат в крепких объятьях, я чувствую под своим телом чьи-то худые колени. Нежные прикосновения холодных пальцев ложатся на горячую кожу моего лица. И… короткие светлые пряди прямо надо мной. - Софи? – неуверенно бормочу я. - Да, Ханна. Я здесь, - слышу я испуганный голос, - Все хорошо. Успокойся, Ханна. Я рядом. - Ты… не можешь быть Софи, - шепчу я, протягиваю руку и пытаюсь дотронуться до шелковистых прядей волос, - Софи на меня плевать. - Ханна…, - нежный голос завладевает мной полностью, вводя меня в некое подобие транса, - Прошу тебя, успокойся.       Мой организм, к счастью, все же оказывается сильнее, чем я предполагала. В считанные секунды я вдруг прихожу в себя. Я смахиваю с лица остатки слез, вытираю глаза и теперь уже отчетливо вижу перед собой Софи Майер, оторопело глядящую на меня. Страх, тревога и нежность – удивительный коктейль эмоций в ее медовых глазах. - Отпусти, - твердо произношу я и в следующий миг вскакиваю на ноги, с силой оттолкнув от себя Софи, - Какого черты ты здесь делаешь?       Мной завладевает стыд. Увы, я не привыкла показывать свои слабые стороны. Никому. Даже той, кому все еще принадлежит мое сердце. Стыд зовет на подмогу злость, ведь она решает любые вопросы быстро и безжалостно.       Я делаю несколько шагов в сторону, чтобы оказаться как можно дальше от все еще сидящей на земле Софи, которая испуганно следит за каждым моим движением. - Успокаивай свою ненаглядную Келси, поняла? – жестко говорю я, - Как ты посмела ко мне прикоснуться? - Ханна, я… - Нет! – рявкаю я, - Пошла ты к черту, Софи Майер. Пошла. Ты. К. Черту, - я отчетливо проговариваю каждое слово, все еще дрожа всем телом, - Мне не нужна твоя жалость. Оставь ее для своей шлюхи! - Да успокойся ты! – орет она, вскакивает на ноги и подлетает ко мне, - Что мне было делать, а? Оставить тебя тут биться в истерике?! А? - Именно так! – рявкаю я ей прямо в лицо, но она даже не вздрагивает, - Еще раз. Пошла нахуй отсюда! - Сама иди! – Софи медленно выходит из себя, и это взвинчивает меня еще больше, - Я увидела тебя здесь и… - Мне плевать! Ты должна была пройти мимо, ясно? - Не говори мне, что я должна делать, а что нет, Ханна Джордан, - ехидно шипит она, крепко впиваясь в меня злобным взглядом. - Если ты сейчас же не свалишь, я спрыгну нахер, - я указываю на крутой обрыв. - Валяй, долбанная манипуляторша! – кричит она, отходит от меня, и ее окончательно срывает с петель, - Как же вы достали все! Ну какого хрена?! Вы все ебнутые! Все!!! Вам всем надо лечиться, мать вашу! Сколько можно уже?! Да подохните вы уже все! Подохните! Мне плевать, ясно?! Я больше не буду никого спасать. Я устала. Устала, ясно?! – сквозь кипящую злобу прорываются горячие слезы, которые брызжут из ее глаз, - Почему я всегда крайняя? Ну почему? Почему всем вам можно ошибаться, а мне нет? Что бы я ни сделала, я всегда плохая. Блять! Я всегда плохая. Я пытаюсь сделать как лучше, но все равно остаюсь хреновой. Да пошли вы все!!! Отныне мне плевать. Я буду делать так, как хочу я, - рычит она, а я расширившимися от крайнего изумления глазами наблюдаю за тем, как она мечется по поляне, - Я свободная! Я сама себе хозяйка. Мной никто больше не будет манипулировать, ясно? Ни ты, ни Келси… никто! Так что… прыгай, если хочешь.       Она дергано вытирает слезы, дарит мне последний обуреваемый яростью и решимостью взгляд и широким шагом покидает поляну.       Что это было? Я напрочь забываю о собственной истерике, ведь мой мозг сейчас занят анализированием того спектакля, что только что закатила Софи. Ее слова, автоматной дробью вылетевшие из ее рта, не складываются в моем разуме в единую логическую цепочку, но одно я вдруг осознаю точно. Келси, мать ее, Харпер. Что именно ты сделала с Софи?