Горячая Линия Извинений

       — Когда мне было десять, я задушил котёнка. Мне… Жаль…        — В подростковом возрасте, лет в пятнадцать, я с ребятами кидал кирпичи с недостроенного дома и случайно убил другого подростка. Он вышел из арки внизу и прямо под летящий… Кусанали… Помилуй меня, мне так жаль…        — Я хочу извиниться за то… Что убил одного парня в пьяной драке… Я завёлся от бестолковых издевательств и забил его до смерти… По сей день я живу и вспоминаю, как разукрасил его лицо…        — Мне в старшей школе нравилась соседская девочка, но она не дала мне, и я взял силой. Задушил.        Голова виснет, словно под свинцовой тяжестью. В груди цветёт холодом жидкого азота мерзкое ощущение.        — Я отравила свою сестру за то, что она увела у меня парня… Мне так жаль, что я сглупила и не выбрала другой способ её убить…        Пальцы зарываются в грязные волосы. Глаза зудят, их хочется сомкнуть, но это будто бы даже больно. Словно иглы царапают белок.        — Эй, дядь всепрощающий? Ты че, правда думаешь, что разговорчики с тобой могут отпустить грехи?        — Эй, а если я извинюсь в этой будке, то я смогу выйти и сразу же снова что-нибудь сделать?        — Всепрощающий, а это не богохульство — брать на себя божественные обязанности?        — Мою сестру задушил какой-то уёбок, и виноватого так и не нашли. Ты что, хочешь подарить этому мудиле шанс искупить грехи?!        Это тяжело слушать.        Тяжело.        На каждое чистосердечное приходилось одно бахвальство. Некоторым звонящим нравилось рассказывать о том, с кем и что они совершили. Рассказывали вскользь, не выражая ни капли осознания, что поняли, какой урон нанесли. Это…        Это не то. Не то, для чего создавался этот проект.        Но он упорно слушал до поздних ночей.        Ради тех, кто правда раскаялся.        — Я по велению бабушки утопила щенят… Мне жаль… Что я даже не испытываю сожаления об этом.        — Я хочу попросить прощения за то, что сдала дочь в детский дом ради нового мужа… Этот козёл всё равно меня бросил спустя полгода! А дочка уже не хочет меня видеть, я едва её вернула к себе у приёмной семьи, и она стала сбегать! Властительница, я ужасная мать! Вималочка, где же ты… Вернись к маме, пожалуйста…        — Я разбил вазу о голову моей матери. И прятал труп неделю, пока не стало вонять.        — Мне ужасно жаль, что я не сделала аборт из-за давления семьи… Я смотрю, как сын растёт худой и бледный… С моими братьями-наркоманами под боком, крадущий еду на улице и носящий застиранные тряпки… Отец бьёт нас всех, и меня с матерью за волосы таскает на глазах у ребёнка… Он не заслужил жить здесь, в этом аду со мной… Лучше бы не рождался совсем!        — Мне жаль, что я сорвался… Родители работали наизнос, чтобы оплатить мой рехаб… А я что…        — Здравствуй. Меня зовут Шакал. Надеюсь, то, что я скажу, не уйдёт в небытие, и там, на другом конце, правда кто-то что-то слышит… Тебя люди на улице называют «Всепрощающим» или «Господином-Извинение», но мне кажется, что эти имена какие-то странные… Тебе стоит придумать другое имя, что будет у всех на устах. А теперь ближе к делу. — Голос у человека был спокойным, тягуче-ласковым. Тигнари, который машинально запускал запись за записью, проморгался сухими измученными глазами и посмотрел на горящую кнопочку на аппарате. — Я убил. Кое-кого. — Прямо в трубку раздался услаждённый вздох. От него потекли боязливые мурашки по спине брюнета. — Я привёл одного симпатичного молодого парня к себе домой, за милыми разговорчиками споил пивом со снотворным… Привязал его руки к изголовью кровати… Знаете, его было тяжело носить, для его-то миниатюрного роста. И вот, я связал его и ждал, когда он проснётся. Есть в этом что-то такое… Наблюдать за чужим сном… Скучновато, конечно, но если представить, что это последние мгновения его спокойствия, то становится значительно интереснее.        У Тигнари ледяной пот болезненно катился по загривку.        Люди редко описывали в деталях то, что совершили…        Шакал явно не раскаивался. Он пришёл в будку и взял трубку только ради того, чтобы вспомнить приятные моменты. Чтобы похвастаться перед человеком, который обязательно выслушает и не скажет полиции.        — Когда он проснулся, то сразу же стал брыкаться и кряхтеть. Ругался на меня, ох, властительница, голос его был как у мальчишки… Я дал ему по лицу. Звук был такой звонкий… Он вскрикнул, притих ненадолго. Похоже, я ударил его слишком сильно. Зато довёл до слёз. Мне не описать словами, как приятно смотреть на страх и беспомощность. Слушать крики… Но этот парниша оказался каким-то пассивным. После первого удара стал таким смирным, в глаза не смотрел. Ну, хотя бы не лежал абсолютно без чувств, а то стало бы скучно.        С ним беседовали. Звонок был на автоответчике, Тигнари в момент этого монолога был на работе, но гад на телефоне рассказывал эту историю, как сказочник приятелю. Словно бы делился впечатлениями о романтичной встрече, стараясь объять необъемлемое сочетание впечатлений, образов и чувств в один разговор, внести это всё обилие опыта в голову слушателя.        Тигнари, слушая параллельно свой стук сердца, внимал дальше.        — Тогда я долго думал, как же его развести на эмоции. Начал раздевать. Специально, медленно, расстегнул его ремень. Сучёнок даже не сопротивлялся, не брыкался. Только попросил не убивать… Пф… Малыш не знал, что из моего дома живым никто не выходит.        Искажённый шипением голос достаточно монотонно рассказывал это, пусть и с налётом фамильярного тона. Но детали… Дьявольские детали делали этот рассказ столь ужасающим. Он помнил всё.        Как же страшен мир, где есть человек.        — Впрочем, подозреваю, он был таким смирным, когда я его раздевал, потому что я подцепил его в гей-баре… Но да ладно. В общем, тогда я сходил за ножом. Вот тогда и началось веселье. Как он завизжал… Стал елозить по кровати, пытаясь от меня отползти. Разревелся. Я поигрался с ним немного… Придавил ноги, легонько порезал кожу. Знаете, красное на белом так красиво выглядит. Я совсем не расстроился, когда бельё замаралось. У меня вообще некоторого рода фетиш. Люблю делать это в постели…        — Больной ублюдок… — шепнул ландшафтный дизайнер, отсаживаясь от стола прочь. Подальше от прокажённого аппарата. Пряча бледное лицо за ледяными от ужаса ладонями. И всё равно глядя сквозь пальцы на кроваво-алую точку в темноте.        Он — единственный слушатель. Только ему доведётся знать правду, которую не ведает больше никто.        — Так вот, я резал его, он вскрикивал, барахтался и плакал. Когда мне наскучили одни только вскрики, я пронзил его икру, там, где не смертельны ранения. И он снова заверещал. Я думал, что оглохну. Через минут двадцать я его оставил. В комнате отчётливо пахло кровью, да и покрывала все были багровые… От тёмного к светлому… Венозная кровь же темнее. У меня на кровати был весь ассортимент… И парень-то ещё был жив. Тяжело дышал и без сознания был, но живой же. Я решил проверить на живучесть и оставил так, без помощи. Молодой оказался слабеньким. Зашёл через час, а он холодный. Ну, пришлось разобрать его как конструктор. Руки — отдельно. Ноги — отдельно. Голову хотел оставить, но понял, что она просто протухнет и будет мерзко вонять… Так что тоже в пакетик и на помойку. Утилизировать мусор нужно правильно… Разве нет?        Тигнари пронзило страхом, как молнией, чьи тонкие ответвления потекли дальше по клеточкам тела.        В университете он активно поддерживал экологические объединения и был их постоянным участником.        Это же… Просто совпадение…        …Да?

***

       — Я выеб свою сестру. Этой мефедроновой шлюхе даже понравилось.        — Я изнасиловала двух парней. Споила вдрызг в караоке-баре в Инадзуме, и там же…        — Тигнари? — в дверь вежливо постучалась сестра. Брюнет отлип от стола, к которому, судя по ощущениям, прирос. Сальные волосы свалились на глаза. По коже под одеждой будто бы была мерзкая жирная корка. Её бы смыть. Содрать с бархатным покрытием на мышцах под названием кожа.        Но… Нет сил.        Он не спал эту ночь, просыпаясь в ледяном поту. Кофта на спинке стула при каждом пробуждении казалась кровожадным психом. Тень между дверцами шкафа будто бы была провалом приоткрытой дверцы, в которой мог быть кто угодно. Не имея возможности проспать больше часа в тревожных пробуждениях, он в итоге поднялся, споткнулся с головокружением, включил лампу на столе.        Свет озарил пространство, и все демоны, выползающие ночью отхлынули от него, скаля зубы и обнажая бордовые от крови ножи.        Тигнари сел слушать ночные звонки. Он никогда не отвечал на звонки, но имел честь этой ночью успокоить женщину, убившую своего тирана и прибежавшую биться в истерике и ужасе в будке, клясться, что убьёт себя за это. На тёмной улице криминального района.        Какая гадкая романтика.        — Тигнари? — повторилось снова, дверь открылась без разрешения. Молодой мужчина потёр глаза, ведь свет из коридора ослепил его, пронзая болью зрачки. Окна в его комнате были занавешены и до этой поры успешно дарили ему мрак.        Он боялся темноты, ведь в ней ходит всякая падаль, которую он слушает ежедневно.        Но не мог без неё больше жить.        — Прости… Не выспался. — Он спрятал лицо в руках со вздохом. Глаза зудели адски. Нужно было бы купить капли. Или снотворное…?        — Нари, уже десять утра. Ты разве не должен быть на работе… — сама она уже была одета на выход. Пары в университете начинались поздней обычного. — Оторвись ты уже от телефона. Передохни от него. Давай я за тебя сегодня прослушаю записи и приму звонки?        — Не надо. — Он зажмурился, ведь глаза вновь пронзила боль от лопнувшего капилляра. Будто изнутри перцовкой залили. — Нечего тебе слушать ужасы, о которых там рассказывают…        Он грузно поднялся. Голова кружилась. Казалось, тело не в порядке, всё казалось слишком тяжким. Слабый палец переключил аппарат на автоответчик.        За закрытыми шторами и одержимым прослушиванием историй чужих грехопадений Тигнари позабыл про работу, время и обязанности. Странно, ошпаренной спешки тоже не было. Он вяло выгнал Коллеи, чтобы переодеться, а затем неспешно, не завтракав, вышел на место работы.        Под веками рисовались уродливые картины. Разбитые вазы с кровавыми брызгами на осколках. Побитый младенец рядом с валяющимся в экстазе наркоманом. Раскрошившийся кирпич в кровавой луже. Задушенный котёнок на обочине дороги.        Кровавые простыни.        Дух захватывает. Жуткой когтистой хваткой сжимает в груди, пережимая сердце, и отпускает нескоро. Словно повис на ниточке над чёрной жадной пропастью, и только чудом нить не оборвалась.        Вырываясь из отвратных мыслей и попыток представить, каково было тому юноше, Тигнари посеменил по улице дальше, оглядываясь опасливо на каждого встречного мужика.

***

       Прошло четыре недели. Месяц. Одна двенадцатая года.        Тигнари не спал. Просто валялся на постели в позе эмбриона. Сверлил пустым безжизненным взглядом стену возле своей несвежей кровати. Вокруг, прямо как осколки чужих мерзких воспоминаний, валялись неаккуратные вещи. Одежда, сброшенная на пол от морального истощения. Остатки ужинов, которые он случайно ронял на немытые доски подле стола. Уроненные бумаги.        Он ничего не подбирал из этого, рискуя просто не разогнуться и пасть прямо так на пол.        Мать и отец звонили домой, вопрошая про успехи и самочувствие вдруг повявшего сына, но на их горячей линии уже сидела Коллеи, а не он. Сестра тоже о нём заботилась — приносила ужин в комнату и следила за домом, как могла. Он гордился ею. С самого дня, как её взяли в семью. Затюканная и тихая, она боролась с тяжким грузом прошлого, росла и цвела.        Была недалёкой двоечницей, а стала хорошисткой. Смогла попасть в университет, переехала к нему, потому что так быстрее добираться на учёбу. Устраивала свою жизнь при помощи близких, ставших ей опорой.        Но глядя на то, как она пальцем накручивает провод телефона, улыбается, болтая с подружкой в гостиной… Он не мог с отвращением к своему больному рассудку перестать представлять, как с ней происходят самые ужасные вещи. Что на неё буквально за дверью нападёт какой-то бешенный наркоман. Что возвращаясь с вечеринки она попадётся в лапы маньяка. Что выпьет напиток из чужих рук и отравится или потеряет право на собственное тело на некоторое время.        В этом мире столько грязи.        Он не хотел отпускать её в него вновь. Не хотел отпускать к подругам. Не хотел отпускать на учёбу и в клуб рукоделия.        Но отпускал, каждый день ощущая растущую тревогу. Ведь люди вокруг них опасны. Он мог не сомневаться только в одном себе.        Ведь звонить ему мог любой. И он даже не узнает человека по голосу, избитому плохим качеством изобретения и затерявшемуся среди тысяч других голосов, что слышали его осквернённые уши.        Раздался звонок. Тигнари был на линии и решил ответить в этот раз своим голосом. Он оперативно поднялся, прошлёпал по пыльному и колючему от крошек полу и взял трубку.        — Алло, это Горячая Линия Извинений… — начал он замогильно и не узнал собственный голос. Он не разговаривал длинными выражениями уже… Полнедели…? Только «да», «нет», «не надо», «угу» с Коллеи. И на работе точно так же.        На том конце молчали. Подумалось, что пошутили, но…        — Надо же. Не думал, что ты правда отвечаешь на звонки. Я польщён.        Молния пронзила тело снова. Он узнавал его.        Он узнавал его.        — …Шакал… — вздохнул он, тут же ощущая, как это становится всё труднее и труднее. Кислород разряжался и становился тяжёлым, свинцовым и тягучим.        — Ты помнишь. Я польщён ещё сильнее… — у Тигнари под кожей пополз мороз, наливаясь льдом в мышцах. Маньяк. С ним теперь правда разговаривал тот маньяк. — Я явился рассказать об ещё одном случае… Всепрощающий, выслушаешь ли ты меня…? Хм… Ах, нет-нет, это имя тебе совсем не подходит.        Вот именно.        Вздохнув поглубже, стал мужаться.        Ему нужно было понять, как работают такие патологические рецидивисты. Как они видят мир и как его ощущают.        Осведомлён — вооружён. А ему нужна целая оружейная, чтобы уберечь близких.        — Я… Слушаю тебя, Шакал. — Снова вздох. Довольный, обольщённый. Почему же его так отчётливо слышно?        — Тогда по порядку… Мой выбор не изменился с прошлого раза. В этот раз был крепкий паренёк, спортсмен. Хитрец такой, вился предо мной, в глаза заглядывал… Я решил, что упускать такой экземпляр не буду, забрал к себе домой. Я снова усыпил его, делая вид, что мы только разогреваемся. У меня было какое-то особое желание проверить его на прочность… Так что я связал его по рукам и ногам и принёс монтировку.        Рвотный позыв перебил дух. Тигнари, сглатывая, подрагивал, боялся представить, на что ему нужна была металлическая изогнутая палка.        — Сначала я решил ударить по щиколотке… Там совсем нет мышц, лишь жилы и кости… Я не зафиксировал его прямо на кровати. Кстати, прошу заметить, свежей и белой, как снег с девственных гор Мондштадта.        Отвратная романтика.        — Парень начал кричать, биться и пытаться сползти с кровати. Мне ничего не стоило догнать его, когда он свалился с неё. Я наказал его ещё ударом по ногам. Я колотил его, пока кожа не стала… М… Как бы описать этот цвет… Поможете подобрать точный оттенок?        Он издевался.        — Какой… Какой был цвет. Базово. — А он подыграл.        — Что-то среднее между красным и синим. Как фиолетовый… Но так звучит не впечатляюще.        — Сливовый…? — тихо предложил он собеседнику. Мужчина слышно прислонился к одной из стенок.        — Отлично. Пусть будет сливовый. Так вот. Я бил, пока его кожа не стала сливовой. Я даже сломал ему ключицу, он так отчаянно кряхтел и стонал, когда пытался отползти на локте со сломанной ключицей. Косточка сместилась, и кожа стала так необычно выпирать…        Тигнари снова чуть не вырвало.        Это было отвратительно.        — Я думаю, что сломал ему рёбра. Мне вот любопытно было, как можно сломать все кости человека в труху, но не убить? Это же страшно больно. Но интересно увидеть, как выглядит кожаный мешок… Но да ладно. Я сломал ему много костей, и он тоже стал терять сознание. Он, кстати, прожил дольше. Почти пять часов он то терял сознание, то возвращался в него. Я смотрел, как он ползает или пытается разорвать путы. Вот так: мышцы нарастил, а их потом монтировкой тебе в кровавую кашу со сливой… Он умер у меня на глазах. Скучно. Становится так пусто, когда жертва затихает.        — Зачем ты это делаешь?        Наивно. Но он правда хотел понять. Для чего. С какой целью. Что он хотел?        Шакал промычал заинтересованно. Словно заигрывающе.        — Я разве не дал тебе понять? Мне было скучно. И я решил развлечься.        — Человеческая жизнь для тебя — игрушка? — Тигнари почти звучал как психолог. Спрашивал с некой ненавязчивой мягкостью. Но самого трясло. В теле стылый ужас ползал.        — Своего рода, да. — Прозвучало лишь на том конце. Эта непринуждённость убивала. И причём не только фигурально.        Он бы мог позвонить в полицию. Всё в деталях пересказать.        Но не мог, связанный своим же обещанием.        — Почему вы звоните мне? Почему рассказываете об этом?        На том конце долго молчали. Казалось, что Шакал вдруг решил бросить трубку, но…        — Мне очень хочется рассказать об этом. Вот и всё.        — Почему ты выбрал именно тех парней? — спросил тогда Тигнари. В голове не укладывалось, как можно с такой наглостью соглашаться, что жизнь человека в его руках — игрушка? Как можно рассказывать об убийствах просто так? Не для того, чтобы сдаться властям, облегчить душу и так далее.        — В барах люди зачастую склонны ездить по чужим домам и продолжать вечер. А эти двое сами проявляли ко мне интерес.        — Но ты был в гей-баре. Ты мог встретить только мужчин-гомосексуалов. У тебя к ним особое отношение?        — Да нет… Я и девушек мучил. Они кричат даже активнее парней, но мне почему-то лично не зашло их пытать. И я переключился на доступных мальчиков. Семьи всё равно от стыда их не ищут…        Молодой человек молчал, сверля невидящий взглядом пол.        Столько судеб оборвалось и оборвётся, просто потому что кому-то стыдно.        — Ну, спасибо, что выслушал. А я пойду. До свидания.        — Стой!!!        Но трубку сбросили.