В Свете Голубых Огней.

—Легенды, слагаемые веками, часто схожи с небылицами, от чего в них и не верят. Ну верно ведь! Кто же поверит в прекрасную девицу с длиннющей шеей? Или современную легенду о женщине с разрезанным ртом? Хотя, всё же во времена, когда легенды всё ещё зарождались, в них верили всем сердцем. Так, словно сами были свидетелями тех событий, о которых повествовалось. А может, это всё было на самом деле? — медленно произносит спокойный мужской голос. Юноша сидит в кресле напротив камина в окружении бесчисленных книжных полок, забитых книгами. В руках его книга в твёрдой матовой обложке молочно-белого цвета. Прямо посреди обложки вырисован серебряный круг, внутри которого чёрными иероглифами написано название. Совсем рядом от края обложки тянется алая нить, что подтекает кровавыми каплями, заканчиваясь в противоположном конце. Не уж то парень в такой элегантной светлой рубашке, поверх которой надет тёмно-коричневый жилет, и с такими же по цвету брюками и в строгих очках в прямоугольной оправе читает очередной слащавый роман? А может это детектив такой? Хотя, если присмотреться, то есть в нём что-то резвое, даже несерьёзное, от чего в душе появляются сомнения по части романов. —Вы ведь тут совсем недавно? Прошу прощения, —поправляет чтец очки и медленно встаёт, от чего кресло за его спиной недовольно скрипит, —Я Эдогава Ранпо, а Вы, дорогой слушатель, сейчас в моей библиотеке. Классное место, да? Мой босс подарил мне её много лет назад. Тогда здесь едва ли было полсотни книг! И в правду, здешняя округа выдавала искреннюю любовь и долголетие библиотеки. И всё же сложно представить, как раньше, входя за тяжёлую деревянную дверь, в глаза бросался лишь один стеллаж, что был на половину пуст. — Вы находите это странным? Ну и не удивительно! Глупцам не понять моего счастья! — громко проговорил Ранпо, снимая очки. — Но Вы ведь здесь не для этого? Какие жанры вас интересуют? Романтика? Ужасы? Мне вот совсем не нравятся такие истории! Слишком скучно, а факты утрированы или вовсе не имеют смысла. Двумя словами: авторы идиоты! Кажется, этот чтец был ужасно зол, от чего даже момент закрытия книги со столь странной обложкой показался слишком резким. —То ли дело фантастика, где любое твоё слово — закон! Ох? — на свету глаза Эдогавы сверкнули, став похожи на изумруды в солнечном свете. — Заинтересовала книга? Могу понять, — прежне более яркий голос в миг стал спокоен, а два глаза сощурились от улыбки, расползающейся по его лицу, — ведь эта книга, хоть и не идеальна, но сюжет вполне трагичен и одновременно… Думаю, всё же не смогу описать его. Стоит один раз прочесть самому. Но, — громко хлопнув в ладоши, он отошёл в сторону и притащил за собой второе кресло и кружку дымящегося чая, — раз вы явились сюда, а у меня хорошее настроение, то я, будучи лучшим рассказчиком и величайшим гением, расскажу Вам её. Кресло, несмотря на свой старый вид, было совершенно чистое, оббитое приятной тканью цвета кофе. Оно немного поскрипывает при движениях, но остается таким же устойчивым. Возможно, в таких креслах чаще представляются пожилые люди, что дрожащими руками держат старую, совсем потрёпанную книгу. На их переносице всё норовят сползти очки, а ноги укрыты старинным пледом, имеющим странный узор. И ведь сам вид библиотеки наталкивает на такие мысли. Полки, достающие чуть ли не до потолка, выполнены из тёмного дуба, покрытого глянцевым лаком, похожи на деревья в лесу, выстроенные на подобие лабиринта. Войдешь с одного конца, ступишь всего ничего, а вернутся назад будет уже трудно. Это место, покрытое завесой мягкого тёплого освещения и запахом ели, чая и костра, очень похоже на возвращение в далёкое прошлое. Здесь не видно современной аппаратуры, даже за освещение в некоторых местах отвечают свечи! Вот так дивное место. Тепло распространяется от камина по телу, а чай с приятным вкусом льётся по горлу, заставляя отбросить все мысли так далеко, как это возможно. Здесь нет лишних шумов, есть лишь треск брёвен и тихий скрип кресел. Может быть, этот юноша специально обустроил здешние места так, словно это место — укромный уголок. Место, где можно спрятаться от всех проблем и забить голову сюжетом из очередной книги. — Могу предложить сладости! — двигая стол на маленьких колёсиках, воскликнул Ранпо, что после уселся в своё кресло и взял какой-то батончик. — Но себе! Вы, дорогой слушатель, вольны лишь внимать мою речь и вести себя тихо! Кто ж слушает истории шурша фантиками? — поднимает он бровь, снимая со сладости упаковку и отправляя её в рот с громким шелестом. — И так, я начну рассказ… Пожалуй, не совсем по порядку. Вздох слетел с его губ, растянутых в улыбке. Он взял свою кружку и указал на книгу, что в какой-то момент положил, на подвинутый им стол. — Эта книга называется: «В свету голубых огней». Проще говоря, простой фэнтези-роман с обычным, с одной стороны, сюжетом. Но вот что я скажу: не давайте свой вердикт раньше времени! Эта история началась много лет назад, тогда, когда люди были глупцами и слагали миллионы легенд про богов, демонов и прочую ересь. И жил в те времена юноша, что был рожден наследником одного из величайших, на то время, рода самураев. Про него так же было немало легенд, но вот, что говорили о его внешности, — вновь взяв в руки книгу Эдогава начал читать, — «Взгляд холоднее, первого выпавшего снега, глубже, чем воды озера Бива и ярче, чем обточенный алмаз на свету. Волосы жарче огня и ярче солнца, а руки сильнее разъярённого тигра в период засухи и голода. Будь он божеством, то непременно затмил собою звёзды». Банально, скажите? Но этот юноша и в правду был неплох собой. Сложен прекрасно, чему заслугой многолетние тренировки, глаза, как и описано были холодны, пронзая сердца врагов, так ещё имели совершенно странный для японца цвет — голубой. А ещё страннее волосы, цвета заката. Говорят, его бабушка была родом из Европы, но в то время… Думаю, Вы сами понимаете, что это маловероятно. Снова отпивая чая, нынешний рассказчик медленно стал погружаться в свой рассказ.

***

Много лет тому назад, в далёкие времена, когда Токио ещё не был официальной столицей Японии, у моря, в гористой местности ярко цвели клёны, полыхая алым пламенем. Меж прекрасных деревьев строились дома, храмы и рынки, а народ был счастлив, хоть и не безбеден. Нынешние управленцы сей деревушки был знатный, известный на всю округу род самураев, что несут своё существование с периода появления самого первого императора Дзимму — род Накахар. Их семья ещё два века тому назад отстроила себе родовой дом, что был украшен печатями с изображением камелии. В то время камелия полностью отражала дух их семьи: цветущая красота, которую не жаль прервать достойной смертью. Каждый из их рода выделялся своими поступками, и каждый потомок превосходил другого. Если самый первый одержал победу в битве за свою возлюбленную, то его сын победил в битве за императора. Пагода, что отстроил их прапрадед, был величавым строением. Имел она в себе 3 этажа, умело выполненных из выточенного камня, с деревянными балками и искусными рамами для сёдзи. Каждый вход, что главный, что чёрный в нём был сделан по совести. Некоторые из сёдзи были затянуты тканью, на которой были вышиты узоры камелий с лотосами, среди которых стоят прекрасные белые журавли с золотистыми перьями. Приписать к этому их личный сад, в котором был как и сад камней, так и тропы, усеянные цветами всех видов, то складывается поистине прекрасная картина. И всё же это место краше всего в середине осени, когда клёны сбрасывают алые листья, что усеивают своим пламенем любую поверхность, а цветы разносят по округе последние сладкие нотки перед наступлением холодной зимы. Во время холодов, когда выпадает снег, эта пагода вместе со всей деревней, словно погружается в глубокий сон. На крышах лежат снежные горы, а деревья, совсем голые, склоняют свои тёмные ветви, словно усталые крестьяне после посева риса в летнее пекло. Конечно, несмотря на свой статус, многие из рода Накахар помогали крестьянам. Они за свой счёт чинили покосившиеся дома, сами сеяли рис вместе с простым людом и устраивали празднества, на которых угощали и нищих и богатых. Иногда, после командировок они привозили разные продовольствия, а вместе с ними новых слуг и новые легенды, что жили в других деревнях. Эту семью любили и чтили, а уважение к ним было чуть ли не на уровне самой императорской семьи. Особенную же любовь весь люд питал к сыну нынешнего главы Кэнсукэ Накахары — Чуе Накахаре. Он был рожден младшим ребёнком в семье, а также единственным сыном и наследником. Конечно, как единственного сына его баловали и позволяли достаточно многое по сравнению с другими детьми. Но всё же особенно выделялась его мать. Женщина баловала сына лаской, постоянно берегла, как самое дорогое сокровище. И хоть муж её был недоволен, она ничего не могла с собой сделать. Но всё же, будучи наследницей знатных кровей и самой умной женщиной на деревне, она научила сына многим хитростям и при этом нежности, недоступной многим мужчинам. И сын благодарил её: он припадал к её ногам по возвращению домой, с дальних поездок привозил самые роскошные подарки, а её слова не смел ставить ниже чужих, иногда даже устраивая бойни из-за нелестных сплетен. Повезло в такой семье родиться здоровому сынку, что чтил родителей. Может благоразумностью он и не очень отличался, ведь постоянно устраивая конфликты из-за своей недоверчивости и тяжелого характера, но Чуя всегда старался учиться. Проводил за тренировками дни и ночи, лишь бы отец гордился, а после ночами в свете единственной свечи читал старые свитки, рассматривая красивые иероглифы и повторяя их. Он ни разу не заставлял своих предков стыдится его. Возможно, боги и в правду посетили эту деревню. Может, они взаправду кинули свой взор на алеющие по осени деревья, поглощающие все дома в своём пламени. Но даже под взором небес нет способа изменить то, что предначертано. Тот, кто должен умереть — тот умрёт. Кто должен жить — будет жить несмотря на мучения. — Знаете, слышала я тут новость, — с небольшой усмешкой говорит девушка в легких летних одеяниях и с ведром в руках, — младший господин Накахара возвращается с севера! На вид девушке было всего семнадцать лет, быть может она и того младше! Вокруг неё сидело еще пять девушек, совершенно не схожих ни лицом, ни фигурами. Кто-то был красив, а кто-то своим плоским лицом заставляли горестно вздыхать. — Да ну, чего ты? Он разве не на год уезжал? — удивлённо вздыхает её подруга, что развешивает бельё. Этой девушке был уже второй десяток, она напоминала собой красивый цветок, но вот нос был весь кривой, а волосы коротко сострижены. — Как раз! Просто он услыхал, что в последние месяца люд простой стал пропадать, вот и решил вернуться, чтобы проверить всё самому. — И надобно отпрыску знатного рода за простой люд волноваться? Ну пошли они в лес, быть может дикие звери напали, ему то какое дело? — ворчит третья девица, пришивая заплатку на свою юбку. — Ана-сан, не ворчи! Род Накахар много лет бережёт нас. Так с чего бы ему не волноваться? Девушка, что ответила своей подружке Ане, выглядела здесь всех милее. Её волосы были красиво заплетены в причёску, но на вид ей было чуть больше тринадцати лет, от чего детская наивность проглядывалась в каждом нежном изгибе её улыбки. Ана же не была на неё похожа. Она была старше. Её волосы свисали в обычном хвосте, а внешне она больше походила на мужчину, ведь имела широкие плечи и узкий таз. — С чего? Не будь так наивна. Мы лишь работаем на них. А будет нас из тысячи на одного меньше или больше, так какая разница? — отвечала ей Ана, хмуря брови. —Девочки, не стоит спорить. Всё же это решение самого господина! Так какое право мы имеем взвешивать его? — ранее молчаливая девушка, сидящая на земле и обхватившая колени, наконец подняла голову. Если смотреть на неё в лицо, то особой красотой она не отличалась. Даже наоборот, она была слишком проста и неприглядна. Но её одежды были красиво украшены разными нитями, что создавали уникальный узор. — Вот-вот! Послушайте Юну-чан! —улыбнулась девушка с ведром. — Но вот, что я скажу, — тихо начала она, —слышала я, из их дома пропал один работник. Его не видели целых 3 дня! А после, его хладное тело сплыло по реке прямо к рыбакам! У тех аж лица побелели, да ещё и в глазах потемнело, думали, что сами там упадут замертво. — девушка всё время кружилась, рассказывая столь не лёгкую историю. Голос же её казался насмешливым. — Кириша, хватит кружится! Сейчас упадёшь и опять юбку порвешь. Твоя матушка уже все пальцы стёрла об иглу! — Предостерегла её Юна. Но всё же девушка упала. Так ещё взаправду разорвала подол юбки, от чего её подружки звонко засмеялись и стали ей помогать встать да уйти в дом, чтобы никто не увидел. Сегодня в деревушке было тихо, а звонкий женский смех лишь заставлял отпустить все переживания, что тяготили сердце. Если девушки радуются, так есть ли о чем горевать в столь приятный день? Так и рассуждал Накахара Чуя, проходя по деревне в самых простых, неприметных одеждах. Он жевал яблоко, купленное на рынке, как вдруг услышал девичий разговор. Конечно, будучи воспитанником древнего рода, он не мог позволить себе подслушивать… Но всё же, услышав пару фраз про себя, ему ничего не оставалось, кроме того, чтобы закатить глаза и, дослушав разговор, уйти. Всё же, простой люд — те ещё сплетники. Только дай шанс, и каждая собака будет знать о произошедшем. Нет, конечно частично девушки были правы. Младший Накахара уезжал на год, но вернулся вовсе не по причине того, что один из служащих погиб. Хотя это тоже после завлекло внимание юноши, а потому, что на севере вспыхнули войны, от чего его сослали домой. Естественно, Чуя хотел бы остаться и помочь, но чем может помочь самурай без своих одеяний или хотя бы катаны? И ведь на этом настояла матушка, говоря, что не стоит везде думать о войне на чужой территории, а нужно заботиться о родных краях. Но всё же сын был рад вернуться даже под гнётом невыполненного долга, как наследника рода самураев. Эта деревня всегда была дорога его сердцу, а каждая улочка скрывала свои воспоминания. Однажды у реки он выловил свою первую рыбу с местными рыбаками, а у старого дома на отшибе пробил насквозь руку, играя с местными детьми в прятки. Даже небольшой шрам остался на левой ладони! А вот на том дереве он просидел день и ночь из-за своей истерики по поводу… Чего-то? Да уж, в детстве он был совсем непокладистый: никого не слушал, шёл куда захочет, кричал, рыдал да топал ногами. Но после исполнения 12 лет отец перестал его жалеть и начал полноценно тренировать сына, не давая и часа на отдых, кроме ночного сна. Проходя по тропинке меж густо усаженными деревьями, в памяти всплывали нежные картины того, как ребенок со светлыми глазами бежит по тропинке с маленьким кульком, в котором 2 спелых персика. Листья ещё не пожелтели, но солнце печёт не так сильно, как летом. В городе переполох в связи с праздником душ, и никто не смотрит вслед ребёнку. Может, он бежал к друзьям, а может к чёрту на куличики, кто уж разберёт? Но улыбка на его лице сияла слишком ярко, слишком наивно и глупо. Дети ведь всегда достаточно глупы? Что яйцо может вообще понимать? Так рассуждают все, а значит и Чуя тоже. Он вновь и вновь отмахивается от глупых мыслей, крадущихся в голове. Это ведь просто детство. Просто время, покрытое тёмной дымкой. Алый лист срывается с ветви и падает прямо на плечо, откуда его сразу сбрасывают лёгким движением. Легко паря, лист падает на землю, словно выброшенный из дома ребёнок, наказанный родителями. Конечно, взгляд ледяных глаз ни на мгновение не бросился в сторону крохи. Мимо проезжали повозки, громко стуча колёсами и так и вовсе смешали алый кленовый лист с грязью. Чуя знал, что это лишь лист, но почему-то при виде этого грязного пятна его сердце чуть сжалось, как если бы он сам был тем листом. Столь странная параллель оставляла неприятное послевкусие и лёгкий намёк на боль в голове. Чуя живёт в этом мире уже двадцать четвертый год, а такое поведение присуще больше робкому ребёнку! Будь тут его отец и мог бы он читать чувства сына одним лишь взглядом, то явно бы раздосадовано помотал головой, усомнившись в своём единственном наследнике. Вдали уже виднелась крыша роскошного дома. Она выполнена в самом обычном в Японии стиле: Иримоя-дзукури. Её верхняя часть была сделана, кажется, из какого-то древнего и крепкого камня тёмного цвета, а нижняя — из тёмного дерева. Каждый, увидев издали эту крышу, знал, что прибыл на территорию рода Накахар, а значит впредь подчинялся правилам их дома. Лишь сам Чуя, видя эту крышу, ощущал прилив тепла и нежности. Возможно, на втором этаже за прикрытыми сёдзи сидит прекрасная женщина с тёмными волосами, заплетёнными в высокую причёску. Наверняка, она держит в руках чарку с чаем. Её губы, алые от помады, мягко прижимаются к краю посуды, а изящно накрашенные глаза слегка прикрыты. На ней, возможно, её обычные одеяния: может, это юката цвета глины, а может, роскошное кимоно с узорами камелий и журавлей. В мыслях юноши эта женщина выглядела совсем легкой и изящной, во взгляде читалась теплота, а в движениях проглядывались элементы танца, словно она не пьёт чай, а выступает пред самим императором. Его матушка всегда была такой. Сколько он себя помнит, она была гордой, но столь прекрасной, что ни только местные жители восхищённо вздыхали, но и прославленные гости в их доме задавались вопросом: «А не могла ли она быть богиней, снизошедшей с небес?». Не потребовалось и нескольких часов, как Чуя вошёл на территорию сада, сквозь который к самому входу вела тропинка, засаженная белыми цветами. У исшитых узорами сёдзи висели фонари алого и жёлтого цвета, на каждом из которых были написаны имена. Это были фонарики в честь душ умерших. Каждый год в начале осени, пока ещё тепло, а листья уже начали приобретать разные оттенки красного, в Японии проводился праздник мёртвых. В их деревне всегда устраивали танцы, посиделки у костра и разные гуляния. В детстве этот праздник поражал сердце ребёнка своей красотой: вся деревня была украшена фонарями, издали похожими на звёзды. Люди с улыбками танцевали, собравшись в круг на площади, а музыканты играли песни, под которые прекрасные девушки в кругу звонко распевали, не давая шанса на лице блеснуть грусти. В этот день грустить было не положено, ведь души родственников спускаются с небес и глядят за потомками. Как же они упокоятся, если их родственники будут лить горючие слёзы в этот день? Сёдзи плавно открылись, стоило слегка толкнуть их в сторону. Прямо за ними был высокий порог, у которого стояли несколько пар обуви в ряд. Тут находились небольшие дзори, что были вырезаны из светлого дерева и явно принадлежали младшей из его старших сестёр. Кёка всегда была миниатюрной, тихой и нежной девушкой. В свои двадцать семь она уже была успешно выдана замуж за любимого ей мужчину. Конечно, от неё уже все ждали ребёнка, но сама пара не торопились с такой незначительной деталью. Что уж не сказать о старшей дочери. Рядом же стояла пара гэта красного цвета, принадлежащих старшей сестре. Её звали Коё. По сей день она считается самой гордой девушкой в их деревне. Ей было двадцать три, когда она сама выбрала себе мужа, и двадцать пять, когда на свет появился её первенец. Тогда девушка вся расцвела, постоянно светясь изнутри. Сейчас ей было уже тридцать три, и в их семье было двое прекрасных сыновей, так похожие на свою мать и дочь, что стала копией отца. Несмотря на то, что она была лишь женой чиновника и матерью его детей, никто не смел глянуть на неё не так. Даже собственный муж во всём подчинялся ей, что было умом непостижимо! — Кто там? — с одного из коридоров выбегает человек в светлой юкате и тут же охает, расплываясь в улыбке, — Накахара-сан! Вы вернулись так рано! — юный парень подбежал к молодому господину и тут же низко склонился, — Ваша матушка будет в восторге от Вашего приезда. Молодой господин кинул на него взгляд и цокнул, скидывая на пол варадзи к тем самым дзори и гэта, наконец проходя по коридору. —Ацуши, оставь эти формальности. Может ты и слуга, но также мой друг. —Но друзей не оставляют без предупреждения на другом конце страны? — кратко подметил юноша со светлыми, словно снежными волосами, на что получил укол ледяного взгляда. — Прошу прощения, ты опять не в духе? — быстро двигаясь за Накахарой, проговорил Ацуши. —Конечно же нет! Я вернулся домой, а значит счастлив, как никогда. — его брови сошлись у переносицы, словно он пребывал в тяжелых думах, а губы плотно сжались, повторяя вид напряженных бровей. —Но тебя что-то тревожит? Госпожа увидит тебя, сразу всё поймёт и от переживания опять спать не сможет. Лучше скажи мне сейчас? В его тихом от природы голосе не было упрёка. Он звучал ровно и словно предлагал возможные решения. Таким уж был Ацуши Накаджима. Слишком тихий, слишком осторожный, слишком нежный. Он и выглядел так же! Был слишком похож на цветок лотоса, распустившийся вне сезона. Но, несмотря на свою робость, силы и смелости ему было не занимать. Однажды они с ним уехали в соседнюю деревню, никому не сообщив. Они много общались и смеялись, поднимая под копытами лошадей пыль. Но вдали они увидели горящий дом. И если Чуя ещё раздумывал, ехать ли, то белобрысый мальчик бросился к пожару, словно мёдом намазано. Будучи совсем юным, он бросился в пекло, пробирался сквозь обвалившиеся деревянные балки крыши, покрытые огнём, но всё же вытащил из дома тех, кого смог. В тот день Чуя лишь мог стоять снаружи и огромными глазами смотреть на горящее строение, из которого выбегает его друг, держа на руках маленькую девочку. А вслед за ним выбежали и старшие. Пусть в тот день его одежда подпалилась, пусть ему пришлось наискось обрезать чёлку, что ранее лежала ровно на его лице, он не грустил. Вообще он выглядел очень радостно, зная, что смог спасти целую семью. Накахара ещё долго стоял в стороне, смотря, как с нежной улыбкой Ацуши поглаживал голову девчушки и что-то ей говорил. Именно с того дня барьер «Прислуга&Хозяин» пал, рассыпавшись на мельчайшие частицы. —Матушке нет смысла волноваться, — тихо отвечает Чуя, сжимая руки в кулаки и быстро проходя к одной из комнат, прикрытой обычной выдвижной дверью без узоров, что под его прикосновениями со скрежетом отодвигается, — я лишь вернулся раньше. Чего такого? — Но должна же этому быть причина? —Ацуши, причина тому лишь моё желание. Ах да, не составишь мне компанию за чаркой чая? Предполагаю, что матушка и отец заняты сейчас. —Накахара, твой нрав погубит тебя. — светлые брови сходятся у переносицы, но парень лишь громко выдыхает, отворачиваясь. — Я принесу чай.

***

Их чаепитие длилось недолго. Слово за слово, и вот они уже в саду, обсуждают прошедшее за полгода, помогая слугам украсить и сад к празднику. Девушки, работающие в саду, всё кидали взгляды на молодых господ, что своими разговорами нарушали всю тихую идиллию сада. Но всё же ни одна не осмелилась пригрозить им или даже хоть слова вставить, пока из-за расшитых дверей не показалась статная фигура девушки в ярком тёмно-синем кимоно, что было покрыто серебристым узором цветов и облаков. Волосы девушки были высоко заплетены, а на лице красовался лёгкий макияж, что подчёркивал овал её лица и аристократичную бледность. —Брат, ты не сказал, что сумеешь приехать на праздник. Даже письма не послал. — её тихий голос казался практически без эмоциональным, но в каждом слове чувствовался мягкий упрёк. — Матушка была так огорчена тем, что не увидит тебя. Чуя сразу обернулся, и на лице появилась едва заметная улыбка. Кёка была похожа на распустившуюся хризантему в лунном свете. Всегда холодная, всегда лёгкая на подъём и всегда такая прекрасная сестрица с годами становилась лишь краше. — Сестрица, я рад видеть тебя, —низко кланяется парень, после подходя к веранде. — Как твои дела? Мы так давно не виделись, а ты уже упрекаешь меня. — Как я могу не упрекать тебя? Сам же знаешь, что родители не терпят таких выходок. Они столько сил потратили на тебя, а ты даже письма не прислал. Что если бы что-то случилось? — Я хотел прислать письмо, но оно бы пришло вместе со мной по времени, если не позже. Так в чём был смысл? Да и разве это не хороший сюрприз? В холодном взгляде тёмных глаз мелькают голубые огоньки. Солнце красиво ложится на ровную кожу, что начинает словно светится от этого. Пусть она не смеет публично отчитывать своего брата, она всё ещё может смотреть на него так, словно он был маленьким ребёнком, что спит лишь при свете свечей и плачет, когда разбивает коленки. Всё же таковы все семьи. Будучи младшим, тебя всегда будут воспринимать иначе: давать больше всего, всегда считать ребёнком или даже контролировать, вплоть до отъезда из отчего дома. Быть может, это давнее проклятье, насланное на народ, а может лишь общая нить, связывающая всех родителей в мире. В дневном свете они стояли ещё долго, обмениваясь фразами обо всём на свете. Оказывается, отец недавно захворал и больше не в силах держать свою катану. Конечно же, эта новость была ужасной, ведь столь древний самурай лишился своих сил и теперь ничем не отличается от обычного деревенщины. Единственное, что он сумел сохранить, так это его гордость. Пусть его руки тряслись, пусть лицо было бледнее обычного, он стоял ровно. Ни разу его не держала жена, чтобы мужчина вышел к гостям. И ни разу он не взял в руки трость. Быть может, ему было ужасно плохо. Может, боль перерастала в агонию по ночам, от которой ни единое снадобье не поможет, а может, он и впрямь был непоколебим, как древняя гора. Гордость и печаль слились в единую реку эмоций, когда солнце село и слуги стали поджигать алые фонари. Каждый загорался ярким светом и бросал красные отблески на лицах людей, ходящих по саду. Несколько фонарей остались на руках слуг, что стали разносить их по тёмным уголкам двора, а парочку дали и Чуе, Ацуши и Кёке, что молча переглянулись и кивнули, зная, что сейчас нужно делать. Держа фонари, они вышли из сада к главному выходу, откуда пошли в деревню. Это была очень старая традиция, тщащаяся в их деревне множество сотен лет. Так называемая «Алая Дорога Бессмертных Душ». Из пагоды шли и другие люди с фонарями. По пути из разных домов выходили дети, женщины, мужчины и старики. Но места в первых рядах небольшого парада всегда занимало молодое поколение семьи Накахар. В детстве Чуя шёл с фонарём и держал матушку за руку, не понимая, зачем же они это делают. Он смотрел на яркий свет в его руках, что языками пламени искрился в чистых глазах, и не знал, что значат те иероглифы на красноватом полотне. Рано или поздно в его руках будет фонарь с именем его отца, а он должен будет вести под руку своих детей. Рано или поздно его имя напишут на алом полотне, соблюдая все правила каллиграфии. Деревня сияла, но все люди молчали. Лишь лёгкие звуки флейт и кото звучали в честь шествия, провожая его к устью реки Тамаши, где она впадает в море, позволяя пресной чистой воде стать неприятно-солёной. Украшения, подписанные десятками имён, горели, освещая слабое течение и редко проплывающих рыб. В свете луны вода отражала сотни алых светил, от чего холодная прежне вода казалась потоком лавы или свежей крови. Именно в алом свете сквозь весь люд деревни вышла женщина с мужчиной. Мужчина был выше. Он смотрел на мир, не склоняя головы, хоть и плечи его подрагивали от слабости в теле. На его фоне женщина в прекрасных одеяниях казалась особенно хрупкой, словно упавший нежны лепесток сакуры, что стоит лишь сжать на ладони, как он потеряет свою красоту и аккуратность. Они были одеты в кимоно тёмных цветов, но красные всполохи камелий на одеяниях и вышитые золотыми нитями узор отличался особым благородством. Но оба держали самые яркие и искусные фонари. В шуме вод Тамаши, они, не склоняя голов, прошли к воде и приклонили пред ней колени, опуская на воду небольшие алые светила. Те чуть всколыхнулись и отправились по течению, пока супруги сидели на коленях. Их взгляд плыл вместе с огнями, провожая их в последний путь. И лишь когда два фонаря отплыли достаточно далеко, они встали и поклонились водам, молча уходя в сторону. Следуя их примеру, старшие дети семейства склонялись над водой, позволяя Тамаши, словно матери, забирать огни и уводить. Они оставляли поклоны и нежные шептания на прощание, а после уходили, позволяя простому люду провожать умерших. Этот праздник был днём прощаний, был днём проводов. Каждый житель деревни терял своих близких и мечтал о покое души своих родных. От чего только у реки они позволяли себе плакать, склоняясь к воде, напоминая ивы. И тогда вода вспыхнула сотнями огней. Первые фонари скрылись где-то вдали, но за ними поспешили десятки, нет, сотни других огней! Каждый молил о счастье, каждый безмерно скучал. Но, возвращаясь в деревню, они не смели лить слёз. Смотря сквозь деревья, Чуя ощутил лёгкий укол вины. Прямо сейчас многие родители прощаются со своими сыновьями, что пропали много лет назад и не вернулись, будучи похороненными не в родной земле. Он же даже письма не прислал за прошедшие полгода. Его взгляд метнулся к женщине в тёмном роскошном кимоно, что позволила себе опустить голову на грудь. Его матушка, его любимый цветок сакуры, что был сохранён в тепле мужских ладоней и не вял так много лет. Его наставница сейчас выглядела старше своего возраста. Средь каштановых волос виднелись седые пряди, а в уголках глаз залегли морщинки. Это не делало её хуже, но от осознания, что именно из-за него она волновалась, в груди поднимался болезненный вздох. Лишь после полуночи они двинулись обратно в деревню. Никто и слова не проронил, страшась одной старой сказки: «На праздник душ провожая огни, рта не смей раскрыть, да по пути слёзы лить. Не сжалится над тобой дух леса, поглотит, да попрощаться не даст». Как бы сказание не было размыто, люди верили, не позволяя себе лишних слов. Да, у реки они молились, иногда вслух, но ведь даже в прописанных Богом правилах можно найти лазейку? Средь домов на площади начались гуляния. Горел костёр, пелись песни и танцевали молодые, улыбаясь и радуясь в честь родных. Кто-то жарил рыбу у костра, рассказывая нелепые истории, а некоторые старшие пугали детей легендами и слухами, лишь бы те впредь были послушны. И ведь в детстве Накахара тоже слушал эти страшилки, всегда смело вскакивая и говоря, что он прикончит любого монстра, что нападёт на него и защитит своих родных. Его матушка всегда смеялась с этого и, мягко перебирая волосы ребёнка, шептала: «Мой малыш Чуя самый сильный! Конечно, ты победишь всех на своём пути!». В то время эта фраза побуждала мягкий румянец у юнца, отчего тот сразу отпихивал женщину, чтобы не позориться на глазах матери, а та лишь больше заливалась смехом. — Матушка, — подошёл младший Накахара к родителям и поклонился, — отец. Я вернулся домой не сообща. — Сын мой, ты просишь прощения? — отозвался его отец, прижимая к себе жену. — Да, я прошу прощения за свой поступок. — ответил Чуя, выпрямившись и смотря в чужие глаза, так похожие на его собственные. — Сынок, тебе не за что извиняться, — тихо добавила мать, протянув руку к чужой щеке, — какой ты стал взрослый. — Прошло лишь полгода, как я мог измениться? — смеётся юноша, позволяя руке коснутся своей щеки. — Я всегда вижу твои изменения, я же твоя мать! — смеётся с ним женщина, чей взгляд становится тёплым настолько, что сердце переполняется эмоциями. — Не веди ты себя с ним, как с ребёнком! — упрекнул женщину муж. Эти полгода были тяжелы. Каждый день без привычной суматохи был словно в дурном сне. В другом городе, на другом конце Японии, всё было иначе. Было слишком… Не так. Летом было холоднее, а зимой снега было непривычно много. Даже вода там была иная. Словно Чуя много лет жил в одном чудесном мире и резко проснулся в совершенно чужом, похожим на кошмар. И лишь сейчас, дома, он вновь проснулся ото сна, позволяя телу наливаться теплом ласкового материнского взгляда. Они стояли с улыбками, тихо обсуждая прошедшее время. Пляскам и музыке не было конца в этот день. Даже насекомые, кажется, веселились с людьми. Из леса то и дело выбегали белки да другая живность, чтобы пробраться к столам и украсть еду, но их всё разгоняли. Кажется, животные не хотели сдаваться, но боялись вернуться обратно. Но вот дети, всё ещё светлые и слишком добрые, упросив лишний кусок, подбежали к кустам и спрятали пару ароматных кусков там. Пламя костра полыхало лишь ярче, когда одна старуха села рядом с ним и затолковала так, что все сразу притихли, слушая её голос с тяжёлыми вздохами. Даже Накахары окончили разговор, переводя на неё взгляд. Как заметил Чуя, она была не из богатых: её юката была заношенной, а обувь совсем потёртая, а волосы казались очень редкими и пыльными, словно она днями и ночами склоняется над порошком мела. — Говорят, в нашем лесу поселился демон, — с улыбкой произнесла она, заставляя многих закатить глаза. — Но знаете ли вы, что этот демон когда-то жил в нашей деревне? В глазах люда блеснул огонь костра. Но в тихой атмосфере казалось, что это была вспышка интереса. — Ныне известный как «Хранитель Голубых Огней», сотни лет назад жил здесь, пахал поля да сеял рис, хоть и был из тех, кто предпочтёт ускакать на коне в гущу леса с книжкой в самодельной сумке. А звали его, — тихо сказала она, обводя взглядом людей вокруг, — Дазай Осаму. «Дазай Осаму?», — знакомо пронеслось в голове.