В Свете Голубых Огней.

Лес сгущался, а ветер завывал над деревьями, пока народ сидел у костра. Кто-то перешептывался, но дети, главная публика, были заворожены и восторженно хлопали глазами. — Был он обычным юношей. Высокий, красивый и несгибаемый. Говорят, что в своё время он с самим императором говорил, не склоняя головы, чем злил всех вокруг, — усмехнулась женщина, после вставая и подходя к огню. — Говорят, что был он весел, всегда впереди всех, всегда умнее и лучше. В глазах его сверкали огни, а любое дело в его руках расцветало. Но пристрастие сбегать в лес погубило его и всё, что он принёс в этот мир. — её голос звучал чётко и резко, словно она рассказывала не небылицу, а реальную историю. Даже старики с усмешкой подняли брови. Большинство молчали, но пару людей, что прожили на Земле практически век, согласно закивали, вспоминая легенду. А ведь когда-то именно их пугали этой молвой. — Однажды среди деревьев, когда его не было дома уже несколько дней, а родня подняла шум, его тело нашли висящим на ветке. Чёрная лента сжимала его горло, тело же было лишено всех красок. Его голова впервые была так низко склонена, а глаза налиты кровью, превращая его, некогда прекрасного юношу, в отвратного висельника. — голос дамы не дрожал, а становился лишь твёрже, от чего маленькие дети сжались в один комок. — Вокруг него, словно пытаясь согреть, летали голубые огоньки заблудших душ, дрожащие и злобные. Остановившись, старушка сунула руку в свой рукав, позволив напряженной паузе повиснуть в воздухе. — И ведь место то было прекрасно. Деревья красиво возвышались над чистейшим прудом, их ветки переплетались, а цветы благоухали, словно только распустились, хотя было начало зимы. — рука женщины порхнула над огнём, и тот резко загорелся голубым, да так ярко, что каждый сидящий рядом восторженно вздохнул. — Цветы зимой??— громко ойкнул особо впечатлительный мальчик, смотря на огонь огромными глазами. Но старушка лишь кинула на него довольно странный взгляд. Не злой, но и вовсе не ласковый. Вероятно, ей всё равно, а может и нет. — Его тело оставили на той ветви, боясь коснуться огней и потревожить что-то более опасное. И с тех пор он переродился в злого демона, что бережёт свой лес и огни, охраняющие его бездыханное тело, убивая людей, что забредают на территорию его леса и представляют собой опасность. Многие года он был тих, но и мы не лезли в его часть леса. — Не уж то это он учиняет беспорядки на наших землях? — вышел вперёд Накахара младший и сложил руки на груди. Его ледяной взгляд устремился на огонь, вернувший свой цвет. А после он взглянул на женщину. — Всё возможно. Он ранее не трогал нас, но, видимо, что-то заставило его вновь и вновь нападать на путников, — немного тяжело произнесла дама, кашляя в кулак. Возможно, женщина хотела добавить что-то ещё, но Младший Накахара быстро развернулся ко всем и громко заговорил: — Какой-то демон смеет творить бесчинства в деревне, принадлежащей моей семье? Я не оставлю это! — его голос звучал ровно, гордо и строго, а в глазах отражалась решимость, полная веры в себя. — Завтра же я снесу его голову и преподнесу её предкам! Раз он смеет убивать, то обязан поплатиться за содеянное! Клянусь, вам всем больше не придется бояться каких-то небылиц. Под громкие слова Младшего Накахары все поднялись и восторженно закричали. Отовсюду слышался свист, хлопки и восклицания, просящие освободить жителей от страха. Это можно было бы сравнить с бушующим морем. Волнами, что бьются о скалы, тем самым разбивая их. Каждый голос трелью отзывался в голове, заставляя кровь кипеть, а гордую улыбку ползти по лицу. И всё это была их вера. Та самая искренняя вера, проходящая сквозь года, нерушимая. Что может быть нерушимее, чем вера людей? Сколько лет они верят в богов? Сколько лет дети верят в ночные кошмары, ожидающие их в тёмном углу? Чуя бросает взгляд на родителей, улыбаясь совсем не от радости. Улыбка присуща всем, но сейчас Чуя не рад, улыбаясь. Скорее наоборот. Он в горе, возможно, панике от взятой ответственности и своего долга. Он же сын такой знатной семьи! Если он оплошает, то клеймо позора навеки омрачит их род. Родители же гордо кивают ему, отвечая на его улыбку своими. Они всегда гордятся сыном, а сын не может их подвести. Пусть даже придется сделать вид, что демон существует. Вокруг шум, пробирающий до костей. Народ пляшет, поёт и не собирается спать до самого рассвета. Вокруг Музыка, пускающая в пляс даже самых хмурых и усталых от жизни. Искусные музыканты буквально отдают всех себя ради красивого звучания. Ночная темень, сквозь которую лунные лучи освещают алый лес, заставляет листы казаться чёрными, словно сожжёнными. И всё это лишь на время. Это лишь праздничная ночь. Традиция. И она должна закончиться.

***

Следующий день по началу проходит словно в мутной завесе. В деревушке тихо. Слуги спят, как и остальные жители. И даже птицы поют свои песни тише, чем прошлым утром. Деревья с шелестом склоняют свои тонкие ветви от силы утреннего ветра, а роса мягко стекает по листьям, что вскоре должны опасть. Все в пагоде спят, но Чуя, проснувшийся до обеда, смотрит в открытые седзи. В детстве по утрам он всегда смотрел из своей комнаты в лес. Казалось, в том лесу было что-то захватывающее. Манящее и чудесное. Ни один демон не мог напугать ребёнка, что так уверен в своей силе и силе любящих родителей, что терпят его прошения о сне рядом каждую ночь. Раньше этот лес казался светлым, словно сквозь листву сверкают огоньки, прокладывающие дорогу прямо вглубь лесного забора. И ведь всё время это правда могли быть огни? Это ведь этот Дазай старался? Может, он затаил злобу на всю деревню и хотел убить ребёнка, что с интересом бы следовал за огнями? Его брови хмуриться, когда Чуя вглядывается в тёмную чащу. Сейчас деревья стоят плотнее, чем в том далёком прошлом. Некоторые кустарники разрослись, становясь колючей оградой. А некоторые словно пытались добраться до ближайших домов, чтобы окружить и навеки утянуть в пучины ада. Ада, с запахом росы, цветов и можжевельника. Их ветви красиво возвышались над крышами, а Чуя ощущал себя в клетке, созданную ими для него. Или же утопающем в болоте без шанса на спасение. Возможно, это была ошибка — возвращаться домой? Он решил убить демона. Но ведь демонов не существует? Да даже если существуют, то это же было очень самонадеянно, так? Но он же сын самурая! Он сам самурай! Как его могут беспокоить какие-то демоны? Что он ему сделает? Да он и слова не скажет, как окажется распят! Да и какая разница? Демонов не существует! Вскочив с кровати, Накахара бьёт кулаком по стене, отчего та дрожит. Звук удара глухо разносится по комнате, а снизу словно что-то падает и разбивается. Но Чуя лишь ругается себе под нос, надевая верхние одеяния перед выходом. Ему придется верить в небылицы. И он убьёт Дазая Осаму, если тот существует! Он сдержит слово. Правда, для этого ему нужно взять с собой пару ребят. Всё же лес остаётся лесом, и потеряться хочется в последнюю очередь. Так ещё этого недодемона надо как-то найти! В одиночку он может разнести его. Это так. Но всё же будет лучше, если он сам не потеряется? А может, они даже смогут из леса принести что-нибудь. Значит, уже не зря сходили. — Ацуши, — громко зовёт своего друга Чуя и идёт по лестнице. Дерево под его ногами не смеет издать скрипа, лишь поглощая шум чужой твёрдой поступи. — Ацуши? Как оказалось, слуги не было буквально нигде. Обойдя всю пагоду, он не нашёл и следа того, что юноша оставался на ночь в комнате для прислуги. Это было неожиданно, но вовсе не в новинку. Накаджима жил где-то за деревней со своей семьёй и часто навещал их. Но чтобы после такого празднества? Это было достаточно непривычно. Раньше он всегда ночевал тут, либо не приходил на празднество вовсе, посвящая себя семье. Станет ли он расспрашивать друга, когда тот вернётся? Лишь ради приличия. Всё же Ацуши был чуть ли не единственным человеком, которому он доверял без единой мысли. Хочет уехать? Пусть едет куда надо. Хочет оставаться всегда рядом? Пожалуйста. Он был достоин этого доверия и сам всегда доверялся Накахаре. Так какая разница, куда он ушёл? Они столько лет вместе, и какая-то пропажа не может чего-то изменить. Лишь после обеда светлая макушка пожаловала домой. Он нёс корзинку в руках, а его одежды были совсем свежими. После встреч с родными от парня всегда приятно пахло. Это было что-то похожее на запах ели и лесных ягод или что-то по типу смолы, но чаще пахло печью. Каждый раз, чувствуя от друга такой запах, маленький Рыжик не мог не восторженно выдохнуть и невзначай обнять белобрысого слугу. Лишь заметив, что на него смотрят, парень поднял руку и помахал, улыбаясь и сдувая с глаз чёлку. Он пошёл быстрее и уже вскоре подошёл, чуть кланяясь в знак приветствия. Его волосы забавно упали вперёд, превращаясь в полный беспорядок. Конечно, в коротких волосах много плюсов, но не тогда, когда тебе постоянно приходится кланяться. — Доброе утро, ты рановато сегодня! — улыбается Накаджима, отводя взгляд к корзинке. — Ты думал я буду спать до вечера? За кого ты меня принимаешь вообще? — складывает на груди руки Чуя и хмурит брови. — За Молодого Господина, что всё время спит до вечера? — мягко отвечает слуга и достаёт из корзинки небольшую подвеску в виде голубого огня на серебряной цепочке. — Мой брат сделал её для тебя. Всё же я раз за разом пользуюсь твоей дружбой, чтобы помочь ему. Он очень благодарен. —Я уже давно не Молодой Господин! — щурится Накахара, но замирает, разглядывая красивую подвеску. Ацуши говорил, что его брат — резчик по камню, или кто-то там работающий с драгоценностями или деревом, или вообще кузнец. Но как же редко он говорил о нём… Про других родственников он говорил ещё реже, предпочитая отнекиваться обычной фразой: «Они не очень приятные люди». Но, исходя из описания его старшего брата, что и передал искусную подвеску, он высокий мужчина с огромной любовью к брату и огромным состраданием ко всем, ведь за свои работы берёт достаточно малые суммы. От этого и ужасная бедность! Такие, что иногда им приходилось питаться одной чашей риса неделю. Как Чуя мог не помочь хоть как-то? А внешностью он столь прост, что никто в деревне и не помнит его. В общем, обычный человек, что занимается своим ремеслом. — Это он сделал для меня? — выгнул бровь парень, принимая украшение. — Но я же не девица какая-нибудь, чтобы носить такие вещи! — Чуя, это просто подарок за твоё милосердие. Да и это обычное украшение, а не Ками-сама знает что! Брат сказал, что на нём заговор для защиты от нечисти. — взяв подвеску из чужих рук, Ацуши прошел за спину друга и надел на него огонёк. — Выглядит чудесно, — сделав шаг вперёд, он начал поправлять одежды хозяина. — Что, правда? — гордо усмехается самурай и поднимает руку к шее, чтобы нащупать тонкую цепь. — Конечно же! Брат не прогадал. Цвет подходит твоим глазам. — их руки столкнулись у цепочки. Взгляд Чуя сверкнул странными огнями, сразу метнувшись в сторону Накаджимы. Они оба смотрели друг на друга, а после громко засмеялись. Цепочка с огнём оказалась под всеми одеждами, прижатая к груди, но казалось, что металл вовсе не нагревался от тела, оставаясь таким же леденящим. Стоило им воссоединиться, и они, наконец, пошли в сторону столовой, где смогли позавтракать и начать обсуждать дальнейшие планы. Вышло так, что выдвинуться они ближе к закату, когда по поверьям просыпается нечисть, и в полночь или чуть позже они вернуться. Народ собрать получилось достаточно. Трое человек вышли сами, гордо клянясь убить монстра, ну а ещё трое чуть дольше обдумывали, но всё же согласились. Шесть добровольцев, а с Чуей и Ацуши их было уже восемь, что определённо давало преимущество. И стоило солнцу скрыть свою часть за верхушками деревьев, как они с катанами и фонарями выдвинулись в чащу. Лес нависал над ними тёмным облаком. Из-за крон деревьев казалось, что наступила ночь, освещённая лишь пробивающимися сквозь пожелтевшие листья солнцем. Но в этой тёмной чаще определённо был свой шарм! Запах деревьев приятно окутывал со всех сторон, а журчание речки вдали отвлекало от томящей тишины. Чтобы в лесу и было тихо? Такое не могло не насторожить народ в лесу. Они тихо проходили сквозь столбы деревьев, поражаясь, что даже мелкая живность ведёт себя значительно тише, чем в обычных лесах. Ветки под ногами хрустят, словно кости, а опавшая листва кажется вязкой грязью, прилипающей к обуви. Люди переглядываются меж друг другом, не смея нарушать тишины. И ведь даже Накахара чувствует, как мурашки ползут по спине, а ледяной пот ощущается прикосновениями смерти на теле. Рыжий самурай выходит вперёд на небольшую полянку, где оглядывается вокруг, доставая катану. Её рукоять объята самэ тёмного цвета, а плетение над ней выполнено красной дорогой, но очень плотной и хорошей ткани. Эта катана — самое надежное оружие, которое ни раз спасала жизни. Её очень много лет назад ему передал отец. Не то чтобы ребенок интересовался, откуда она, но на вид столь древнее оружие не может быть… Чем-то совсем обычным? Да и в тот день он всерьез почувствовал себя взрослым, что наполнило грудь ужасной гордостью! (Правда когда оружие забрали из-за неумения им пользоваться, это стало причиной истерики.) — Осмотрите периметр. Предполагаю, что хозяин здешних мест уже знает о нашем приходе. — голос в это тишине звучит на удивление совсем не громко. Даже наоборот, словно пропитывается этой тишиной. — Есть! — громко отвечают собравшиеся и расходятся в разные стороны по двое человек. Единственный, кто остался рядом с Чуей, был Ацуши, что нервно вздохнул, сжимая свою старую катану на поясе. Он выглядел куда более нервно в таком месте, словно не он обычно кидается всем на помощь в самое пекло. — Боишься? — усмешка слетает с губ, когда Накахара идёт на север, единственное оставшееся направление, держась за красную рукоять. — Тебе бы тоже приубавить свою уверенность, не думаешь? Если этот… Демон и в правду тут живёт и властвует, то нам тут не место. — пусть нервозность и некий ужас читается в его словах, но Ками-сама как никто знает, что этот птенчик — один из самых верных и стойких людей. — Это лишь лес и лишь выдуманный демон. Если он реален, то я, как будущий хозяин, обязан его уничтожить. Да и чего ты весь трясёшься? — с звуком, напоминающим фыркание, его глаза закатываются, а одна рука подлетает ко рту, чтобы прикрыть зевок. Никто, конечно, не уточнил, что и сам Чуя не против вернуться и взять свои слова назад. Но слово уже дано, и вот они в тёмном лесу, в одиночестве. Чуя идёт впереди, будучи… Практически полностью уверенный в своих силах. А Ацуши — знающий, что это не безопасно, даже если демон не существует позади. — Чуя, прошу тебя, не делай поспешных выводов. За тобой пошёл народ. И мы все верим в тебя. Но это не значит, что ты можешь всё. Продвигаясь дальше, лес, словно зыбучие пески, затягивает глубже. Деревья вокруг совсем немного изменились, становясь выше, а их красно-оранжевый окрас похож вовсе не на закат или рассвет, а на кровавый туман, предающей всему лесу смертельный окрас. Попади сюда ребёнок — быть беде. Дитя явно будет в ужасе. И если уж демон существует, он привлечёт внимание, обрекая себя на роль обеденной закуски, если не главного блюда. Стоп, никто не говорил, что этот Дазай ест людей. — Ацуши, успокойся. Ты как-будто знаешь что-то, чего не знаю я, — с нажимом цедит Чуя, поворачивая голову через плечо. — Я лишь знаю, что излишняя храбрость — верный путь на то свет. Ну и может, я чаще тебя общаюсь с людьми из деревни и кое-что знаю об этом существе, — отводит слуга взгляд, разглядывая старые птичьи гнёзда и беличьи дупла в деревьях, что словно украшены опавшими алыми листьями. — И ты молчал всё время? — катана в руках сильнее сжимается, когда её заносят над головой, прежде чем одним ударом разрубить ветви деревьев и кустарников, что перекрыли путь. —Что ещё расскажешь об этом интриганте? Ест людей? Может он урод? Со стороны спины слышится усталый вздох, на что Накахара гордо смеётся, позволяя атмосфере настороженности сделаться совсем незаметной. — Он не ест людей. И нет, он не урод. Ты вообще слушал ту старушку? Хотя чего спрашивать! Ты слышишь лишь то, что хочешь, — со свистом чужая катана разрубает остатки веток, расширяя проход сквозь своеобразную "стену". — Говорят, что он красив, но слишком опасен, чтобы хоть кто-то мог подойти достаточно близко. Хоть он был человеком, многие не верят, ведь он отличается особой жестокостью. Несколько убитых им были найдены повешенными на ветвях деревьев, а сквозь некоторых, словно сквозь тело, проросли ветви. А про остальных привыкли умалчивать, ведь их тела были ужасно изуродованы. Под чужой рассказ они продвигались дальше. Чуя не прерывал чужую речь, внимательно вслушиваясь в каждую новую фразу. Этот демон даже со всеми историями не вызывал и капли страха в его сердце. Что уж говорить о том, чтобы он передумал и, развернувшись, ушёл домой? — Дазай Осаму обладает чарующим нравом. Что-то по типу околдовывания. Своими сладкими речами он заманил в лес не мало девушек всех возрастов и даже мужчин, что принимали его речи за женские. Но самое опасное в нём то, что он читает каждый ход своего противника. — речь текла, словно вылитое из кувшина молоко, но казалась столь монотонной, что веки Чуи уже болят от закатывания глаз. — Тебе ни в коем случае нельзя оставаться с ним один на один. Или даже тебя ждёт неминуемая смерть. — Звучит как типичная байка для того, чтобы дети и девицы всякие не ходили в лес в одиночестве. Да и что со мной будет? Я Накахара. Он даже подойти не сможет! — гордо заявляет Чуя, чувствуя, как ноги в ботинках неприятно мокнут. Вот уж точно, самое ужасное в таких местах — влажность. —Есть у него какие-нибудь слабые места? Я не собираюсь тратить на него целый день. — Байка байкой, а люди всё равно умирают. А ты как раз потому, что являешься наследником своего рода и не должен с ним оставаться. Он убьёт тебя, даже глазом не моргнув! — Ацуши звучит очень недовольно позади, а после, под очередной влажный звук при поступи, он недовольно стонет. — Слабые места… Да у кого их нет? Кажется он- Но в момент его голос и звуки топота буквально растворяются в лесной тишине. Звуки вокруг стихают настолько, что каждый шорох пробегает дрожью по коже. Где-то с шумом от земли взмывают птицы, исчезая в тёмном небе. Когда успела наступить ночь? Не прошло же и часа с их прихода! — Ацуши? — Чуя оборачивается, смотря на место, где стоял его друг, судя по звукам. Все чувства Накахары были всегда на высоте, ведь его отец не мог себе позволить сыну быть лёгкой мишенью. Но сейчас вокруг словно не было ничего. Словно вакуум, где ощутимый на коже ветер не заставляет листву шуметь над головой. Собственное дыхание сейчас походило на ураган, а стук сердца — на бой барабанов. — Ацуши, если это шутка, то советую прекратить. Я могу снести тебе голову одним ударом! — катана в рука издаёт подтверждающий звон, что исчезает в глуши. Но вокруг остаётся так же тихо. Это место побуждает страх, что мерзко оборачивается вокруг шеи, как змея. Каждый глухой шорох под ногами отдаётся в самое сердце, а звон оружия — трелью в голове. Что, если с Ацуши что-то случилось? Накахара себя не простит же! А остальной народ? Где они сейчас? Всё ли в порядке? Нашел ли их демон? С лёгким выдохом Молодой Господин лишь крепче сжимает оружие и вновь идёт вперёд. Сердце всё ещё ужасно громко отзывается в груди, но сжатые до боли руки немного отрезвляют. Возможно, он должен был пойти обратно, чтобы найти Ацуши и продолжать путь, но всё же лучше будет если этот цветок лотоса останется вдали от возможных бед. Почему-то сейчас Накахара, на удивление, верит, что его друг в полной безопасности. Может конечно не в полной, но он жив. Лишняя паника никогда не будет хороша. Его ноги иногда проваливаются во влажной листве, а катана разрезает сплетённые из ветвей преграды. По ощущениям каждое движение похоже на тягучую смолу, что окутывает тело, словно кокон бабочки. Вокруг ни души, и это лишь больше заставляет сердце взволнованно стучать. И вот Чуя один в темноте. Его руки не дрожат, но взгляд начинает расплываться. Он и сам это понимает, когда трёт глаза пару минут подряд. Но после этого он уже не готов их закрыть. Прямо перед ним парит голубой огонёк, что красиво мерцает в темноте. От него нет тепла, но его красота завораживающая и даже слегка пугающая. Голубой свет ложился на кожу, словно иней, а холод прокрадывался под кожу, окутывая с ног до головы. Ранее Накахара никогда не видел такие огни. Говорят, что это неупокоенные души, но разве они не должны оставаться в форме людей? Или это приоритет только юрэй? Огонек, мягко сверкнув, испаряется, словно его никогда и не было, оборачиваясь струйкой дыма. Это заставляет парня моргать, не веря собственным глазам. И он движется вперёд, надеясь вновь заметить голубой свет в этом тёмном месте. Неужто легенды правдивы? Мысли крутятся в голове, пока юноша идёт вперёд. Он не знает пути, но почему-то, словно выбрал верный путь: ветви больше не закрывают путь, а катана в руке лежит более расслабленно. Деревья уже не кажутся забором вокруг, а земля под ногами больше не издаёт эти странные хлюпающие звуки. Конечно, обувь ощущается слишком неприятно на ногах, но всё же это того стоит. Да и как ему возвращаться? Впереди вновь сверкает голубой отблеск, и Чуя движется к нему. Огонёк вновь сверкает рядом с ним и испаряется, становясь дымом, что уносит слабый поток ветра. И Молодой Господин провожает взглядом этот дым, находясь в растерянности. Перед ним снова сияет огонёк, но уже дальше. Огонь мягко танцует, зовя к себе и вновь растворяется. Чуе, может быть, не стоило бы идти за этими огнями, что вновь и вновь мелькают друг за другом, но его сердце восторженно бьётся от их сияния, а темнота вокруг сгущается, заставляя идти на свет. И он идёт, сжимая свободную руку на груди, где всё ещё льдом ощущается подвеска. Огни ведут его по странным тропинкам, усеянными цветами. В лесу видеть цветы нормально, но такое чувство, что они не из этого мира. Они растут вдоль каменных плит, так неожиданно оказавшимися под ногами, а их запах кажется почти прозрачным. Но светлые лепестки слишком чисты на фоне трав. Мысли кажутся заторможенными, но когда впереди слышится журчание воды, всё тело пробивает дрожь. Он никогда не слышал, что в этой части леса есть водоёмы. Лишь тот рассказ о Дазае заставляет что-то в груди сжаться. Ты решил поиграть, демон? Последний огонёк горит дольше всех. Он легко парит в сторону поломанного дерева и весит там, пока Накахара не подходит так близко, что может коснуться его. Лишь тогда он словно жмуриться, а после исчезает в белом дыму. Сколько бы не длился этот путь, он определённо был самым странным в его жизни. Но ещё более странным было то, что перед ним, за сломанным деревом находилось озеро. Все слова покинули юношу вместе с кислородом. Свет луны отражался в чистой воде, а лёгкие волны исходили от мест, где показывались рыбы. Ранее высокие, тёмные и острые деревья теперь словно стали облаками, мягко скрывающими это место от небесного взора. Но самое прекрасное было то, сколько цветов усеивали траву. Множество белых точек, красных, синих и даже фиолетовых сливались вдали, создавая незримые узоры. А таинственность этому месту придавал белый туман, укрывающий землю, как одеяло, сквозь которое мутно сияли огни светлячков. Возможно, это глупо, но первая мысль, возникшая у Чуи, была: «О чёрт. Красиво». И ведь он явно был в логове демона, в которое даже не знал, как попал! Ему явно не получится уйти отсюда так же, как он пришёл. Вспоминая легенду, этот Дазай был тем, кто управляет маленькими духами, а значит, он привёл его сюда специально. А значит, что он в ловушке, не имеющий выход. Катана сжимается в ладони, и юноша выходит вперёд, поднимая голову к ночному небу. — Осаму Дазай! Я знаю, что это ты привёл меня сюда! — слова вылетают с легкостью, но от крика горло немного першит.— Выходи, проклятая тварь! Возможно, что-то должно было измениться от этого заявления, но, мягко говоря, не изменилось ничего. Шум воды не стал громче или тише, ветер все также скуден, а цветы все ещё остаются молчаливыми пятнами. Лишь светлячки, что летали вразнобой, от крика образовали небольшое светлое облако. Чуя недовольно цыкает, продвигаясь ближе к воде. По сути, это место — прекрасная клетка, имеющая вход, но не выход. Если этот демон владеет частью леса, то наверняка соратники Накахары уже далеко отсюда. Конечно, парень старается не думать о том, что люди пострадают, но его живот неприятно скручивает от мысли, что он потеряет хоть одного из них. В особенности Ацуши. Осев у озера, он зачерпывает воды и долго смотрит в неё, словно в этой прозрачной жидкости можно найти ответ. И, отпивая её, он не может не думать о тех словах старушки. «Однажды среди деревьев, когда его не было дома уже несколько дней, его тело нашли висящим на ветке». И что-то в этих словах заставляет задуматься: «Наверное, это было больно». Это ни в коем случае не жалость. Всё что Накахара чувствует к этому демону — чистая ненависть и призрение. Но даже так, он всё ещё человек и всё ещё может соболезновать другому человеку. Встряхнув головой, Господин умывается. Холод воды приятно морозит лицо, что позволяет немного взбодриться и, наконец, ощутить, что все это время он явно был не в себе. Кто в здравом уме будет видеть какие-то голубые огни в лесу, что заманивали его вглубь? Да ещё и следовать за ними! Легенды созданы для детей, чтобы те были послушны и не творили то, за что их родителям было бы стыдно. Но эта легенда все ещё мешает жителям и заставляет их думать, что обычные убийства животных — это месть тёмной твари. Может, если он скажет, что убил демона, то прекратятся эти "демонические убийства"? Ну наверняка все те жертвы повстречали дикое животное и всё! Но в этот день Чуя навсегда запомнит: не стоит делать выводы, основываясь лишь на своих принципах. Ведь сзади загораются сотни голубых огней, отражающихся в воде, а на его плече появляется бледная ладонь, мягко сжимающая одежды. — Не меня ли ты ждал, малыш? — голос льётся, словно мёд. Он нежен и манящ, а то, как чужая рука двигается к шее, заставляет замереть. Чую сейчас убьют. Это просто конец. — Прости, у меня не убрано, но думаю, тебе это не помешает.— но рука исчезает. А в голосе слышится сарказм, сливающийся с какой-то насмешкой. Не смея медлить, Чуя быстро хватает катану и оборачивается, наставляя её на существо позади. — О, не поверишь, мне чертовски насрать на чистоту. Но он не может на мгновение застыть, когда видит этого демона. Легенда не соврала. Он высок, даже очень. У него чуть вьющиеся карие волосы, что явно достаточно криво обрезаны ниже ушей. Эти самые уши же не похожи на человеческие. Точнее не совсем похожи. Они имеют форму капли с острым концом, а из мочек уха на тонкой цепи висят жёлтые талисманы с кровавыми надписями, что так просто не разобрать. А меж вьющихся прядей торчат два рога, одно из готовых сломано чуть ниже половины. Они бледного цвета, но на концах, словно покрыты кровавой коркой, что тянется вниз к основанию. Одежда на демоне тоже достаточно уникальна. По сути, это традиционное кимоно. Но если приглядеться, то кажется, что что-то не так. Нижние одежды по традиции светлые, чистые, что тяжело сделать даже Молодому Господину, облученному тому, как сохранять ворот в чистоте. Верхние одежды серого цвета. На них нет узоров, к которым так все привыкли, даже швов не заметно при первом рассмотрение. Сверху над всем находится хаори с короткими рукавами цвета пыльного изумруда. Но самое привлекающие вовсе не это. На бледной коже практически не видно румянца, присущего людям, но тёмные глаза, что одновременно и карие, и красные, выделяются прекрасно. Они кажутся кровавым океаном столь глубоким, что сразу возникает вопрос: «Что хранится на глубине?». Вероятно, в глубине этих глаз лишь жажда убийств и криков ужасов. — Как мило, что ты наставил на меня эту… Как бы тебе сказать? Милую пилочку для ногтей, — на лице демона сверкает ухмылка, а длинные пальцы с длинными ногтями чёрного цвета скользят по лезвию. Что должно было быть прижато к чужой шее, но в итоге упёрлось в чужой живот. — Отвратительно, — интонация, с которой эти слова вылетели, удивляет даже самого Чую. Всего одно слово, казалось, наполнено тем, что люди привыкли называть яростью, возможно, даже дикостью. Но он не смеет раздумывать и медлить перед тем, как вновь наносит удар. Чужой смех слышится со всех сторон, когда плотное ранее тело рассыпается на сотни голубых огней. Этот смех вовсе не похож на всё, что ранее слышал Господин. Звук глубок, а от эха он словно дрожит, буквально проникая под кожу. Накахара оборачивается, сжимая в руках объятую тканью рукоять. Он не дрожит, но его сердце бьётся слишком громко, а чужой смех окутывает. — Что за трюки?! Ты мужчина или кто?! Сражайся! — кричит он, делая мах катаной, от которой последние разлетающиеся в стороны огоньки обращаются в светлый дымок. — Трюк? Конечно, я мужчина, но для такого глупого ребенка, как ты, — в чужой интонации холодно звучит насмешка, — хочу сказать, что тебе не одолеть меня и за сотни веков. Ты уж слишком… мал? Ранее чувства, что испытывал Чуя, были явно неприятны. Он злился и готов был убить, но лишь одна фраза заставила сердце загореться яростью. Да так, что глубокая складка заела меж бровями. — Да как ты смеешь? Я Накахара! Это земли моей семьи, и если ты жил тут, то я все ещё твой господин! — катана со свистом разрезает воздух при повороте, от чего чужой смех вновь заполняет все пространство вокруг. — Ты? Мой господин? Я, может, и жил тут, но ты явно не из моего века, малыш,— ледяные пальцы вновь обхватывают его плечи, сжимая и двигая к себе. — Что же, маленький господин решил попробовать свои силы? Я не стану церемониться. Слова шепчут прямо в ухо, а тело неприятно подрагивает, как от мороза. Никто не смел так относиться к нему. Никто, кроме родителей и Ацуши, не смел даже на расстояние вытянутой руки подойти! И гнев вновь закипает в крови. Он заставляет двигаться резче, сжимать оружие сильнее, а ноги двигаться, словно в ярком танце. «Изящность может быть на войне», — твердит голос матушки, что как всегда, попивала чай из чарки и слегка дула, чтобы напиток остыл,— «будь ты военным или танцором, ты можешь превратить свои действия в представление». Будучи слишком юным, Чуя лишь пожимал плечами, вновь и вновь упражняясь в таких ненужных для военного танцах. Это было странно по началу, но когда начинаешь чувствовать музыку, становится легче, словно ты можешь парить над землей. И на удивление, в бою танец помогал. Пластичные движения позволяли делать то, что не может обычный самурай, стоящий как бревно. А ритм быстрого танца позволял сохранять легкость и скорость в движениях. — Умри! — яростный крик срывается с губ, когда очередной удар проходит мимо демона с наглой ухмылкой. — Просто сдохни! Ветер поднимает с шумом листья с земли, что кружиться в алом вихре, а после всё пустеет. Каждый звук просто исчезает, когда конец лезвия упирается в грудь демона, а тот держит лезвие меж палец, осматривая блеск металла. Тело не может двинуться, когда алый взгляд с блеском поднимается к нему, а ухмылка растягивается в широкую улыбку. — Так убей меня, Чуя. — его голос больше не имеет смеха, а странная нежность просачивается с каждым словом. — Что? Рука дрожит, а улыбка сходит с мёртвого лица. Кажется, это выражение лица схоже с разочарованием. Что происходит? — Какая жалость. Ты не изменился, — разочарованный выдох слетает с слишком бледных губ, и в воздухе витает смертельный мороз.— Это оружие очень хорошо смотрелось в руках твоего. Какого-то там деда. Жаль, что оно бельмо на моём глазу. — всё рассеивается с звоном метала. Его катана была сломана. — Похоже, на этом всё, малыш, — мягкая улыбка застывает на лице самого дьявола с рогам, что тянет руку к чужой голове,— добрых снов. Больше холода нет.