В Свете Голубых Огней.

— Множество смертей, боли и страха. Это ведь так скучно! — закатывает глаза рассказчик и ерошит свои волосы. — Хотя в детективах это очень даже интересно. Ну, в хороших, конечно. Иногда оно выглядит нелепо и неуместно. Но, знаете, я всё равно жалею персонажей, попавших в такие ситуации. А Вы? — усмехается мужчина. — Помню, как, будучи совсем юнцом, прочитал свой первый роман, что заставил рыдать меня из-за смерти любимых персонажей. Было же время… Зелёные глаза слегка горят в свету камина. В библиотеке по-прежнему тихо и спокойно, а книга в чужих руках кажется достаточно толстой даже после стольких страниц, что он пересказывал, иногда читая отрывки из текста. И Ранпо смотрит на книгу, цокая и откидываясь в своём кресле, подтягивая ноги и садясь в нём в позу, похожую на лягушку. Не то чтобы это выглядит профессионально… Хотя ему, кажется, удобно. — Что? Хотите знать прошлое? —откладывая свою кружку подальше на стол, он садиться ровно, сложив руки на стопах. — Знаете, будь мы в их истории, то, возможно, сработал бы эффект бабочки. Всё же возвращение в прошлое, даже как наблюдателей, несёт в себе… Хм, наверное, разрушение? Хаос? Будем считать, что ничего хорошего. — тёмные волосы трясутся, когда парень мотает головой и встаёт, слегка подпрыгнув. — Не знаю, как именно это связано с нашей историей, но представьте, что Вы могли бы попасть в прошлое? Наверняка вы бы что-нибудь поменяли. Выдерживая паузу, мужчина разминает шею, делая один краткий шаг от своего места. — Я считаю, что ни одно изменение не может стоить потерь в будущем. Одно неверное слово и сейчас бы Вы не слушали эту историю. — сжав руки вдоль тела, он потирает ворот своей рубашки, словно такие мысли вызывают в нём тревогу. — Может казаться, что, изменив собственное решение всё было хорошо, но можем ли мы быть уверены в то, что это не закончится ужасом? — блики огня отражаются в зелёных глазах, а после тухнут, когда рассказчик отворачивается. — Вернёмся же к нашей истории, которую я всё же хочу рассказать всю. Камин трещал значительно тише, лишь иногда давая вспоминать о себе. В библиотеке, что было удивительно, совсем не было жарко. Тёплый свет огня приятно окутывал, а вокруг за время рассказа ничего не поменялось. Освещение ни капли не изменилось, словно прошла всего минута, а то и меньше. Даже Ранпо за весь рассказ особо не менял свою положение, кроме тех моментов, когда ему срочно нужна была сладка батарейка или горячий напиток для уставшего горла. Он в принципе представлял собой забавную картину. То ел конфеты, говоря с ужасно серьёзным лицом о смертях, то крепко держал кружку, своим голосом создавая эффект таинственности. Но Эдогава весь свой рассказ был удивительно сосредоточен. Ну ладно, почти. Но нам ли его судить? — Как Вы поняли, эти двое вовсе не незнакомцы. Наверное, я так Вас удивил, — протянул мужчина, голосом выражая сарказм. — Но что ж это началось… Сколько там лет Накахаре? Двадцать четыре? Тогда, это было шестнадцать лет назад. Ему было всего восемь лет. Думаю, вы сами понимаете, что дети… Они как минимум любопытные. — рассказчик делает пару шагов, останавливаясь прямо у камина, пока его руки сложены за спиной. — Я в свои восемь читал сказки про волшебство и справедливость во всём мире. Жаль, что мир жесток и отвратителен. Пусть до начала он шутил и в начале тоже вел себя как ребенок, но сейчас он выглядит, вероятно, старше своего возраста. Складка залегла меж его бровей, а взгляд горит совсем иначе, нежели у типичного подростка и тем более ребёнка. Кажется, он упоминал как-то своего босса? Вероятно, этот мужчина ужасно серьёзен, чем полностью отличался бы от Ранпо, что буквально на середине рассказа начал уходить от истории в пользу нытья про то, как тяжело ориентироваться в городе. Ведь должен же он откуда-то научиться столь важной мине! Как говорится, противоположности притягиваются. Может отсюда теплота в чужом голосе, при упоминании того мужчины? — Чуя, как пишут, был ребёнком глупым. Нет, не как те самые дети, что смотрят на солнце и, зная его название, называют его луной. Всё же ему хватило ума самостоятельно учиться каллиграфии или запоминать речи отца. Но он всё ещё был мал и поэтому допускал глупые ошибки. Это как те самые истории из начальной школы, при воспоминаниях о которых начинаешь краснеть. — пожав плечами, рассказчик достаёт леденец из кармана и, развернув серебристую обёртку, кидает её в рот. —Однажды его глупость завела его в лес. На улице вечерело. Солнце в конце весны уже приятно печёт и светит дольше чем зимой. И это всегда радовало детей. Многие с радостью бежали домой с ещё не прогревшейся речки. Кто-то помогал старшим закрывать прилавки на рыночной улице. Ну, а кто-то просто продолжал гулять. Да и домашние не были против. На улице вон как хорошо, а из леса показываются только мелкие грызуны да лисы, желающие полакомиться вкусно пахнущими блюдами местных жителей. Чего бояться? — Кто бы в наших реалиях отпустил бы ребёнка вечером? Вот именно, что никто. Слышал от старушек на улице, что в их время гуляли и в полночь спокойно. Но, конечно, это вряд ли было так. Наверняка Вы слышали про маньяков тех лет! — громко сёрпая свой чай, что он подхватил, возвращаясь в кресло, рассказчик прям загорелся, говоря о маньяках. — Я столько про них читал! И отчёты смотрел… — Ранпо подхватывает ещё одну конфету с рисунком пчелы на обёртке и замирает, — Ладно-ладно, я отошёл от темы. Сделайте лицо попроще. Ну так вот. Увы, есть нелогичные, глупые моменты, без которых сюжет бы просто не существовал. Лес в это время выглядел огромной тёмной завесой, что своей тенью скрывала дома поблизости. Но стоя там при вечернем свете, видя, как через листву пробиваются последние лучи, начинаешь чувствовать себя иначе. Но стоит солнцу скрыться, а луне взойти, лес становиться зловещей клеткой. Ветки деревьев, как стальные прутья, перекрывают путь, кусты оградой отрезают дорогу домой или царапают кожу при попытке пройти сквозь них, а почва под ногами становится ловушкой, в которую легко попасть, не видя, куда ступаешь. Кому-то такое нравиться, но ребёнку, убежавшему гулять с восходом солнца и заплутавшему в лесу после обеда, это кажется кошмаром наяву. Он правда верил, что помнит путь. Он бежал обратно, но наткнулся на темноту незнакомой ямы под возвышенностью, что до ужаса напугала его. Родители часто твердили о жителях пещер, и стать их пищей он не хотел. Птицы притихли, листва издаёт зловещие шелесты, так и стараясь запугать, а шорохи, раздающиеся то ли от зверей, то ли от проказней ветра, ощущаются зловещей песней. — Чуя, восьми лет от роду, совсем не ориентировался в лесу. Один раз спутав дорогу, он попал в ловушку высоких деревьев, диких животных и ядовитых тварей. Именно этот день стал отправной точкой нашей истории. Слёзы наворачивались от страха на глаза. А ветер неприятно гудит поблизости. Здесь нет никого из деревни, но это не значит, что он один. В лесу живут животные и птицы, в лесных прудах — рыбы с переливающейся чешуёй, а в земле и на растениях — насекомые. Но это-то и страшно! Смотришь в темень и не понять, выпрыгнет на тебя зверь или же это лишь игры ветра. Слышишь шорох под ногами и молишься богу леса, чтобы это не была ядовитая змея, готовая атаковать. Чуя буквально чувствует, как за ним следят, принюхиваются и жаждут сожрать. Чуя шмыгает носом и утирает его рукавом, слегка хмуря брови. Отец не позволял плакать. Хотя не то, чтобы он знал, когда его сын плачет. Это было известно лишь матушке да старшей сестрице Коё, что часто ловили его под лестницей с красным от слёз лицом. Это должно было бы вызывать стыд, но почему-то, когда он не был один, а лежал в объятиях и слушал чужой голос, все страхи уходили, а солёные дорожки высыхали на щеках. Но от отца веяло холодом. Найди он ребёнка в слезах, так сразу бы отчитал и наказал бы. Возможно, он прав, что так делает. Он же взрослый! И Чуя взрослый! Ему восемь лет, и он способен вернуться домой, как ему объясняли. А также способен не бояться опускающейся на лес ночи. А мох же с южной стороны, да? Так ведь…? Он медленно идёт меж деревьев, стараясь не касаться стволов, покрытых мхом и чем-то липким, во что он вляпался ещё когда солнце было высоко. Грязь под плетёнными варадзи ощущается мерзко, а хлюпающие звуки заставляют подрагивать. Буквально пару мгновений назад он шёл по сельской тропинке, с улыбкой рассматривая жучков и паучков на травинках. Но сейчас кажется очень поздно. Уже становиться более прохладно, а возникшая из ниоткуда тропинка под ногами ощущается как городская. Возможно, уже скоро он выйдет к деревне? А может и вовсе к соседнему селению, что находиться за лесом? Неужто лес такой маленький? Но извилистая тропа начинает казаться ловушкой, что водит его кругами. Все деревья похожи, а в темноте даже совершенно разные кустарники кажутся одним целым пятном. Это заставляет слёзы скапливаться в уголках глаз. Чуя вновь и вновь хлюпает носом, утирая его рукавом и осматриваясь вокруг. Тут слишком темно и страшно. Раньше, в полной темноте он знал, что совсем рядом родители. Что он может встать ночью и дойти до них, сразу падая в объятия усталой матери. Но в лесу нет комнаты родителей. Нет благовоний, пахнущих сандалом, нет запаха цветов от волос матушки и запаха сакэ от отца. Есть только шорохи и ужас, заставляющие ребёнка дрожать и думать о собственной кончине. Как долго он будет плутать в темноте? Как долго он сможет прожить в одиночестве без еды и воды? Так и было. Ребёнок боялся. Пока впереди не появляется что-то светлое. Горящее как огонь, но голубовато-зелёного цвета. Небольшая стая огней, вспыхнувших в темноте, парит над землёй, сливаясь в один высокий силуэт. Они приятно сверкают, а после появляется фигура, что вселяет ужас в крохотное сердечко. Фигура спокойно идёт впереди, пока ребёнок с раскрытыми глазами смотрит на это чудо. Непривычно видеть… такое неестественное появление человека. Малыш прячется в кустах и следит за ней. Это оказывается мужчина. Он ужасно высок. Выше даже его отца! Его лицо красивое и неестественно белое, а под одним из глаз, что выглядят как янтарь, но с таким пугающим алым оттенком, виднеется чёрная капля, как слеза. Следующим Чуя замечает самую странную вещь в этом человеке. На голове в свете маленьких огней виднеются два рога, один из которых сломан. Тяжело увидеть цвета в этой темноте и слабом освещение, но ребенку кажется, что их концы покрыты кровью, как та, что остаётся на стрелах после охоты. Тёмная и высохшая. Его уши более длинные и заострённые, а с мочек свисают две желтоватые печати, написанные чем-то тёмным. Лицо мужчины серьезно и полно холода. А все эти побрякушки… Это вызывает дрожь, бегущую по позвоночнику. Если Чую найдут, то убьют, так? И у этого существа есть клыки… Наверняка же! Его сожрут! Но интерес заставляет следить за мужчиной, что приподнимает одну ветвь и проходит под ней. Малыш сразу бежит за ним, стараясь быть настолько тихим, насколько это возможно. Но пройдя под высокой для ребёнка ветвью, он не видит никого. И он вертит головой, стараясь найти странного мужчину, а после проходит слегка вперёд. Он на поляне. Здесь уже более светло, чем глубине леса, где прекрасный лунный лик спрятан за кронами густых деревьев. Это поле рассевает томящийся в груди страх, заставляя издать изумлённый звук, полный восторга. Красивые цветы усеивают поляну, светлячки маленькими звёздами летают над ними, а среди травы виднеется озеро, в котором плещутся карпы и другие, более мелкие рыбёшки. Здесь спокойно и тихо, а лёгкий туман вокруг ощущается одеялом. Шмыгнув, Чуя утирает нос, не смея даже моргать, лишь бы не потревожить эту красоту. — И что же такой маленький ягнёнок забыл в моём доме? — звучит голос над головой, как родительский упрёк. Но голос кажется далёким от того, что слышал мальчик. Он словно из другого времени, с этим странным акцентом на гласных буквах и более тянущихся согласных звуков. Сердце сжимается в груди от страха, а тело немеет, пока руки сжимаются у груди. Будь отец тут, то он бы был в ярости от того, как его наследник так просто нарушает правила, проговорённые им. Но есть ли смысл страшиться? Его же всё равно съедят! А папа будет горевать! — Эй, ты глухой что ли? А может немой? — язвительно шипит голос уже у уха. — Сунулся на мою территорию без взрослых, так ещё пошёл за незнакомцем. Родители не воспитали тебя? — усмехается голос. С той стороны, откуда он идёт, словно веет холодом, от чего мурашки табунами бегут по телу. — Это ты невоспитанный варвар! — громко лепечет Чуя, сжимая руки у груди сильнее. — Ты хоть знаешь кто я?! — Глупец, не знающий, что обрекает себя на верную смерть? Банально, но мне лишние помощники давно не нужны. И тем более самоубийцы. — голос слегка отдаляется и звучит грубо, но доля игривости так и сочится из каждого слова. Ребёнок резко вдыхает, сразу оборачиваясь и подхватывая палку с земли. С его точки зрения, он сделал всё правильно и даже встал в угрожающую позу, но мужчина перед ним лишь поднял бровь. В детском сознание он был крут и стоек. Он так крут, что прямо сейчас этот мужчина убежит в страхе! Но только вот он не убежал. И если ребёнок чувствует себя крутым, то со стороны демона он выглядел как крохотный человечек, что трясётся и делает нелепые, неуклюжие, медленные действия, словно новорождённый медвежонок. — И? — …Что «и»? — хлопает глазами ребёнок, всё крепче сжимая в руках грязную, покрытую мхом палку, пока этот огромный мужчина смотрит на него сверху вниз с поднятой бровью. — Ну что ты хочешь этим показать? Ты, мол, такой опасный? Поверь, мне все равно на тебя, — хмурится демон, слегка щурясь от недовольства, а белые блики от луны сверкают в его глазах, как в драгоценном камне. — Я самурай! И убью тебя даже палкой! — топает ножкой малыш, на что демон с начала молчит. — …. — Ты смеешься надо мной?!— вскрикивает Чуя, слыша сдавленный смех от незнакомца. Он низок, и это сразу навеивает воспоминания о смехе отца перед гостями. Этот смех странный. — Вас там, в деревне, совсем ничему не учат??— со смехом выдавливает из себя рогатый, опираясь на стоящее рядом дерево. — Я демон! А демонов не убить, прости, Ками-сама, палкой! Как такому мелкому “самураю” пришло в голову такое глупое предположение? Всё же ты глуп! — Тогда я позову родителей и сожгу тебя! — топает ногами ребёнок, краснея от злости. — Милости прошу! Вот только сможешь ли ты выбраться, не оказавшись завтраком для местных жителей? Ведь такие, как ты, не оказываются в этой части леса, зная дорогу домой. — с ухмылкой щурится демон, наклонившись к Накахаре и вздёргивая его нос. Мужчина проходит за спину ребёнка, стремясь к большому озеру. Над ним не склонялись деревья, как над рекой Тамаши. Над ней редко был туман, а светлячки по вечерам освещали прекрасную водную гладь, что медленно текла, создавая шум. Здесь же чистое озеро, в котором в свете луны карпы, словно дети, играют в салки. Рябь расходится от мест, где рыбы показываются из-под воды, а после исчезают, когда голубоватый свет подплывает к краю вод. Ребёнок смотрит, как демон плавно усаживается у воды и достаёт из рукава сухую на вид булочку и отрывает от неё маленький кусок, что перетирает в руке и после сыпет на воду. Цветные рыбёшки тут же подплывают, ловя перетёртые хлебные крошки. И он не похож на того, кто собирается его убить и набить брюхо его нежной самурайской плотью. По крайней мере пока кормит рыб. — Ты не собираешься съесть меня? — тихо вопрошает мальчик, сжимая в руках палку. —Съесть? Так вот что люд выдумал. — с неким презрением и непонятным Накахаре тоном тянет мужчина. — Поверь, ягнёнок, мало кто из демонов ест людей. Люди мерзкие на вкус. — медленно объясняет он, не отрывая взгляд от воды. И тогда в его голосе слышится недовольство и усталость. Прям как у отца по вечерам! Может он и не так плох? Чуя бросает взгляд на палку и слегка хмурится, вновь шмыгая носом. Этот демон выглядит достаточно спокойным и не как на картинках в книжках. Обычно они страшные и, по преданиям, ужасно вонючие или же неопрятные, но этот… От него не воняет, скорее уж пахнет чем-то приятным, как сам лес. Он опрятен и на его кимоно даже воротник уложен идеально! Даже как-то неловко, что после прогулки по лесу ребёнок выглядит хуже: его одежда запачкана, на лице следы от того, как он грязными руками утирал щёки, а губы все покусанные. Матушка, увидев его, посмеялась бы и с присущей ей нежностью отругала бы его, либо же кинула усталый, совершенно отрешённый взгляд и разочарованно помотала головой. Про отца даже думать страшно. Палка из рук летит в кусты. Мальчик отряхивает руки и медленно подходит к демону, оглядываясь по сторонам, словно совершая преступление. — Я Чуя. — решительно и громко заявляет он, встав у берега к демону лицом и поставив руки в боки. — Поздравляю, ягнёнок. Иди, сгинь уже. — усмехается демон, лишь после недовольно цокая на то, что рыбы расплылись от шума, шлёпнув своими цветными хвостами по водной глади. — Я Чуя, — ещё раз с нажимом заявляет ребёнок, сжав руками края одежды, —я не ягнёнок. И никуда я не пойду! Отведи меня домой. Если изначально лесной житель выглядел отстранённо, то теперь он раскрыл глаза и глянул на ребёнка, сразу выгибая одну бровь. Глупое дитя последовало за самой смертью, а после с таким гордым и надменным видом указывает ему, что делать. Никто за сотни лет не совершал такого. И не совершил бы, если бы не мальчик с огненными волосами и горящим голубым взглядом. — Я? С чего это мне тебя отводить куда-то, ягнёнок? — щёлкнув пальцами булочка из рук исчезает, а голубые огни разлетаются по цветочному полю вокруг них, по большей части стремясь к изогнутому дереву чуть поодаль от озера. Они огибают ствол и ложатся на нём в узоре каких-то красивых линий. — Потому что я твой господин! Эти леса, деревня и даже ты принадлежишь мне! И я не ягнёнок, глупое ты существо! Ах, какая же гордость в тот момент переполняла Чую. Он, сын Кэнсукэ Накахары, высказал слова отца, что подсмотрел из-за ширмы в зале для приёма гостей. Старший Накахара долго слушал неизвестных людей, подпирая голову рукой, словно каждое слово наливало его голову свинцом. А после встал и чётко, с присущей ему холодностью и величием, произнёс: «Я ваш господин. Эта деревня, этот дом, эта еда перед вами — всё принадлежит мне, как и ваши никчёмные души.». И ведь тогда его испугались, послушали и низко склонили головы, не смея даже взгляд кинуть на их господина. Только вот демон на это лишь больше выгибает бровь и вновь заливается смехом, буквально валясь на траву. Его щёки вспыхивают от столь ярких эмоций и того, как от травы веет вечерним холодом. — Какой грозный! Ох, господин, так господин! — громче заливается смехом мужчина и закрывает руками с длинными ногтями лицо. — Нашёл, кому приказывать! Иди давай отсюда. Это мой дом, и лишь я тут хозяин, — усмехается под конец демон, хитро глядя на растерянного ребёнка, — а не уйдёшь, так я тебя сожру. Чуя сжимает руки вдоль тела и, сжав губы, сразу убегает в сторону леса с недовольными звуками, похожими на рычание львёнка. А демон смотрит в след, закатывая глаза и садится, опуская взор в воду. В водной глади отражается светлое лицо с оставшейся на губах усмешкой. Но зеркало быстро портят карпы, подплывающие к тихому берегу, ожидая еды. Что ж, бывают же странные дни. Гостей у него всегда было мало и на то было много причин и каждая хуже предыдущей. Детей среди гостей было и того меньше. Хотя, кажется, пол сотни лет назад была одна девочка, что заблудилась в лесу, но увидев демона в окружение голубых огней, она сразу закричала и убежала, спасая свою жизнь, что вскоре оборвал дикий лесной зверь. К её разобранному телу его привели парящие души, которые служили ему помощниками. Тогда в мёртвом сердце ничего не дрогнуло. Он долго смотрел на тело и еле тлеющую душу после долгих раздумий, всё же принимая её в свои ряды. Один маленький огонёк подлетает прямо к белому, как снег лицу и застывает на месте. Огонь слегка дрожит от потоков воздуха, но даже в этой тишине и неспособности что-либо сказать огонёк словно недоволен. Полыхающее пламя слабо, но укор так и читается в этом мгновение. — То, что ты умер в лесу — твоя вина. Если он такой же глупец, то я даже подходить к телу не буду. Напомнить, каким нытиком ты был? — прикрывает глаза мужчина, на что огонёк разгорается чуть ярче, а его пламя своим холодом заставляет щуриться. Мёртвое уже не способно чувствовать ужасы жары или мороза, но всё же эта прохлада раздражает. — Ты всё время боялся меня, так чего ж так лезешь из-за мальчонки? Что, жалко стало? — а огонь лишь слегка угасает и дрожит, всё ещё посылая хозяину своё недовольство. — Сам спасай его, я не нянька для спиногрызов. Свет за закрытыми глазами всё ещё мягко сияет, но вскоре медленно пропадает. Огонёк парит меж спящих цветов, а после под покосившимся деревом, пролетая меж веток и кустов, лишь бы нагнать мальчика, что так быстро ушёл в эту непроглядную темноту. Летая из стороны в сторону и мерцая, огонёк выглядел обеспокоенным. Вероятно, огонь не может чувствовать что-либо, но иногда, смотря на неживые объекты, кажется, что они чувствуют всё так же, как люди. А ведь этот огонёк был когда-то живым. Когда-то он был… девочкой? Сбежавшей от родителей во время странствия. У неё в воспоминаниях короткие волосы, похожие на волосы этого мальчика. А храбрости или глупости, по словам родителей, хватало, чтобы подбежать к самому императору и сказать что-то столь неприлично, что всю семью бы сразу казнили. Своё имя она не помнит, но помнит ощущение страха перед смертью и желание вернуться к матери с отцом. Этот Чуя так похож на неё. Но у него есть тело, есть жизнь и будущее. Есть всё то, чего огонёк лишён. Пыхтения и всхлипы доносятся откуда-то из-за кустов, и огонь быстро парит в сторону звуков, где находит ребёнка в грязи, на земле. Его глаза по цвету ужасно похожи на цвет самого огня, но сейчас они все покраснели, а большие капли слёз катились по пухлым щекам. Это не может вызывать чувств в неживой душе, но даже так огонёк взволнованно вспыхивает, подлетая ближе. А мальчик замирает, сразу вглядываясь в огонь. Голубые огни —мёртвые души, не способные согреть. Они горят ледяным пламенем, что способен оставить ожёг не хуже, чем обычное пламя. Мёртвое не способно согреть живое, но детский взгляд наполняется слепым доверием и надеждой. Чуя смотрит на огонь, что мягко колышется на ветру, и после переводит взгляд на свои ноги. Его лодыжка застряла в изогнутом корне, а кожу разодрало, оставив небольшие ранки. И огонёк приближается, словно желая помочь. Но мёртвое на то и мёртвое. Огонь — всего лишь душа, что держится в миру своими желаниями у него нет твёрдой оболочки. И ведь даже корень не сжечь! Слишком толстый и влажный из-за земли, а он один. Но Чуя уже не смеет плакать, он смотрит на огонь у своей ноги и хлюпает носом, утирая более чистой частью рукава глаза. — Зачем ты тут? — шепчет он, глядя на огонёк, что на вопрос чуть разгорелся и стал двигаться, словно ходит туда-сюда и объясняет что-то. — Я не понимаю тебя… В детских глазах застыла жалость. Чуя не мог слышать огонь так, как это делал демон на поляне. Хочется услышать, что хочет сказать душа, но в итоге в тишине откликается лишь треск пламя. И он отводит взгляд на ногу, долго смотря на неё в голубом свете. Видимо всю ночь он проведёт так с огоньком и застрявшей ногой. Не самый худший вариант из возможных. Но из глубин леса слышатся шорохи. Они подбираются ближе, и из кустов вдали появляются несколько силуэтов животных. У них заострены уши и горят глаза, а рычание заставляет кровь в жилах стынуть. В темноте не разглядеть, но кажется, у животных огромные пасти, полные клыков и силы, чтобы перегрызть детское горло. Это волки. Дикие твари, желающие разорвать твоё тело на мелкие куски. Те, из-за кого взрослые недовольно цокали по вечерам, услышав вой. Когда-то отец говорил, что они с сыном пойдут охотиться на волков, когда мальчику стукнет тринадцать. Слёзы вновь собираются в детских глазах, а тело начинает дрожать. Его съедят! Вот прямо тут съедят! А ведь родители предупреждали, что детям нельзя ходить в лес одним. Что дикие твари так и мечтают полакомиться свежей плотью. И Чуя не слушал, думая, что это сказки для малышей. Что он взрослый и самостоятельный, и никакие демоны из сказок не тронут его. Но жизнь куда страшнее сказок. Волки куда более бесчувственные, чем демоны. Ох, как же он хочет к семье! К горячо любимой матушке, к холодному отцу, сестричке Кёке, что предпочитает молчать, а также старшей сестре Коё, которая со всей своей строгостью ругала брата, но никогда не сдавала перед родителями. Правда это будет последнее, что сможет понять ребёнок. Сколько же всего сделала его семья! Кёка хоть и была ближе к младшему Накахаре по возрасту, но ближе ему была старшая сестрица. Она хранила каждый его секрет с такой серьёзностью, словно слова ребёнка и в правду что-то значат. Кёка же всегда была лучшей в прятках. Они часто выбегали в сад играть вместе, и Чую всегда находили очень быстро. Но как бы он не дулся на нечестную игру, сестра всегда объясняла, что его волосы такие яркие, что не заметить его невозможно. А родители… Они так сильно его любили. Жалость заставляет слёзы потечь по порозовевшим щекам. Страшно. Огонёк рядом дрожит, словно сам ещё жив и сидит на месте ребенка, которого не могут спасти взрослые. Малыш умрёт, будучи совсем не виновным в своей глупости, из-за которой попал сюда. Вот будь у огонька осязаемая оболочка… он бы помог мальчику! Но сейчас он лишь дрожит на месте. Животные в последний раз светят глазами, набрасываясь на ребёнка. Чуя жмурится, громко закричав, а огонёк ярко вспыхивает, словно стараясь прокричать так же, как живой человек. Но вместо боли от укусов и оторванной плоти чувствуется лёгкая прохлада, а с ней слышится скулёж животных, падающих на землю. — Я ненавижу детей, — цедит мужской голос в темноте. Он пропитан недовольством, но множество огней начинают загораться вокруг и освещать лицо с ухмылкой, что смотрит на убегающих животных. Замерев на месте, Чуя хлопает огромными глазами, пока огни подлетают к корню дерева и осторожно сжигают его, освобождая ногу ребёнка. Их огонь всё также холоден, но он не касается кожи, лишь обдувая рану морозном. Его спас демон. Тот, о ком говорят, как о враге человечестве. Тот, кто прямо сейчас кажется самым сильным в этом мире. Голубые глаза сверкают от огней, летающих вокруг, когда демон подходит и присаживается на корточки, протягивая руку к ране на ноге мальчика. Накахара даже не успевает отдёрнуть ногу к себе, как холодная рука сжимает лодыжку, подтягивая к себе и осматривая. — Отпусти! — вскрикивает мальчик и недоволен хнычет. Чужие руки оковами сжимают ногу, а от холода рук мужчины по телу ползут мурашки. — Не ори, тупица. — огладив большим пальцем ранку, что вызвало болезненный звук от ребёнка, демон достал фляжку и стал лить на рану жидкость с едким запахом. Жидкость не имела цвета, а вот фляжка выглядела очень интересно. Таких Чуя ещё не видел в деревне не у кого! — Спасибо скажи, невежа. —Ай-яй! Что ты делаешь? — продолжает стенать и хныкать ребёнок, стараясь подтянуть к себе ногу, но его слишком крепко держат и поливают этой жижей, что очень щиплет рану. — Больно! — Обрабатываю твою ногу. А ты хочешь лишиться её, видимо, раз так пинаешься! — недовольно вскрикнув от второй ноги мальчика, что угодила ему прямо по носу, он зажмурился. — Люди —неблагодарные твари. — Сам ты... эта… — запинается Накахара, стараясь понять смысл этого слова. Он слышал его от родителей и горожан, но что такое «тварь», он так и не смог понять. Но, видимо, это ругательство. —Тварь? — поднимает бровь демон. — Тварь! — подтянув к груди ногу, Чуя осмотрел красные борозды, что слегка сочились кровью. От такого зрелища на глазах вновь появлялись слёзы, которые он старается утереть. — Да не реви ты. — демон отряхивает кимоно и встаёт, осматривая кроху у своих ног. Голубые огни парят вокруг ребёнка. Они тихонько колышутся от ветра и пусть не могут сказать, но каждый словно проявляет интерес к ребёнку. Некоторые огоньки подлетают и плавно облетают дитя, а некоторые без страха подлетают и словно вглядываются в заплаканное личико. Некоторые огоньки подлетают к его голове, желая погладить волосы дитя, как заботливые родители, но демон на это взмахивает рукой, что позволяет разогнать любопытные огоньки. —Всё, прекращаем этот досмотр, — усмехается мужчина и поднимает Накахару на руки. Малыш по ощущениям достаточно тяжёлый, что вызывает недовольные кряхтения и фырчанья от нечисти. Маленькие огни разлетаются в стороны, словно бабочки. Они не летят быстро, а словно расходятся в стороны. Чуя почти слышит от них: «Ладно-ладно. Хорошо. Уже уходим!». И ребёнок в чужих руках с интересом смотрит на это шоу, даже забывая, что он с незнакомцем, у которого, между прочим, есть рога, и его нога всё ещё ранена и щиплет. И стоит демону пойти вглубь леса, оставляя приспешников позади, Чуя тянется за его плечо, желая поглядеть на малышей ещё чуток. — Сиди смирно. — Я не слушаю незнакомцев. — заявляет малыш, всё же приняв удобное для отслеживания положение. А взрослый лишь закатывает глаза. Этот ребёнок — одна большая проблема, свалившаяся как снег на голову. Он не слушает. Пытался угрожать и храбриться перед тем, кто выше него раз в пять! И как после этого не смеяться в голос? Ещё и это заявление про незнакомца! А ведь был прекрасный день. Планы на вечер были приятны и многообещающи… — Я Дазай Осаму. Считай познакомились. А теперь сиди смирно или я выброшу тебя в канаву. — голос Дазая бархатен. Он говорит каждое слово с ухмылкой на губах, словно всё в мире ему по плечу и это игривое настроение передаётся в словах. Услышав имя, ребёнок хмыкает. Он никогда не слышал такого имени в своей деревни. Возможно демон приезжий, а может он слишком стар для маленького Чуи, чтобы тот знал такие имена. А имеет ли оно значение? Вот была у них старушка, что жила когда-то у реки, и звали её Аисуи. Так в имени её использовались иероглифы «любовь» и «спать»! И ведь она вправду любила спать. Хотя у многих в имена нет ничего такого. Но даже эти мысли улетучиваются, когда взгляд вновь цепляется за голубые души. Они все слетаются, что выглядит волшебно. Пару огней летят вперёд, освещая каменную тропинку, а остальные заинтересованно сияют позади, словно тянясь к ребёнку. Но такое внимание и улыбка, что появляется на губах Чуи, заставляет все огни вздрогнуть, как от холода и начать красиво разлетаться и слетаться, словно показывая представление. От каждого удивленного взгляда огни загорались ярче и меняли траекторию полёта, создавая огненное шоу для восторженного зрителя. И Чуя, правда, наблюдал. Его сердце дрожало от восторга, а глаза становились всё шире. Никогда в их деревне не было таких представлений с огнём. Когда-то его родители водили его на праздник, где один седой мужчина танцевал с факелами и даже дышал пламенем, но это не оставило такого восторга. Даже наоборот, это было слегка жутко и неумело, от чего сердце дрожало и молило увести оттуда молодого господина. Ему даже сон плохой приснился, где он дышал огнём! Восторгаться красотой можно бесконечно, но усталость так и накрывает, утаскивая в свои нежные объятия. И ребёнок, чей организм так слаб после страхов и потрясений, засыпает, наблюдая, как огни вновь и вновь рисуют неведомые узоры в воздухе средь веток деревьев. Как бы страшно не было, как бы не рыдал Чуя и как бы не думал о смерти, сейчас в груди приятный и нежный осадок. Так раньше засыпалось у матери на руках: словно ничего и никогда его не тронет.